Цветы для мертвеца

      Если бы среди студентов проводили опрос на тему того, где готовили лучший кофе в районе Кванак, то они бы подумали об одном и том же, но вслух сказали:       — Кажется, в названии было что-то с кроликом…       — «Мун-что-то-там»…       — «Moon Rabbit Café». Да уж, кофе у них отличный, но вот с названием беда…       Кафе располагалось в одном из переулков на Шаросу-гиль, неподалёку от станции метро «Сеульский национальный университет». Уютное заведение, спрятанное в тени оживлённых улиц, не бросалось в глаза, словно и не хотело привлекать к себе лишнего внимания. Только аккуратная деревянная вывеска с белым кроликом, сидящим на полумесяце, приковывала взгляды проходивших мимо горожан.       Над дверью висел старый колокольчик, издававший мягкий перезвон всякий раз, когда кто-то заходил внутрь. У входа: парочка летних столиков с навесом, горшки с розовыми камелиями, припаркованный велосипед и меню, расписанное на меловой доске.       Внутри царил приятный полумрак, пахло обжаренными кофейными зёрнами и совсем немного корицей и цитрусом. А ещё — книгами. Они стояли на полках в окружении маленьких декоративных кроликов, которых разрешалось брать себе на память за символическую доплату к кофе.       Книги, конечно, не продавались, но читать в кафе позволяли сколько угодно. Свою библиотеку хозяин заведения необычайно ценил и периодически пополнял. Помимо корейской прозы и лирики, там высились плотные томики зарубежных классиков, а для детей стояли комиксы.       — Мне, пожалуйста, холодный американо.       — А мне фраппе.       Ян Чонин улыбнулся, и его глаза стали похожи на два полумесяца. Он кивнул двум девушкам, приняв их заказ, и добавил:       — Скоро будет готово. Подождите немного.       Утром у дверей его кафе всегда скапливалось огромное количество людей. В основном, студенты из Сеульского университета, сонные и замученные учёбой. По вечерам они тоже приходили, занимали крайние столики в углу, потягивали сладкий латте и с сосредоточенным видом утыкались носом в ноутбуки. Иногда сидели так чуть ли не до закрытия, из-за чего Чонину приходилось тактично напоминать им о времени.       Но, несмотря на это, наблюдать за ними было… забавно. Люди, суетливые и вечно чем-то увлечённые, невольно притягивали взгляд. Когда твоя жизнь — это песчинки, стремительно утекающие сквозь пальцы, успеть хочется многое.       — Прошу, холодный американо. С вас две тысячи вон. За фраппе к оплате три тысячи пятьсот вон.       Терминал послушно пикнул, оповещая об оплате, и на входе в очередной раз за утро зазвенел колокольчик. И звенел так ещё долго, пока в один момент, наконец, не стих. Чонин устало вздохнул, переводя дух. Он взглянул на часы, с удивлением подумав, что в суете и хлопотах не заметил, как перевалило за полдень. На какое-то время поток посетителей прекратился, но ближе к вечеру они непременно нагрянут вновь. Следовало передохнуть перед вторым раундом.       Чонин, хоть и числился владельцем кафе, по большой части выполнял роль основного и единственного баристы. Ему такая работа нравилась, и отказываться от неё не хотелось. Он тогда попросту зачахнет от скуки.       — Сонбэ, — позвала его официантка Кан Хёри. Она работала у него последние пару месяцев. Девочка оказалась смекалистая и шустрая, хорошо зарекомендовала себя. — Тот парень так ничего и не заказал. Вид у него жуткий… даже не знаю, как подступиться. Может, выгоните его?       Чонин удивлённо моргнул, не сразу сообразив.       — Какой парень?       