Забытая Звезда - Экстра - Пять лет спустя

Привет всем! Я хотела поделится своими новостями :). После того, как я дописала книгу об Артуре и Энзо мне захотелось написать новую книгу в сложном для себя жанре — гетеро :). Но работая над ней у меня уже появились идеи для экстра глав, и после долгого обдумывания, я решила поделиться с вами. Знаю, что это немного странно, и обычно экстры выходят под конец написанного произведения, но я просто не могла не выложить свои наработки (так как основной роман будет писаться какое-то время). Вы так же можете прочитать эту работу с картинками на моем сайте - https://mysummerbubbles.wordpress.com Сразу же предупреждение, будут спойлеры, но если вам это не важно, милости прошу, наслаждайтесь!

***

Экстра. Пять лет спустя --- Первый осенний месяц выдался сухим, и в кабинет наместника Вея ветер заносил запах прелой листвы и дыма из кузниц нижнего города. Окно он не закрывал — душно. В Алькоре было душно последние пять лет, несмотря на сквозняки. Письмо принесли с утренней почтой. Небольшой свиток, опечатанный воском цвета индиго — цвет Таэрии. Вей узнал его сразу: он слишком хорошо помнил тот герб. Два скрещённых дубовых листа на фоне трёх звёзд. Когда-то, ещё при Ирене, этот герб украшал проект брачного договора для Миры. Тогда Таэрия была нужна им как союзник. Теперь — просто сосед, с которым никогда не было войны. Он взломал печать, прочитал. Молодой король Дарион, третий год как занявший престол после смерти отца, извещал наместника Алькора, что через две недели будет проезжать вдоль границы с малой свитой и желал бы засвидетельствовать своё почтение, если наместник окажет любезнПривет всем! Я хотела поделится своими новостями :). После того, как я дописала книгу об Артуре и Энзо мне захотелось написать новую книгу в сложном для себя жанре – гетеро :). Но работая над ней у меня уже появились идеи для экстра глав, и после долгого обдумывания, я решила поделиться с вами. Знаю, что это немного странно, и обычно экстры выходят под конец написанного произведения, но я просто не могла не выложить свои наработки (так как основной роман будет писаться какое-то время). Сразу же предупреждение, будут спойлеры, но если вам это не важно, милости прошу, наслаждайтесь!ость принять его. “Проезжает мимо. Просто ставит в известность.” Вей отложил свиток. Пальцы привычно нашарили в кармане тонкий металлический обруч — Венец Покоя, который он не надевал на голову ни разу с того мятежа. Просто носил с собой, как чётки. Он повертел кольцо в пальцах и убрал обратно. За пять лет он научился отделять наместника от того человека, который когда-то усыпил единственную женщину, которую любил, и взял её силу без спроса. Наместник сейчас думал: «Таэрия никогда не была нам врагом. Укрепление отношений — разумный шаг». А тот, другой, человек, подумал: «Мира. Ей двадцать один. Она сбежала от этого брака, когда была девочкой. Но мальчик, которого она боялась, теперь король. И, судя по слухам, неплохой король». Он вызвал секретаря. — Свяжись с посольством Таэрии. Сообщи, что я приму короля Дариона в летней резиденции у озера. Через четырнадцать дней. И найди Миру. Немедленно. Летняя резиденция была выбрана не случайно. Основной замок Алькора всё ещё носил следы былой роскоши Ирены — позолота, гобелены с сюжетами казней, тяжёлые люстры. Там трудно дышалось даже пять лет спустя. А летняя резиденция, выстроенная ещё при Альберте-старшем для охотничьих выездов, была проще: светлый камень, открытые галереи, сад, спускающийся к озеру, и огромные камины, в которых осенью пахло яблоневыми дровами. Вей распорядился обновить драпировки и вычистить конюшни. Ему хотелось, чтобы этот визит прошёл… тепло. Не парадно. Почти по-семейному. Или хотя бы не как политическая сделка. Мира пришла через час. Она вошла без стука — привилегия, которую Вей даровал только ей, и которой она не злоупотребляла. За пять лет она перестала сутулиться, но походка осталась лёгкой, почти бесшумной. Светлое платье — простой лён, ни одного украшения, только кристалл связи на тонкой цепочке, подаренный братом ещё в детстве. Она не снимала его даже после того, как узнала о Венце Покоя. Сказала тогда: «Этот кристалл — от того Вея, которого я любила. Тот Вей ещё живёт где-то внутри. Я подожду». И вот она стояла перед ним, разглядывая свиток на столе. — Таэрия, — произнесла она, даже не открывая печати. — Я узнала цвет. — Да. Король Дарион проезжает мимо. Я решил принять его здесь, в летней резиденции. Мира подняла глаза. За пять лет она научилась смотреть на брата прямо, не отводя взгляда. Это выбивало его из колеи до сих пор. — Ты хочешь, чтобы я была там. — Хочу, — Вей не стал лгать. — Он не мальчик, которого ты боялась в шестнадцать. Ему двадцать шесть, он три года правит один, и, по отзывам, справедливо. Я не прошу тебя выходить за него. Я прошу только… посмотреть. Просто познакомься заново. Мира молчала. Потом взяла свиток, повертела в пальцах. — Помню, как тряслась перед пиром, на котором нас должны были объявить. А его я даже не видела ни разу. Только портрет. Знаешь, что на портрете ему было четырнадцать? Худой мальчик с ушами. — Теперь, говорят, уши меньше, — сухо сказал Вей. Мира фыркнула. Это был хороший знак. — Ладно. Я поговорю с ним. Но если он окажется занудой, я уйду в сад и буду кидать камешки в озеро. — Договорились. Повисла пауза. Вей знал, что должен сказать ещё кое-что. Мира, кажется, тоже знала. — Ты хочешь пригласить их, — тихо произнесла она. — Селин и Элиана. — Да. — Сам не напишешь. — Не смогу, — признал он. — Я не писал ей пять лет. Я смотрел, — он бросил взгляд на стену, где в раме тускло мерцало всевидящее око, древний артефакт, позволяющий видеть далёкие земли. Почти всё время он был закрыт бархатной шторкой. — Но не писал. Мира подошла ближе и положила ладонь на его руку. — Я напишу. Но решение будет за ней. И за Элианом. — Я знаю. И Мира написала. Письмо ушло через точку силы — старый портал на стройке культурного центра, который когда-то обнаружила Селин. Пять лет Элиан и Селин жили в мире без магии, вернувшись в тот самый городок у реки. Они не прятались, но и не искали контактов с Алькором. Раз в год Мира присылала короткое сообщение — как дела, живы ли. Селин отвечала парой строк. Ни Вей, ни Элиан в этой переписке не участвовали. Теперь Мира писала больше: о предстоящем визите, о том, что всё будет скромно, в летней резиденции, никакой помпезности. «Я знаю, ты не любишь Алькор, — писала она. — Но я была бы рада тебя увидеть. Просто увидеть. Никаких обязательств. И ему, — Мира не уточняла кому, — тоже было бы… важно. Но ты ничего не должна». Селин держала письмо в руках на веранде их дома в Бассано-дель-Граппа. Солнце садилось за холмы, и река Брента казалась оловянной. Элиан вышел из дома — босиком, в рубашке с закатанными рукавами, с полотенцем через плечо (он только что закончил тренировку в их маленькой школе фехтования, которую они открыли три года назад). Седины у него прибавилось только на висках, и шрамов на костяшках. — От Миры? — спросил он, заглядывая через плечо. — От Миры. Приглашает нас. В Алькор. Там будет какой-то приём, приезжает король Таэрии, тот самый, за которого её сватали. И… Вей тоже будет, разумеется. — Она помедлила. — Мира пишет, что он не осмелился пригласить нас сам. Элиан взял у неё письмо, пробежал глазами. Вернул. — Ну, поехали. — Он пожал плечами. — Что мы теряем? Селин подняла на него глаза. После ритуала пробуждения у неё осталась седая прядь у виска — тогда ей казалось, что это уродливо, а Элиан сказал: «Теперь ты похожа на грозу». За пять совместных лет он так и не научился говорить «люблю», но каждое утро варил ей кофе и проверял, заперта ли дверь, перед тем как она ложится спать. — Ты не боишься? — спросила она. — Чего? — Он чуть наклонил голову, и в этом жесте был весь Элиан — хищный, но расслабленный. — Что мне будет больно. Что ему будет больно. Что всё вскроется. — А оно закрылось? — Элиан сунул полотенце под мышку и взял её за подбородок, заставляя поднять лицо. — Пять лет мы живём с этим. Ты просыпаешься от кошмаров, он смотрит на тебя через чёртово око, я делаю вид, что не замечаю. Может, пора посмотреть друг другу в глаза и понять, что мы выжили. Все трое. Даже он. Селин слабо улыбнулась. — Ладно. Поехали. Но если всё пойдёт плохо, ты лично будешь виноват. Элиан усмехнулся: — Я привык. Летняя резиденция оказалась именно такой, какой её задумал когда-то старый Альберт: уютной, как стёртая монета. Двухэтажное здание из песчаника, увитое плющом, который к осени стал багряным. Широкая терраса спускалась к озеру, где вода стояла неподвижно, отражая небо цвета разбавленного молока. Внутри — натёртые до блеска полы, букеты сухоцветов в глиняных вазах, камины, в которых уже потрескивал огонь. Никаких тронных залов, никаких знамён Ирены (их сожгли пять лет назад). Только лёгкий запах воска и старого дерева. Король Дарион прибыл на закате, без фанфар. Он ехал верхом, без кареты, и свита его состояла из десятка всадников и одного советника — седого мужчины с умными глазами. Сам Дарион оказался высок, худощав, но не хрупок; тёмно-русые волосы стянуты в низкий хвост, одежда — добротная, но без вышивки золотом: тёмно-синий камзол, сапоги для верховой езды, ни одной драгоценности, кроме перстня с печаткой. Он спешился легко, оглядел фасад резиденции и сказал, обращаясь к вышедшему навстречу Вею: — Наместник. Благодарю за приём. Когда я проезжал здесь мальчиком, ваш отец показывал мне конюшни. Рад видеть, что они до сих пор в порядке. Вей коротко поклонился. — Ваше величество. Конюшни мы расширили. И добавили новую кровь — несколько таэрийских скакунов. Подарок вашего отца, который он сделал ещё до моего правления. Дарион улыбнулся — открыто, без придворной маски: — Значит, они послужили. Это хорошо. Вей украдкой выдохнул. Первый контакт прошёл легче, чем он ожидал. Молодой король не был ни напыщен, ни холоден. В нём чувствовалась та особая, наследственная уверенность, которая не нуждается в демонстрации силы. Он был похож на человека, который знает, кто он, и не боится этого. Вечером, перед балом, Мира стояла у окна в своей комнате, глядя, как на озере зажигаются первые фонарики — слуги развесили их вдоль берега. Платье ей подобрали скромное, цвета морской волны, с открытыми плечами и длинными рукавами. Волосы она уложила сама — просто заколола на затылке, без лент и диадем. Вей постучал и вошёл. — Ты готова? — Готова, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Он красивый. Я посмотрела из окна. — Это имеет значение? — Немного. — Она повернулась. — Если бы он оказался уродлив, это было бы несправедливо. Хотя бы красив. Вей почти улыбнулся. — Я слышал, как он говорил с конюхом о лошадях. Не свысока. Как равный. — Ты уже проникся симпатией, — заметила Мира. — Я проникся осторожным оптимизмом. — Он поправил манжет. — Иди. Он ждёт в малой гостиной перед залом. Я попросил, чтобы вас представили неформально. — Ты всё продумал, — вздохнула Мира. — Ладно. Пойдём. Но помни: если он начнёт говорить о политике, я уроню ему на колени вазу с сухоцветом. — Это будет дипломатический инцидент. — Я рискну. Селин и Элиан появились позже, когда первые танцы уже начались. Они пришли не через портал, а пешком от деревушки у озера, где оставили лошадей — Элиан настоял на «нормальном входе, без магических фокусов». Селин была в тёмно-зелёном, почти чёрном, простом платье; он — в неизменной свободной рубашке и без камзола, если не считать кожаного жилета. В руке он нёс бутылку итальянского вина. — Подарок, — сказал Элиан, вручая её ошарашенному слуге у входа. — Местное. Не магическое. Их появление заметили не сразу. В зале было тепло, горели свечи, небольшой оркестр в углу играл что-то медленное и незнакомое — алькорский вальс, переложенный для четырёх инструментов. Гостей было немного: несколько местных дворян, советники Вея, таэрийская свита. Вей стоял у камина с бокалом, когда увидел их. Селин вошла первой, на секунду замешкалась на пороге, оглядывая зал. Их взгляды встретились. Пять лет. Седая прядь у неё стала шире. Держалась она иначе — спокойнее, что ли. Или это просто контраст: раньше, когда она жила здесь, в Алькоре, она напоминала сжатую пружину, а теперь пружина разжалась где-то в итальянской провинции и больше не хотела сжиматься обратно. Элиан, стоящий за её плечом, поймал взгляд брата и кивнул — коротко, по-мужски. Вей ответил тем же. Это было их единственное приветствие за пять лет. Мира, заметившая Селин раньше брата, подбежала первой, обняла — искренне, крепко, как сестра, которой у неё никогда не было. — Ты приехала! Я так боялась, что ты откажешься! — Я тоже боялась, — честно ответила Селин. — Но вот мы здесь. И тут красиво. — Это потому что не в главном замке, — прошептала Мира. — Там до сих пор сквозит Иреной. А здесь… здесь дышится. Пока они говорили, король Дарион, оставив на минутку разговор с советником, приблизился к группе. Мира, почувствовав его приближение, чуть выпрямилась. — Леди Мира, — произнёс он, и голос у него был глубже, чем она ожидала, — я помню ваше имя с детства. И боялся вас не меньше, чем вы меня. — Вы? Боялись? — Мира приподняла бровь. — Мне было четырнадцать, а вы казались мне почти легендой — прекрасная принцесса Алькора, которую я должен заслужить. Я готовился к турниру. Серьёзно. — В его глазах заплясали смешинки. — Но турнир отменили из-за переворота, и я остался без подвига. — Значит, сегодня у вас второй шанс? — неожиданно для самой себя спросила Мира. Дарион улыбнулся: — Я бы сказал, сегодня — первый настоящий разговор. Без турниров. Просто танец? Мира бросила быстрый взгляд на Вея, стоявшего у камина. Он едва заметно наклонил голову. Она вложила руку в ладонь Дариона и позволила увести себя в центр зала. Элиан присвистнул тихонько: — А мальчишка-то вырос. Селин не ответила. Она смотрела, как Вей медленно, словно преодолевая гравитацию, отделился от камина и направился к ним. Каждое его движение было знакомым: скупой жест, прямая спина, пальцы, по привычке касающиеся кармана, где лежал Венец. — Селин. Элиан. — Он остановился в двух шагах. — Спасибо, что приехали. Селин сглотнула. — Мира написала. Мы не могли отказать. — Я рад, что не могли. — Он перевёл взгляд на Элиана. — Вино из вашего мира? Слуга доложил. — С северной Италии. Красное, сухое. Пей аккуратно, оно не магическое, но бьёт в голову, — ответил Элиан, и в его голосе не было вызова. Скорее — констатация факта. — Я с градациями осторожен, и я пробовал вина вашего мира— тихо сказал Вей. Это была почти шутка. Почти. Бал продолжался до полуночи, но был на удивление лёгким. Дарион танцевал с Мирой трижды, и в конце третьего танца она уже смеялась над какой-то его фразой. Вей наблюдал за ними с непроницаемым лицом, но пальцы перестали теребить карман. Селин и Элиан держались вместе, но она несколько раз ловила на себе взгляд Вея — не тяжёлый, не собственнический. Просто взгляд человека, который пять лет смотрел на тебя через стекло артефакта и впервые увидел вживую. Утро началось с тумана. Озеро лежало молочно-белое, и верхушки деревьев выступали из него, как острова. Конюхи подали лошадей к семи утра: Вею — гнедого, Дариону — таэрийского скакуна из тех самых «подаренных» кровей, Мире — смирную серую кобылу, а для Селин и Элиана подобрали спокойных меринов. Элиан, впрочем, быстро взобрался в седло и одобрительно похлопал коня по шее: — Хорош. Не боевой, но выносливый. — У нас тут не война, — заметил Вей. — Я заметил. — Элиан бросил взгляд на брата. — Хорошо, когда не война. Кавалькада выехала по тропе вдоль озера. Впереди ехали Дарион и Мира. Они оторвались ярдов на двадцать, и со спины было видно, как Мира время от времени поворачивается к королю, жестикулирует, а он наклоняется к ней, ловя каждое слово. Вей ехал чуть позади Селин и Элиана. Селин обернулась: — Ты специально пустил их вперёд? — Они не дети. Им нужно поговорить без моей тени. — Он помедлил. — И я хотел сказать тебе кое-что. Без свидетелей. Элиан напрягся в седле, но промолчал. Селин чуть придержала лошадь, поравнявшись с Вейем. — Я слушаю. — Я не прошу прощения. — Его голос был ровным, но очень тихим. — Потому что прощение — это когда ты хочешь, чтобы тебя отпустили. А