Кан Хёри махнула подносом в сторону бежевого дивана у столика рядом с окном. Среди опустевшего зала остался лишь один человек. Ян Чонин видел только его затылок, копну тёмных волос и краешек чёрной атласной рубашки. Лица он разглядеть не мог, но сердце у него от узнавания в тот же миг сжалось до размеров вишнёвой косточки, а после заколотилось с удвоенной силой, подскочив к горлу. До чего забавно, подумалось Чонину. Вроде бы бессмертное существо, а волнуется почти как человек. Даже сердце стучит точно также.       Он сжал в руках мерную ложку, да так, что та болезненно заскрипела, словно намеревалась треснуть на куски. Чонин спешно отложил её в сторону и спрятал дрожащие пальцы за спину. Он натянуто улыбнулся Хёри:       — Пусть сидит. Надоест — сам уйдёт. А ты с остальными сходи и пообедай спокойно, пока других посетителей нет.       Кан Хёри послушно кивнула и удалилась в каморку для персонала, откуда в скором времени донёсся звонкий женских смех и стук столовых приборов. Чонин остался за стойкой баристы, принявшись протирать чашки и приводить в порядок кофемашину. Когда на рабочем месте воцарилась идеальная чистота, он, не имея представления, куда себя деть, добрался до столиков в зале. Смахнул крошки, перемыл всё дочиста и даже поменял нетронутые салфетки на новые. Просто чтобы было. Ему нравилась чистота и уют.       Но тот злосчастный стол у окна Ян Чонин трижды обошёл стороной. А мужчина так и не сдвинулся с места, сидел, словно приклеенный. Головы в его сторону даже не повернул, но Чонин знал — тот всё видел, знал и слышал. Даже то, как у него сердце от волнения билось о рёбра.       Настенные часы, тем временем, ознаменовали начало четвёртого.       «Уходи уже. Убирайся отсюда», — с негодованием думал Чонин, делая бессмысленные каракули в блокноте с намётками нового меню.       Он подумывал добавить авторские напитки в перечень, но мог лишь бестолково переписывать ингредиенты, зачёркивать, а после писать снова. Всё, чем была забита его голова, так это безмолвным посетителем за столиком у окна. Прошло столько лет с тех пор, как он в последний раз видел этого безумца, и уповал на то, что судьба не сведёт их вновь. Но, по всей видимости, красная нить связала их намертво, из-за чего снова и снова притягивала друг к другу, упрямо подталкивая к неизбежному.       Ян Чонин остерегался того хаоса, в который могла превратиться его тихая жизнь среди людей. Пусть она и была шита белыми нитками. Иногда Чонин даже забывал о том, что сам являлся лишь тенью человечности, чудом уцелевшим осколком сотен прожитых лет. Притворяясь смертным, он жил вполне себе неплохо. Держал маленькую кофейню, имел скромную, но вполне презентабельную квартирку в неплохом районе Сеула и раз в месяц закупался новыми книгами в магазине напротив дома.       Обычная жизнь почти обычного человека. Так ему хотелось о себе думать.       Если не мучить себя мыслями о собственной природе слишком часто — о ней можно благополучно забыть. У Чонина на это ушло больше сотни лет, срок, превышающий тот, что отмерен простым людям. И сейчас это мнимое равновесие находилось в шатком положении.       Ян Чонин, впившись глазами в проклятый затылок, снова с яростью подумал: «Да убирайся уже отсюда!». Но тот не шелохнулся, а над дверью вновь зазвенел колокольчик. Посетители, один за другим, потекли в кафе, словно вода, выливающаяся из раковины. Работа всегда отвлекала от навязчивых мыслей, и Чонин был рад этому. Он надеялся, что людей будет как можно больше. Может, тому назойливому дураку, в конце концов, станет неприятно находиться в шумной толпе, и он уйдёт, презрительно кривя нос.       — Ваш ванильный раф, прошу. Можете оплачивать…       Последний клиент, довольно прихлёбывая свой кофе и держа в руке пакет с готовой едой, благополучно скрылся за дверью. Часы, отбившие десятый час, тактично напомнили о том, что пора готовиться к закрытию. За окном, тем временем, растекались яркие неоновые огни ночного Сеула, прорезавшие тьму вспышками вывесок и фонарей.       Чонин взглянул на официантов. День выдался тяжёлый, и те выглядели хуже, чем студенты в преддверии сессионных экзаменов. Кан Хёри рухнула на стойку баристы лицом вниз, не имея сил даже поднять голову. Он, будучи добросердечным начальником, спросил у неё с усмешкой:       — Решила заночевать прямо здесь?       Хёри невнятно пробубнила себе что-то под нос, явно не исключая подобной возможности. Другие сотрудники выглядели ничуть не лучше. Чонин, глянув на время, милостиво позволил им начать собираться по домам.       — Я побуду до закрытия. Если вдруг кто-то придёт, сделаю всё сам. Можете идти отдыхать. И спасибо за работу!       — Сонбэ, — в тот же миг «ожила» Хёри. Она уставилась на него сияющими глазами и показала большой палец. — Вы лучший начальник из тех, кого я знала!       — Это кафе — твоё первое место работы, — невозмутимо заметил Чонин, отчётливо помня строчки в её резюме. — Так что не подлизывайся.       Девушка нарочито обиженно надулась и соскочила с высокого стула. Её глаза вдруг расширились от удивления, и она бесцеремонно дёрнула Чонина за краешек рубашки.       — Сонбэ… тот чудак всё ещё сидит.       Он проследил за её взглядом и, не сдержавшись, выругался. И впрямь, сидит. Всё тот же затылок и краешек атласной рубашки. Целый день здесь провёл, так ничего и не заказав. Сумасшедший ублюдок, иного слова и не подобрать!       Ян Чонин намеревался игнорировать его до последнего, спокойно дожидаясь мгновения, когда чужое терпение лопнет, подобно старой трубе. Но, как только последний официант, попрощавшись, покинул кафе, не выдержал он сам. Вскипятив чайник, он добавил две столовые ложки измельченных плодов зизифуса в чашку, а после залил их кипятком. Пока чай настаивался, он навёл порядок в зале и вернул недочитанные книги на полку. Затем, процедив жидкость, добавил в бокал немного мёда.       Приготовление напитка успокоило его, привело в порядок разбушевавшиеся чувства и смешавшиеся мысли. Чонин устало выдохнул. Какой смысл убегать от неминуемого? Схватив чашку, он аккуратно поставил её на край столика, к которому приблизился впервые за сегодняшний день.              — Зачем пришёл в кофейню, если не пьёшь кофе? — недовольно спросил Чонин и отвернулся, всё ещё не глядя в лицо. — Пей и уходи. Нам с тобой говорить не о чем.       Не успел он отойти, как его запястье перехватили цепкие холодные пальцы. Бан Чан взглянул на него снизу вверх чёрными, как мазут, глазами и скривил полные губы в намёке на усмешку. За минувшие годы он почти не изменился. Как и раньше, выглядел, словно холёный аристократ или сынок из семьи чеболей. Уникальное мастерство — в каждой эпохе жить так, чтобы ни в чём не нуждаться.       — Отпусти, — холодно процедил Чонин.       — Я отпущу, только сядь, — откликнулся Чан, но пальцы на запястье немного разжал. Словно боялся, что если стиснет сильнее, чужая рука рассыплется. — Мы давно не виделись, Чонин-а.       По меркам демонов, минуло не так уж и много лет, но Чонин не желал иронизировать на эту тему. Он изогнул губы в издевательской улыбке, прищурив глаза, и согласился:       — И правда… Кажется, с 1952.       