я не хочу, чтобы меня отпускали. Я хочу, чтобы ты знала: я помню, что я сделал. Каждую ночь. Я использовал твою силу, пока ты спала. Я нарушил единственное, во что ты верила — что я не стану твоим врагом. Селин молчала. Лошади шли шагом, и копыта мягко стучали по влажной земле. — Пять лет я правил жёстко, — продолжал Вей. — Подавил три попытки переворота. Ввёл законы, которые ненавидят богатые. Ни разу не надел корону. Каждый день Мира напоминает мне, кем я был. И только одно я не мог сделать — перестать смотреть на тебя в око. Я знаю, это… жалко. Но это единственная нить, которая держит меня человеком. — Вей… — начала Селин. — Не надо. — Он впервые посмотрел ей прямо в глаза без защиты. — Я хочу, чтобы ты знала: я не сломлен. Я жив. Я делаю дело. И я рад, что ты приехала. Это всё. Он тронул поводья и отъехал вперёд, оставляя Селин позади. Элиан, ехавший сбоку, нагнал Вея не сразу. Сначала он дал ему несколько ярдов, потом поравнялся. — Ты сказал ей, — произнёс Элиан. — Да. — Хорошо. — Элиан помолчал. — Я не буду говорить, что прощаю тебя за то, что ты сделал. Но я понимаю. Я сам однажды убил не в бою. Понимаешь? Я убил Алаю своими руками, без суда. И Селин это знает. Мы все запятнаны. Просто ты ещё не нашёл способа жить с этим. Вей не ответил. — Твоя школа фехтования, — тихо сказал он после долгой паузы. — В ней учат проигрывать? — В первую очередь, — ответил Элиан. — Потому что в бою ты проигрываешь чаще, чем выигрываешь. Если жив. — Я, возможно, однажды приеду. Учиться. — Приезжай. У меня как раз не хватает мрачных типов. И впервые Вей почти улыбнулся. А впереди, на излучине озера, Дарион и Мира остановили лошадей. Туман рассеивался, и вода становилась прозрачной до самого дна, где лежали гладкие серые камни. Мира спрыгнула с лошади, подошла к воде и нагнулась, поднимая один камень — плоский, для «блинчиков». Дарион спешился следом. — Вы умеете? — спросила она, показывая камень. — Я вырос на озере, — ответил он. — Наша летняя резиденция стоит на воде. Я могу запустить «блинчик» до середины и обратно. — Хвастаетесь? — Проверяете? Она усмехнулась и швырнула камень. Тот подпрыгнул четыре раза и утонул. — Неплохо для Алькора, — признал Дарион. — Я тренировалась, — сказала Мира. — Когда мне было шестнадцать, я думала, что если не выйду замуж, то буду просто кидать камни в озеро. И это будет моя жизнь. — Она повернулась к нему. — А теперь мне двадцать один, и я понимаю, что жизнь — это не то, чего ты боишься, а то, что ты выбираешь. И я пока не выбрала. Дарион кивнул, как будто она сказала нечто совершенно очевидное. — Я тоже не выбрал. Поэтому я здесь. Мы можем не выбирать вместе. Какое-то время. Мира взяла ещё один камень и протянула ему. — Тогда покажите, как надо. И он показал. Селин и Элиан уехали на закате того же дня. На прощание Мира обняла обоих и попросила писать чаще. Вей стоял у озера, глядя, как они уходят по тропе к точке силы. Он не махал рукой. Просто стоял, пока две фигуры не скрылись за поворотом. Вечером он зашёл в свой кабинет в летней резиденции и первым делом задёрнул бархатную шторку на всевидящем оке. До конца. Мира, вошедшая следом, заметила это. — Ты не будешь смотреть? — Нет нужды, — сказал Вей. — Я увидел её. Она жива. Она счастлива. Этого достаточно. Он сел за стол и развернул карту Алькора, делая пометки для следующего указа. А Мира ещё секунду стояла в дверях, потом тихо вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре её ждал Дарион, который задержался «ещё на день, если наместник не против». Наместник был не против. Конец экстры. —- Экстра. Охотничий дом Дом стоял на границе — в прямом смысле. Северный рукав реки отделял земли Алькора от Таэрии, и старый мост, сложенный из серого камня ещё при прадеде Альберта, соединял два королевства одной аркой. Никто не помнил, когда здесь в последний раз стояла стража. Граница была мирной так давно, что караульные башни по обоим берегам заросли диким виноградом. Сам дом — двухэтажный, с покатой крышей и широкими террасами — Вей приказал реставрировать на втором году своего наместничества. Тогда это казалось почти прихотью: казна ещё не оправилась от мятежа, советники ворчали, а он упрямо выделил средства на «выездную резиденцию для охотничьих нужд». На самом деле ему нужно было место — не дворец, не летняя резиденция у озера, не кабинет с всевидящим оком. Место, где можно дышать иначе. Где нет воспоминаний. Реставраторы заменили балки перекрытий, расширили окна, сложили два новых камина — один в общей зале, другой в маленькой гостиной наверху, которую Вей про себя называл «Миркиной», хотя никому об этом не говорил. Стены оставили каменными, но отштукатурили в тёплый кремовый оттенок. Мебель — тёмное дерево, простая, добротная. Никакой позолоты. Никаких гербов, кроме одного — два скрещённых дубовых листа Таэрии и алькорская звезда, вырезанные на каминной доске, просто чтобы обозначить: здесь граница, здесь встречаются две земли. Слуги прибывали за три дня до каждого визита: проветрить комнаты, наполнить кладовые, протопить камины. Советник Вея — седой, невозмутимый господин Тэо, служивший ещё Альберту, — лично проверял всё, от подушек до конюшен, и докладывал наместнику короткой запиской: «Всё готово». И каждые несколько месяцев на мосту встречались двое. --- Дарион приезжал первым, когда мог. Этикет требовал, чтобы он дождался приглашения, но после третьей встречи Вей перестал соблюдать формальности. Он просто присылал гонца с одной фразой: «Дом открыт». И Дарион понимал. Иногда он прибывал с малой свитой — два всадника, советник, повар. Иногда один, без предупреждения, просто оставлял коня в конюшне, которую знал уже лучше, чем собственную дворцовую, и поднимался на террасу ждать. Мира приезжала на день позже. Не из кокетства — дорога от Алькора занимала больше времени, да и Вей, при всей своей гибкости, не позволял ей путешествовать без сопровождения. Рядом с ней всегда был господин Тэо или кто-то из доверенных людей наместника. Но внутри дома, за закрытыми дверями, они оставались одни — насколько позволяли приличия, и даже чуть больше. Первая такая встреча случилась через два месяца после бала в летней резиденции. Тогда оба чувствовали неловкость — не ту, что между незнакомцами, а иную, глубже: неловкость людей, которые однажды уже были помолвлены заочно, потом разошлись по разные стороны истории и вдруг начали всё заново. С чистого листа, на котором всё ещё виднелись водяные знаки прошлого. Мира приехала в сером дорожном платье, продрогшая (был конец осени, и ветер с реки задувал сурово), и первое, что увидела, — Дариона на террасе с пледом в руках. Он накинул его ей на плечи прежде, чем она успела поздороваться. — Тут сквозит даже летом, — сказал он. — Я проверил. — Вы тут уже освоились? — Я приехал вчера. Хотел убедиться, что камины работают. Мира заглянула в дом. В большой зале горел огонь, на столе стоял чайник, и пар поднимался над носиком тонкой струйкой. Книги — несколько томов, которые она упомянула в письме, — лежали на подоконнике. Дарион их раздобыл где-то в Таэрии, нашёл библиотекаря, сделал запрос. Без просьбы. Просто потому что она однажды сказала: «Я не читала таэрийских поэтов, только историков». — Вы помните каждую мою фразу, которую я роняю как бы невзначай? — спросила Мира, сбрасывая перчатки. — Только те, что имеют значение, — ответил он. Так началась их странная, прерывистая, но неизменно тёплая традиция. --- Зимой они встретились трижды. Первый раз — в середине декабря, когда дороги ещё держали, но воздух уже звенел от близкого снега. Дарион научил Миру стрелять из лука — не для охоты, просто ради удовольствия. Она оказалась неожиданно меткой. — Вы уже представляли меня с луком? — спросила она, опуская плечо после особенно удачного выстрела. — Нет, — честно ответил Дарион. — Я представлял вас с книгой. Но лук вам идёт больше. — Осторожно, ваше величество, это почти комплимент. — Я стараюсь. На второй встрече, в январе, их застала метель. Дорогу замело за одну ночь, и Мира не могла уехать ещё два дня. Свита осталась в крыле для гостей, а они вдвоём сидели в малой гостиной наверху — в «Миркиной», как теперь называли и её слуги. Говорили о пустяках. О том, что в Таэрии варят эль из мёда и диких яблок, а в Алькоре — из вереска. О том, что Дарион в детстве боялся грозы, а Мира до сих пор не любит закрытых дверей (после Ирены — не объясняла, он сам понял). О том, что оба не знают, как правильно говорить «люблю» на языке, который звучит не как приказ и не как оправдание. На третий день, когда метель улеглась и солнце вышло такое яркое, что снег резал глаза, Дарион проводил её до моста. У каменной арки он остановился: — Через месяц? — Если брат отпустит. — Я спрошу у него лично. — Вы уже ему пишете чаще, чем мне. — Я к нему привязался. Это странно? — Нет, — сказала Мира, закутываясь в шарф. — Это почти по-семейному. И Дарион улыбнулся — не королевской улыбкой, а той, что появлялась только здесь, на границе. --- Весной всё изменилось. Или не изменилось, а просто встало на свои места, как река в русло после половодья. Март в Алькоре — время Праздника Весны, древнего, ещё со времён первых правителей. В этот день зажигали костры на городских площадях, пекли хлеб с тмином, а знать устраивала приёмы — не помпезные, как зимние балы, а открытые, с выездами на природу, с танцами под открытым небом, если погода позволяла. Вей возродил традицию на третий год своего наместничества — и в этот раз готовил праздник особенно тщательно. Он разослал приглашения всем союзным домам, соседям, друзьям. Дариону — в первую очередь. Селин и Элиану — через Миру, как всегда. Летняя резиденция снова наполнилась голосами. На этот раз гостей было больше: таэрийская свита, алькорские дворяне, трое советников, музыканты из столицы и даже старый мастер вин чунь, учитель Селин, который всё ещё жил в Алькоре и помогал Вею с архивами. Элиан привёз ещё одну бутылку итальянского — на этот раз белую, «для разнообразия». Селин надела не тёмно-зелёное, а платье в цветочный узор, мягкое, с поясом на талии, и выглядела так, будто пять лет — не срок, а только присказка. Дарион прибыл вечером накануне основного пиршества. Свита его была многочисленнее обычного — не просто советник и пара всадников, а целый королевский эскорт, и кони таэрийцев блестели свежевычищенной сбруей. Он сам держался иначе: прямее, что ли. Собраннее. Ни тени той расслабленности, с какой он обычно приезжал в охотничий дом. Мира заметила это сразу, едва он спешился во дворе резиденции. — Вы сегодня как на приём перед советом старейшин, — шепнула она, когда он подошёл поприветствовать её. — Я сегодня немного волнуюсь, — признался он. И это тоже было необычно: Дарион никогда не говорил о своём волнении вслух. Мира хотела спросить, но он уже отошёл — здороваться с Вейем. Рукопожатие между ними длилось на секунду дольше положенного. Вей, казалось, понял что-то без слов, но промолчал и лишь проводил гостя долгим взглядом. Пиршество должно было начаться завтра в полдень: столы накрывали в саду, между озером и резиденцией, и по прогнозу ожидалось солнце — редкое для алькорской весны, когда небо обычно затянуто серой пеленой до самого апреля. А пока устроили лёгкий ужин для ближних, прогулку у воды, разговоры у камина. Гости разбрелись кто куда. Селин и Элиан пошли к озеру смотреть на лебедей, которые вернулись с зимовки. Мира осталась в доме — слишком много мыслей роилось в голове, и она рано ушла к себе. Вечером, когда сумерки сгустились до густой синевы и слуги зажгли свечи в коридорах, Дарион попросил аудиенции с наместником. --- Вей ждал в малом кабинете — не том, парадном, с картами и печатями, а в личном, на втором этаже, куда пускали только своих. Комната была небольшая: дубовый стол, тёмный от времени и воска, два глубоких кресла у камина, книжный шкаф с рядом старых фолиантов и одно окно, выходящее на озеро. Он сидел в кресле, когда постучали. Не читал, не работал — просто сидел, глядя в огонь. Что-то подсказывало ему, что этот разговор состоится именно сегодня. — Войдите. Дарион вошёл и аккуратно закрыл за собой дверь. Он переоделся к вечеру — тёмно-синий камзол без орденов, без золотого шитья, только тот самый перстень с печаткой на указательном пальце. Держался он прямо, но Вей сразу заметил: король волнуется. Не как правитель перед трудным решением, а как человек, который сейчас скажет то, что не говорил ещё никому. — Наместник. Я прошу прощения за поздний час. — Я не спал. Садитесь. — Вей указал на второе кресло у камина. Дарион сел, но не расслабился. Спина осталась прямой, ладони легли на колени — не сжатые, но напряжённые. — Я пришёл просить руки вашей сестры. Тишина в комнате сделалась плотной, как вода. Огонь потрескивал за чугунной решёткой, и Вей не произносил ни слова. Он смотрел на молодого короля — не испытующе, а скорее изучающе, будто пытался разглядеть что-то за пределами сказанного. — Я слушаю, — произнёс он наконец. Голос был ровным, как всегда, но без холода. Дарион выдохнул — видимо, ожидал, что первая фраза будет самой трудной, но она, наоборот, сняла напряжение. Дальше он заговорил свободнее, тщательно подбирая слова, как камешки для мозаики: — Мы встречаемся год. Не так часто, как я хотел бы — этикет и расстояние не позволяют чаще, но каждые несколько месяцев. Вы знаете об этом, вы сами даровали разрешение. Я благодарен за это больше, чем могу выразить. — Он сделал паузу, подбирая следующие слова. — Я люблю Миру. Не с первого взгляда, не в тот вечер, когда мы танцевали у озера, а где-то между выстрелами из лука и метелью в охотничьем доме. Когда она сказала, что не любит закрытых дверей. — Он криво усмехнулся. — Я не знаю, звучит ли это по-королевски. Но это правда. Вей молчал. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы — те самые пальцы, что когда-то носили Венец Покоя в кармане, — расслабленно лежали на подлокотнике кресла. Хороший знак для тех, кто умел читать наместника. — Я пришёл к вам не как король Таэрии, — продолжал Дарион. — Хотя, разумеется, я отдаю себе отчёт в политическом значении этого союза. Но я пришёл как друг, который уважает ваш дом, вашу историю и вашу боль. Вы стали мне ближе, чем иные союзники по крови. Я говорю это без лести. — Знаю, — тихо сказал Вей. — Я тоже к вам привязался. Дарион коротко кивнул в знак признательности и продолжил: — Я пришёл просить благословения, потому что вы — глава её семьи и наместник земли, которую я уважаю. Я пришёл просить благословения, потому что без него всё будет неправильно. Он замолчал. Никаких оговорок, никаких условий. Только просьба. Вей откинулся на спинку кресла и долго смотрел на огонь. Пауза длилась не потому, что он обдумывал ответ. Ответ он знал уже полгода, с того самого момента, когда увидел их на конной прогулке у озера — увидел, как Мира смеялась, запрокинув голову, и как Дарион смотрел на неё, забыв о лошади. Пауза длилась потому, что ему нужно было совладать с голосом. С тем голосом, который предательски дрогнул бы, скажи он всё, что думает. — Знаете, — произнёс он наконец, и голос прозвучал глуше, чем обычно, — когда Мира была ребенком, да и после, она боялась нашей мачехи, и есть за что. Она могла запереть ее в своей комнате. Мира, когда могла, забиралась ко мне в комнату, садилась на ковёр и говорила: «Ты можешь просто сидеть. Ничего не делай. Просто будь». И я сидел. Я всю жизнь пытался ничего не делать с ней — не ломать, не лепить, не использовать, как нас всех использовала Ирена. Я хотел, чтобы она просто была. Он поднял глаза на Дариона. — Вы даёте ей то же самое. Я вижу. Я видел это в охотничьем доме, когда вы оставляли книги на подоконнике и не требовали, чтобы она их читала при вас. Я видел это в метель, когда вы два дня не спали, потому что камин в её комнате дымил, а вы боялись пожара. Я знаю. Дарион опустил взгляд. Он не ждал, что Вей заметил так много. — Поэтому мой ответ — да, — сказал Вей. — Вы просили моего благословения, и я даю его вам. Без условий. Без напутствий. Вы сами знаете, что делать. Он поднялся — и Дарион поднялся следом, почти машинально. Вей протянул руку, и король пожал её, чувствуя сухое, крепкое пожатие. — Спасибо, — сказал Дарион. Голос его чуть сорвался на первом слоге. — Не благодарите, — ответил Вей. — Просто будьте счастливы. Оба. Он проводил Дариона до двери и, когда та закрылась, ещё долго стоял у окна, глядя на тёмную гладь озера. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. --- Утро Праздника Весны выдалось именно таким, какое обещали: солнечным, ясным, с лёгким ветерком, который доносил с лугов запах первой травы. Небо над озером растянулось бледно-голубое, с редкими перьями облаков на горизонте. Слуги с раннего утра накрывали столы в саду, расставляли вазы с первоцветами, проверяли приборы. Гости просыпались неспешно — пир ожидался в полдень, и до него оставалось ещё несколько свободных часов. Дарион появился на конюшне раньше всех. Он сам осмотрел свою лошадь и серую кобылу Миры — ту самую, смирную, на которой она ездила ещё в первую их прогулку у озера. Поправил подпругу, проверил стремя. Конюх хотел помочь, но король покачал головой: «Я сам». Когда Мира спустилась к завтраку — в амазонке глубокого зелёного цвета, с волосами, убранными в простую сетку, — Дарион уже ждал её на террасе. — Доброе утро, — сказал он, и в голосе его не было вчерашней напряжённости. Только тепло. — Я хотел просить вас составить мне компанию. Небольшая конная вылазка, пока все ещё собираются. Тут есть тропа вдоль озера, я вчера заметил — она почти сухая. Мира взяла с подноса тёплую булочку и посмотрела на него с лёгким прищуром: — Вы, ваше величество, с утра пораньше уже всё разведали? — Я плохо сплю перед праздниками, — сознался он. — Так что разведал и тропу, и брод, и место, где цветут первоцветы. — Первоцветы? — Она усмехнулась. — Это уже серьёзный аргумент. Оставив булочку недоеденной, она взяла перчатки, и они вдвоём направились к конюшне. Выехали они через северные ворота резиденции, где старая липовая аллея спускалась к озеру, а потом сворачивала в луга. Земля и впрямь почти просохла — копыта стучали мягко, и только в низинах ещё поблёскивали островки ночной влаги. Утро было тихим, прозрачным, полным того особенного весеннего звона, когда птицы ещё не распелись в полную силу, но уже пробуют голоса. Мира ехала на шаг позади, поглядывая то на озеро, то на прямую спину Дариона. Она не спрашивала, куда именно они направляются. Ей достаточно было просто ехать — без свиты, без лишних глаз, без необходимости держать осанку для придворных. Через четверть часа Дарион придержал лошадь у небольшой поляны, спускавшейся к самой воде. Здесь действительно цвели первоцветы — белые и бледно-жёлтые, рассыпанные по пригорку, ещё влажные от росы. Он спешился первым, бросил поводья на ветку старой ивы и подошёл к кобыле Миры. — Позвольте помочь. Она оперлась на его руку и легко соскользнула с седла. Секунду постояла, поправляя амазонку. А когда подняла голову — Дарион уже опускался на колено. Одно колено. Влажная трава под ним, солнечный свет — на плечах. В руке он держал раскрытую бархатную коробочку, и внутри, на тёмной подушечке, лежало кольцо. Тройное — три обсидиановых кольца разной каратности, сплавленных в один, с мелкими черными бриллиантами, вставленными не сверху, по краям шинки из красного золота, так что они вспыхивали при каждом повороте, как звёзды из глубины камня. Обсидиан меня был специально огранен в технике Таэрии, камень мог менятся от светло-серого до черного цвета. Такое же особенное кольцо, как и его обладательница. Мира замерла. Рука, всё ещё лежавшая в его ладони, дрогнула. — Мира, — произнёс он. И в этом единственном слове было столько всего, что она не смогла бы разложить на составляющие, даже если бы пыталась. Там было ожидание. Надежда. Страх. Благоговение. И любовь — так плотно вплетённая в её имя, будто оно всегда звучало именно так и никогда иначе. — Я долго думал, как сказать это, — продолжил он, и голос его был тихим, но твёрдым, как камень под водой. — Я знаю, что мы не выбирали друг друга тогда, в прошлом. За нас решали другие. Но теперь — теперь решаем только мы. И я уже решил. Он поднял на неё глаза — тёпло-карие, сейчас почти золотые от солнца. — Остаток своей жизни я вижу только с тобой. Не как король — хотя я буду счастлив, если ты согласишься быть королевой рядом со мной. А как человек, который знает цену одиночеству и не хочет возвращаться в него. Я вижу в тебе не только красоту — хотя ты прекрасна так, что у меня перехватывает дыхание. Я вижу ум, который острее любого клинка. Я вижу благородство — не титульное, а то, что изнутри, от сердца. Я вижу справедливость — ты всегда знаешь, что правильно, и не боишься об этом говорить. Именно такую королеву я хочу видеть рядом с собой. Именно такую женщину я хочу назвать супругой. И если у нас будут дети — я хочу, чтобы они были похожи на тебя. Он замолчал на секунду, переводя дыхание. — Но если ты откажешь… — его голос чуть дрогнул, но он удержал его, — я не стану давить. Я буду ждать. Год, два, десять — сколько потребуется. Я не тороплю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я твой, с этим кольцом или без него. Он замолчал. Ветер шевелил первоцветы у его колена. Где-то на озере крикнула птица — долгий, протяжный звук, похожий на вопрос. Мира смотрела на него сверху вниз, и на глазах у неё блестели слёзы — не горя, а чего-то огромного, что внезапно вместилось в груди и теперь искало выход. — Ты… — она запнулась. — Ты сказал «ты». Не «вы». — Да, — он слабо улыбнулся. — Прости. Вырвалось. — Не извиняйся. — Она покачала головой. — Продолжай. Он непонимающе моргнул. — Говорить мне «ты», — пояснила она, и голос её прервался от улыбки. — Всегда. С этого момента. Ты… Она вдруг опустилась на корточки прямо перед ним — так, что их лица оказались на одном уровне. Её руки легли на его плечи. — Ты научил меня стрелять из лука. Ты привозил книги, которые я упомянула мимоходом. Ты не спал, когда в моей комнате дымил камин. Ты никогда ничего не требовал. И сейчас ты стоишь на колене в мокрой траве и говоришь, что будешь ждать десять лет. — Она тихо рассмеялась, и смех этот был влажным от слёз. — Дарион. Мой ответ — да. Он выдохнул. Шумно, прерывисто, как человек, который слишком долго держался. — Да? — переспросил он шёпотом. — Да. Он взял её левую руку — его пальцы дрожали, но держали бережно — и надел кольцо. Три обсидиановых ободка скользнули на безымянный палец и сели идеально, будто их делали не по мерке, а по судьбе. Обсидианы на солнце сверкали светло-серым цветом. Мира посмотрела на свою руку, потом — на него. И расхохоталась уже по-настоящему, запрокинув голову. — Ты всё спланировал, — сказала она. — Первоцветы, утро, конная вылазка… — Я хотел, чтобы было красиво, — признался Дарион, всё ещё стоя на колене. — Ты заслуживаешь красивого. — Вставай, — она потянула его за плечи. — Вставай немедленно. Трава мокрая, колени простудишь. Он поднялся — и она, не отпуская его плеч, встала вместе с ним. Теперь они стояли лицом к лицу, касаясь друг друга ладонями. — Королева, — сказал он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты будешь королевой Таэрии. — Я буду женой Дариона, — поправила она мягко. — А королевой — это уж как получится. Он наклонился и поцеловал её — не в губы, а в лоб. Долгим, трепетным, почти благоговейным поцелуем. А она стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как солнце греет щёки, а ветер пахнет озерной водой и первоцветами. Обратно они ехали иначе. Не «он впереди — она на шаг позади», а рядом, стремя к стремени. Мира то и дело поглядывала на кольцо, и оно отвечало ей вспышками бриллиантов при каждом движении поводьев. Дарион молчал, но молчание его было не напряжённым, а наполненным — как воздух после грозы. Когда они въехали в ворота резиденции, первые гости уже начинали собираться в саду. Слуги заканчивали сервировку. Музыканты настраивали инструменты. И никто не заметил, как король Таэрии помог леди Мире спешиться и на миг задержал её руку в своей — чуть дольше, чем требовал этикет. Никто, кроме одного человека. Вей стоял у окна своего кабинета. Он видел всё: и то, как они возвращались, и то, как Мира, сходя с лошади, машинально коснулась кольца на пальце — не чтобы похвастаться, а чтобы проверить, на месте ли оно. Этого жеста было достаточно. Он