Выдернув руку, он уселся на диван с другой стороны стола, словно намеренно пытался провести между ними границу. Чан ни слова против не сказал. Он с трудом отвёл глаза от лица Чонина и взглянул на чай из зизифуса, стоящий перед ним. Пряный, медовый аромат знакомо забился в ноздри и просочился в изъеденную дырами память, вытаскивая наружу воспоминания, которыми он жил последние несколько десятков лет. Кажется, последний раз Бан Чан пил этот чай, сделанный руками Чонина, зимой в далёком 1938-м году… Но вкус он помнил до сих пор.       — В вашем меню нет чая из зизифуса, — заметил Чан.       — Да, его там нет. Считай это моим подарком, за счёт заведения. Пей и проваливай.       Бан Чан, сделав глоток, с мягкой улыбкой поинтересовался:       — Тебе так хочется поскорее от меня избавиться?       Ян Чонин дёрнул бровью в ответ на этот бестолковый вопрос. В конце концов, он весьма прямо озвучил свою позицию с самого начала. И если ему потребуется повторить эти слова тысячу раз, чтобы до собеседника, наконец, дошло, он на это вполне готов.       — Да, — честно ответил Чонин. — Твоё присутствие здесь ощущается хуже, чем рыбья кость в горле. Тогда, в 1952-м, я сказал тебе всё, что хотел. Я совсем не желаю иметь с тобой ничего общего. Поэтому не знаю, чего ты ждёшь от меня сейчас. К слову… как ты меня нашёл?       Чан, сделав глоток чая, невозмутимо признался:       — Это было несложно. Информаторы в это время берут дорого, но работают оперативно. Да и я… давно всё узнал. Просто, — он с тенью неловкости прокашлялся. — Просто прийти решил только сегодня.       Подобный ответ Чонина ничуть не удивил, он предполагал, что так будет. Однако до тех пор, пока спокойный ритм его существования оставался в равновесии, готов был закрывать на это глаза.       Бан Чан замолк, но его чёрные глаза продолжали скользить по лицу Чонина, словно ощупывали кожу по миллиметру. Руками прикасаться ему не позволяли, но про любование ничего не говорили. Чонин, в свою очередь, милосердно позволял этому происходить, но сам старательно избегал прямого зрительного контакта. Голова напоминала опустевший котелок, из которого выгребли последнее, что было. Между ними лежали столетия обид, взаимных упрёков, ненависти, тоски, любви и противоречий. Но сейчас, встретившись спустя столько лет, он не мог найти в себе нужных слов.       Впрочем, пожалуй, ему было что спросить. Но вопросы были столь человеческими и наивными, что задавать их бессмертному демону казалось неудачной шуткой. Как он жил последние десятилетия? Всё ли у него хорошо? Скучал ли Чан эти годы, как скучал Чонин?       Хотя нет. Последний вопрос следовало оставить при себе. Как и все остальные до него.       — И тебя устраивает такая жизнь?       Чонин, вынырнув из задумчивости, с настороженностью взглянул на Бан Чана. Чашка перед ним почти опустела, но он продолжал сжимать её обеими руками, поглаживая гладкий фарфор, словно в надежде сохранить крупицы растворяющегося тепла.       — «Такая жизнь»? — переспросил Чонин, криво улыбнувшись. — У меня вполне неплохая жизнь. Как видишь, не бедствую. Да и ты, судя по всему, живёшь вполне неплохо. Часы-то на запястье, как погляжу, брендовые. Так и не избавился от своей тяги к роскоши…       — Чонин. Я хочу вернуть всё. Хочу, чтобы всё стало как раньше.       «Как раньше». Чонин замер и почувствовал, как похолодели его руки, а к горлу подступила горечь. Он попытался вспомнить, как выглядело и звучало их «раньше». Ему вспомнились дикие годы позднего Чосона, жестокие времена Японской оккупации, Корейская война…       Почти в каждой из этих эпох Бан Чан был рядом с ним. Демоны — убеждённые индивидуалисты, у них нет потребности держаться вместе, стекаясь в группы. Но они всегда следовали друг за другом, словно между ними и впрямь протянулась тонкая алая ниточка.       В какой же момент прошлого эта судьбоносная связь превратилась в проклятие для них обоих?