отошёл от окна. Достал из ящика стола тонкий металлический обруч — Венец Покоя, который не надевал на голову уже много лет. Повертел в пальцах. И убрал обратно. Сегодня ему не нужно было напоминание о прошлом. Сегодня было будущее. За дверью раздались шаги, и в кабинет без стука вошёл Элиан — как всегда, без церемоний. — Ну что, брат, — сказал он, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди, — я только что видел, как твоя сестра вернулась с конной прогулки с кольцом на пальце. Ты в курсе? — В курсе, — сухо ответил Вей. — И? — И я дал благословение. Элиан хмыкнул. — Ну, значит, у нас скоро свадьба. Ты готов? Там будет куча народу, таэрийская знать, алькорская знать, протокол, церемонии… — Я справлюсь. Элиан посмотрел на него внимательнее — и заметил то, что пряталось в уголке губ: бледную, слабую, почти невидимую тень улыбки. И понял. — Справишься, — согласился он. — Ещё как справишься. И вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы в кабинет проник запах блюд, которые слуги уже выносили подносами. А Вей ещё минуту стоял у стола, глядя в окно на сад, на озеро, на сестру, которая смеялась чему-то вместе с Дарионом. Вей повернулся, одёрнул манжету и сказал вполголоса — хотя в комнате никого не было: — Что ж. Значит, пора. Он вызвал господина Тэо запиской, переданной через пажа. Советник явился незамедлительно — как всегда, сухой, подтянутый, с неизменной тростью, которая за долгие годы стала частью его образа не меньше, чем седая бородка. Он служил ещё при Альберте, пережил правление Ирены, остался жив — что само по себе было рекомендацией — и теперь служил Вею с тем же бесстрастным усердием, с каким старые часы отсчитывают время: без суеты, без лести, без ошибок. — Вы хотели меня видеть, наместник. Вей указал ему на кресло у камина — то самое, где всего несколько часов назад сидел Дарион. Тэо сел, поставил трость между колен и приготовился слушать. — Король Дарион сегодня утром сделал предложение моей сестре, — сказал Вей без предисловий. — Она ответила согласием. Пауза. Брови советника чуть приподнялись — для него это было равносильно бурному изумлению. — Вот как, — произнёс он. — Это… значительное событие, наместник. — Да. — Вей коротко кивнул. — Поэтому я хочу, чтобы всё было подготовлено должным образом. Не парадно, не помпезно — Мира этого не любит. Но достойно. Приданое нужно обновить. Там есть старые списки времён моей матери, — он произнёс «моей матери» без запинки, хотя оба знали, что Ирена Мире не мать, — я хочу их пересмотреть и дополнить. Земли, драгоценности, свита, которая поедет с ней в Таэрию — всё должно быть учтено. Тэо вынул из внутреннего кармана маленький блокнот и принялся делать пометки карандашом, пристроив блокнот на колене. — Сроки? — спросил он. — Сам праздник закончится завтра. Думаю, в начале следующей недели мы сможем сесть вдвоём и пройтись по всем пунктам. Даты свадьбы еще нет, но приданое должно быть готово к середине лета. Я хочу, чтобы у неё было всё, что полагается невесте короля, и даже больше. Советник позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. — Я возьму на себя архивы, наместник. И позволю себе заметить — это радостная новость. — Радостная, — согласился Вей, и на этот раз его голос прозвучал чуть мягче. — Только пока не объявляйте. Я попрошу вас сделать это на пиру. С моего разрешения. — Почту за честь. Пиршество началось ровно в полдень. Сад летней резиденции преобразился до неузнаваемости. Длинные столы, накрытые льняными скатертями цвета слоновой кости, тянулись от террасы почти до самого озера. Между ними слуги проложили дорожки из гравия, чтобы гости не мяли траву. На столах — букеты первоцветов в низких глиняных вазах, высокие графины с разбавленным вином, корзины с хлебом, который испекли на рассвете и он ещё хранил тепло печи. Солнце, поднявшееся почти в зенит, заливало сад прозрачным, чуть золотистым светом, а лёгкий ветер с озера шевелил края скатертей и играл лентами на платьях дам. Музыканты — небольшой оркестр из четырёх человек, расположившийся в тени старого дуба, — играли что-то медленное и светлое, не заглушая голосов, но заполняя паузы. Вей занял место во главе стола — центрального, поставленного чуть выше остальных, чтобы наместник мог видеть всех гостей. Стул у него был простой, дубовый, без резьбы и гербов, но по тому, как слуги выстроили рассадку, каждому было ясно, кто здесь хозяин. По правую руку от него сидела Мира — в светлом платье с вышивкой по рукавам, волосы уложены мягкими волнами. А справа от Миры — король Дарион, что само по себе было заявлением. — Раз уж вы теперь почти мой зять, — негромко произнёс Вей, когда Дарион замешкался у стула, — вам надлежит сидеть рядом с ней. Этикет позволяет. Дарион поклонился — не наместнику, а именно как будущий родственник — и занял место. По левую руку от Вея расположился господин Тэо, в парадном сюртуке и с тростью, прислонённой к подлокотнику. Чуть поодаль, наискосок через стол, сидели Селин и Элиан — достаточно близко, чтобы слышать тосты, и достаточно далеко, чтобы чувствовать себя немного отдельно, как гости из другого мира, каковыми они по сути и являлись. Когда блюда были поданы — запечённая дичь с травами, свежие овощи из оранжерей резиденции, мягкие сыры и тонкие ломти хлеба с мёдом, — когда гости наполнили бокалы и смех стал звучать чаще, господин Тэо переглянулся с Вейем. Наместник едва заметно кивнул. Советник поднялся — прямой, как шомпол, и поднял бокал. Сад постепенно затих. Даже музыканты, поймав взгляд метрдотеля, приглушили струны. — Уважаемые гости, — начал Тэо, и его сухой, хорошо поставленный голос пронёсся над столами, — с позволения наместника, я хотел бы сделать объявление. Сегодня утром его величество король Дарион Таэрийский попросил руки леди Миры, сестры наместника. И получил согласие. Шум прокатился по столу — одобрительный, светлый. Кто-то из алькорских дворян поднял бокал, дамы заулыбались, и Мира, чуть покраснев, опустила взгляд. Дарион же смотрел прямо и твёрдо, словно принимал поздравления не как король, а как мужчина, которому только что доверили величайшую драгоценность. — Я прошу поднять бокалы за молодых, — продолжил Тэо, — за их счастье и за благополучие двух королевств, которые они соединят. Бокалы взметнулись. Вино заискрилось на солнце. Вей поднял свой — и выпил, не отводя глаз от сестры. Когда шум стих и гости вновь принялись за еду, Тэо, всё ещё стоя, позволил себе вопрос — тот самый, которого ждали все, но никто не осмеливался задать первым: — Позвольте поинтересоваться, леди Мира: рассматриваете ли вы уже какой-то срок для свадьбы? Чисто из практических соображений, — добавил он с лёгким дипломатическим поклоном. Мира улыбнулась. Она ждала этого вопроса. — Я не хочу торопиться, — сказала она, и голос её прозвучал спокойно, уверенно. — Мы только что обручились. Я бы хотела побыть в этом… состоянии чуть дольше. Без суеты приготовлений. Дарион повернулся к ней и добавил: — Я согласен с невестой. Пусть будет так, как она хочет. Сроков мы не назначали. Тэо чуть прищурился — профессиональная привычка. — Конец весны был бы идеален, — осторожно заметил он. — Через три месяца. Погода благоприятствует, гости из дальних земель успеют… — Я рассматриваю начало осени, — мягко, но твёрдо перебила Мира. — Сентябрь. Когда листва только начинает желтеть, а дни ещё тёплые. Дарион взял её руку и поднёс к губам — прямо поверх стола, на глазах у всех гостей. Не в нарушение этикета, а скорее поверх него. По-королевски — но не для протокола, а для неё. — Это даст нам время подольше побыть молодожёнами, — сказал он, не выпуская её пальцев. — Я не против ждать. Мира улыбнулась ему — той улыбкой, которую Вей помнил с её детства, когда она ещё верила, что камни на озере можно заставить прыгать бесконечно. Сейчас она прыгала сама — через время, через страхи, через прошлое. И тут в повисшую было тёплую паузу ворвался Элиан. Он сидел, развалясь на стуле, и лениво крутил в пальцах ножку бокала. Когда тишина стала достаточно торжественной, он прокашлялся — громко, нарочито — и сказал: — Всё это прекрасно. Молодые, цветы, осень… Но, может, наместнику тоже пора остепениться? Не в девках же ходить, в самом-то деле. За столом повисла секундная, стеклянная тишина. Селин покосилась на него и коротко, резко пнула его под столом. Элиан охнул, но не перестал ухмыляться. Мира закатила глаза и демонстративно взяла Дариона за руку, словно прося прощения за родственника. Дарион же удивлённо посмотрел по сторонам — то ли на Элиана, то ли на реакцию остальных, полную сдержанного напряжения. Господин Тэо замер с бокалом в руке и бровью, приподнятой почти до линии волос. Только у Элиана было право так говорить с наместником при всех. И Элиан этим правом пользовался — не из дерзости, а потому что считал: кто-то должен. Вей не повёл бровью. Он повернул голову к брату, выдержал долгую паузу — ту самую, которую использовал на переговорах как оружие, — и сказал ровным, спокойным голосом, от которого у присутствующих мурашки пошли по коже именно своей неожиданной мягкостью: — Я рассматриваю такую перспективу. Элиан поперхнулся вином. Селин закрыла глаза и медленно выдохнула. Мира уставилась на брата с таким лицом, будто он только что объявил, что намерен отрастить крылья. Дарион, не вполне понимая подтекст, но чувствуя значимость момента, замер. А господин Тэо медленно, очень медленно поставил бокал на стол и аккуратно записал что-то в своём блокноте — возможно, просто чтобы занять руки. — Вот так новость, — пробормотал Элиан, откашлявшись. — Селин, ты слышала? Мой брат рассматривает перспективу. — Я слышала, — ответила Селин, не открывая глаз. — И я надеюсь, что ты сейчас замолчишь. — Я просто рад. — Ты рад за всех, кто женится, — вздохнула она. — Это твоя итальянская черта. — Это моя человеческая черта, — возразил Элиан и поднял бокал. — За наместника. За его перспективы. Вей чуть заметно качнул головой — не осуждающе, а почти смиренно. И поднял бокал в ответ. Сад снова наполнился смехом, разговорами, звоном приборов. Солнце медленно клонилось к озеру, и вода становилась розоватой. А Вей, сидя во главе стола, позволил себе на один короткий миг посмотреть не на гостей, не на политические союзы, а на свою семью — такую странную, разбросанную по мирам, колючую и неправильную. Но свою. Экстра. Приготовления --- Вей никогда не умел готовиться к праздникам. За пять лет наместничества он провёл три Праздника Весны, четыре зимних приёма, бессчётное множество советов и две церемонии присяги, и каждый раз господин Тэо клал перед ним на стол готовый план, а Вей пробегал его глазами, ставил подпись и возвращался к своим картам и указам. Праздники были для него функцией — необходимой, даже приятной, но функцией. Свадьба сестры функцией быть не могла. И он, кажется, забыл, где проходит граница между заботой и безумием. Всё началось на следующее утро после пира, ровно в тот момент, когда он вызвал Тэо и сказал: «Приданое нужно обновить». Советник достал блокнот и приготовился записывать поручения. Через час он перестал успевать. Через два — молча закрыл блокнот и просто слушал. Вей не был похож на себя. Он расхаживал по кабинету — не сидел, как обычно, в кресле, а именно расхаживал, от окна к камину, — и перечислял: ткани, драгоценности, посуда, постельное бельё, гобелены, лошади, карета, свита, охрана, лекарь, книги, ноты для музыкантов, серебро для стола, фарфор из южных провинций, стекло из предгорных мастерских... Через три дня после пира Мира застала его за картой торговых путей, испещрённой пометками красными чернилами. На карте были обведены три восточных порта, откуда везли самый дорогой шёлк. — Ты вообще спал? — спросила она, останавливаясь в дверях. — Тут вопрос шёлка, — сказал Вей, не поднимая глаз. — Таэрийский двор предпочитает определённую вышивку. Если мы ошибёмся с узором, это будет заметно. Я заказал образцы у трёх поставщиков. Мира моргнула. — Образцы... шёлка? — И бархата. И ещё кружева. — Он наконец поднял голову. Под глазами у него залегли тени, но взгляд горел странным, почти лихорадочным энтузиазмом. — Кружево нужно для фаты. Ты, конечно, можешь выбрать что-то другое, но я подумал... — Вей. — Мира шагнула в кабинет и опустилась в кресло у камина, не дожидаясь приглашения. — Я видела обозы. — Какие обозы? — Он нахмурился. — У восточных ворот стоят три обоза, которые ты, судя по всему, уже нанял. Они ждут, когда их загрузят. — А, эти. — Он рассеянно кивнул. — Это только первая партия. Мира молчала. Долго. Потом встала, подошла к столу, взяла из его пальцев перо и решительно отложила в сторону. — Послушай меня. Я люблю тебя. Ты мой брат, мой наместник, мой самый близкий человек. Но если ты не остановишься, то чтобы увезти моё приданое в Таэрию, понадобится три дня пути и пять повозок. А это уже не приданое, а военная кампания. Вей открыл рот, закрыл, снова открыл. — Три дня? — Минимум. Я посчитала. Он медленно опустился в кресло. Карта торговых путей всё ещё лежала перед ним с алыми кругами восточных портов. Пальцы привычно нашарили в кармане тонкий обруч Венца Покоя. — Я перешёл границы, — сказал он наконец. — Ты перешёл границы примерно на втором обозе. — Она не удержалась от улыбки. — Но я ценю. Честное слово, ценю. После этого он и вправду успокоился. Убрал карту в стол. Отменил третий образец бархата. И следующие недели посвятил тому, чем и следовало: не вещами, а временем. Они с Мирой обедали вместе почти каждый день. Он расспрашивал её о Таэрии, о том, как она представляет свою жизнь там, чего боится, чему радуется. И Мира отвечала — всё более и более открыто, словно каждая его фраза оттаивала последние льдинки её детских страхов, оставшихся ещё со времён Ирены. Дарион тем временем готовил свой подарок — не приданое, не земли, не политические гарантии, а нечто иное, о чём Вей узнал не сразу. Однажды вечером, через месяц после помолвки, у ворот резиденции остановилась закрытая повозка. Из неё вышли двое таэрийских слуг, а с ними — плетёная корзина, застеленная мягкой шерстью. В корзине, прижавшись друг к другу, спали два щенка: серебристо-серый мальчик и палевая девочка с белой грудкой. Охотничья порода, выведенная специально для долгих конных прогулок по пересечённой местности. Собаки, способные бежать рядом с лошадью часами, не уставая. Мира, увидев их, опустилась на колени прямо в дорожной пыли у ворот и расплакалась — тихо, светло, без всхлипов. Один из щенков, мальчик, тут же лизнул её в нос. Девочка же перевернулась на спину и требовательно ткнулась лапой в ладонь. Мира назвала их Серебро и Ива — за окрас и за то, что ива всегда тянется к воде. — Он знал, что я люблю прогулки верхом, — сказала она Вею тем же вечером, сидя на ковре у камина и наблюдая, как два пушистых комка гоняются друг за другом по гостиной. — Он знал, что я люблю воду. И он сказал... — она запнулась. — Первый год мы проведём не в столице. У них есть летняя резиденция у моря. Там скалы, сосны и песчаный берег. Он хочет, чтобы я привыкала постепенно. Без двора, без давления. Только море, лошади и собаки. Вей ничего не ответил. Но вечером, сидя в одиночестве в кабинете, он позволил себе короткую, почти невидимую улыбку. Мальчик, который когда-то боялся грозы и не умел говорить комплименты, вырос в мужчину, который дарит щенков и море. Тем временем в другом мире, в доме у реки Брента, весна текла своим чередом. Итальянский май был мягок и щедр: глициния оплетала веранду, розы в саду распускались одна за другой, а река после таяния снегов в горах несла прозрачную, холодную воду. Школа фехтования Элиана набирала учеников — теперь у него было двенадцать постоянных ребят и трое взрослых, которые платили за уроки. Селин помогала с административной частью, но в последние недели всё чаще уставала раньше обычного. Сначала она списывала это на весеннюю перемену погоды. Потом — на то, что слишком много работала. А потом, однажды утром, её вывернуло наизнанку от одного только запаха кофе, который Элиан, как всегда по привычке, варил на кухне. И она поняла. Медик — пожилой, с добрыми руками и седыми бровями — подтвердил: беременность. Плод сильный, крупный, сердце бьётся как маленький барабан. Срок пока небольшой, к зиме ждать. «Это гены отца, — сказал он, улыбаясь. — Ваш муж, синьора, видимо, из породы крупных людей». Элиан, стоя тут же, в углу маленького кабинета, побледнел. Потом покраснел. Потом вышел на улицу, не говоря ни слова, и Селин нашла его сидящим на ступеньках веранды с совершенно отсутствующим выражением лица. — Ты в порядке? — спросила она. — Я не знаю. — Он поднял на неё глаза, и в них было столько всего, что Селин на мгновение увидела того самого Элиана, который когда-то признавался, что никогда не умел бояться по-настоящему, кроме как за тех, кого любит. — Я счастлив, — сказал он. — И напуган до чёртиков. Это нормально? — Говорят, да. — Тогда я в порядке. И они остались сидеть на ступеньках, глядя, как солнце садится за холмы Тосканы, и река внизу становится оловянной. Через несколько дней, когда первая волна счастья и страха схлынула, они заговорили о практическом. Приглашение из Алькора прибыло ещё в апреле: первая свадебная церемония, по алькорским законам, должна была пройти в Альтаре в середине августа, а через две недели после — основная, в Таэрии, во дворце Дариона. Селин и Элиан, разумеется, планировали быть на обеих. Но теперь, с беременностью, путешествие через портал становилось вопросом осторожности. — Я не хочу тянуть, — сказала Селин однажды вечером, когда они сидели у камина. За окном шуршал тёплый майский дождь. — Мы должны им сказать. И про беременность, и про нас. Элиан поворошил угли кочергой. Искры взметнулись к дымоходу. — Я знаю. — Это будет удар для Вея, — тихо продолжила она. — Не потому что он всё ещё... — она запнулась, — а потому что у него нет наследника. А наш ребёнок — сын его брата. Кто-то может попытаться использовать это. — Мой сын не будет претендовать на Алькор, — сказал Элиан ровно, но в голосе прорезался металл. — Я сам отказался от трона. И он откажется. Но Вею нужно услышать это от меня. Или от тебя. Или от нас обоих. Селин кивнула. Она знала, что он прав. — Я предлагаю написать Мире, — сказала она. — Она может помочь. Сказать Вею заранее, до того как мы приедем. Так будет честнее. Он успеет переварить. — Мире? — Элиан хмыкнул. — Она теперь почти королева. Ты хочешь, чтобы она выступила дипломатическим посредником? — Она всю жизнь была посредником между вами, — напомнила Селин. — И у неё получалось лучше, чем у всех. Они написали в тот же вечер. Коротко. Без лишних деталей. Просто: «Мира, у нас две новости, и обе важные. Мы хотели бы, чтобы ты узнала первой. Селин беременна. Срок — к осени. И ещё... Элиан сделал мне предложение. Я согласилась. Мы хотели бы объявить об этом в Альтаре, до свадьбы, на званом ужине в честь твоей помолвки — если ты не против разделить с нами этот момент. Мы знаем, что это может быть трудно для Вея. Помоги нам сказать ему правильно». Они отправили письмо через точку силы — старый портал на стройке культурного центра, который Селин когда-то нашла почти случайно. И стали ждать. Ответ пришёл через три дня. Мира писала: «Дорогие мои. Я прочитала письмо трижды. Сначала — смеялась. Потом — плакала. Сейчас — пишу. Я счастлива за вас. За всех троих. За четверых, если считать Элиана, хотя его я считаю отдельно, потому что он всё ещё не научился варить кофе, не устраивая на кухне военных действий. Вею я скажу. Не сразу. Дай мне несколько дней, чтобы выбрать момент. Он сейчас так занят подготовкой к свадьбе, что, кажется, не заметит даже собственного отражения. Я найду тихий вечер. Я посажу его у камина и расскажу. Мягко. Как вы просили. Обе новости разом — по-моему, так лучше. Пусть сразу увидит всю картину и не мучается неизвестностью. Я не знаю, будет ли ему больно. Наверное, будет. Но он сильный. И он любит вас — обоих, даже если никогда не говорит этого вслух. Я думаю, что, когда первая волна пройдёт, он найдёт в себе силы порадоваться. А теперь о главном: вы хотите объявить о помолвке на званом ужине в честь нашей свадьбы? Я НЕ ПРОТИВ. Я ЗА. Это будет лучший ужин в истории Алькора. Особенно если Элиан снова начнёт подкалывать Вея про «в девках ходить». Обязательно напомни ему, что это теперь звучит вдвойне иронично. Целую вас обоих. Берегите маленького. Я стану тётей. Кажется, это почти так же волнительно, как стать невестой. Мира». Селин читала письмо, сидя на веранде, и смеялась сквозь слёзы. Элиан, заглянувший через плечо, прочёл вместе с ней, а потом сказал: — Ну вот. Теперь у нас есть сообщник. — Сообщница, — поправила Селин. — Сообщница. И она дала нам разрешение. — Теперь осталось только пережить этот ужин, — вздохнула Селин. Элиан помолчал. Потом неожиданно поднялся, обошёл кресло и, к её удивлению, опустился на пол у её ног — прямо на доски веранды. Положил голову ей на колени и закрыл глаза. — Ты чего? — тихо спросила она. — Ничего. Просто лежу. Моя будущая жена. Моя будущая семья. — Он помолчал, и в голосе его не было ни тени привычной иронии. — Я когда-то думал, что всё закончится плохо. Что я умру в бою, или меня убьёт собственная мать, или я проиграю всё, что у меня есть. А теперь у меня есть дом, работа, брат, который меня почти не раздражает, и женщина, которую я люблю, и маленький человек внутри неё. Это... до странного много. — Ты стал сентиментальным, — заметила Селин, перебирая его волосы. — Я всегда был сентиментальным. Просто прятал за клинком. Они просидели так до темноты. Река шумела внизу. Собаки, подаренные Дарионом, мирно спали где-то в Алькоре, не догадываясь, что скоро их хозяйка станет королевой. А здесь, в Бассано-дель-Граппа, весна осторожно передавала свои права лету, и на веранде, увитой глицинией, двое людей из разных миров молча готовились к тому, чтобы сказать третьему — тому, кто когда-то держал всевидящее око открытым, — что прошлое наконец стало прошлым. --- Через несколько недель, ближе к концу июля, когда до свадьбы Миры оставались считанные дни, в Алькоре царила тихая суета. Гости начали съезжаться, и охотничий дом на границе опустел — все переместились в столицу, где всё было готово к первой церемонии. Вей, как и обещал, больше не скупал восточные ткани. Он занимался другим: проверял списки гостей, утверждал меню, согласовывал протокол. И ждал. Мира выбрала момент. Тихий вечер, середина недели, когда поток запросов и посетителей иссяк до последней капли. Она пришла к нему в кабинет без стука, села у камина и сказала: — У меня к тебе разговор. Не про свадьбу. Про Селин и Элиана. И он выслушал. О беременности — неожиданно, но мягко, как удар под дых. О помолвке — уже легче, почти ожидаемо. О том, что они боялись ему говорить. О том, что просили Миру помочь. Вей молчал долго. Смотрел в огонь, крутил в пальцах обруч Венца Покоя. Потом положил его на стол — открыто, не пряча, впервые за много лет. — Я рад за них, — сказал он наконец. И голос его был глух, но ровен. — Передай им, что я рад. И что Алькор будет рад. И что на званом ужине я сам провозглашу тост. За них. И за ребёнка. Мира ничего не ответила. Она просто встала, обняла брата за плечи и постояла так — недолго, но крепко. Потом вышла, оставив Венца Покоя лежать на столе, а его самого — смотреть в огонь, где угли складывались в узоры, похожие на карту далёкой итальянской реки, имя которой он слышал всего пару раз, но запомнил навсегда. Селин и Элиан прибыли за день до церемонии — не через портал, как когда-то, а обычным караванным путём от точки силы у старой стройки. Селин, теперь на шестом месяце, двигалась чуть медленнее, но от помощи отказывалась с упрямством, которое Элиан знал слишком хорошо, чтобы спорить. На ней было свободное платье из мягкой серой шерсти — Алькор встречал гостей прохладным августовским вечером, и ветер с озера уже нёс в себе первую, едва заметную ноту осени. Элиан, едва ступив на мостовую резиденции, огляделся с тем особым прищуром, с каким когда-то осматривал поле боя, и заключил: — Флаги повесили. Красиво. Мира, наверное, уже вся извелась. — Она не из тех, кто изводится, — возразила Селин, поправляя дорожную сумку на плече. — Она из тех, кто прячет волнение за улыбкой. Как все вы. Их встретили слуги, проводили в отведённые покои — те самые, с окнами на озеро, где они останавливались прежде. Но прежде чем лечь, Элиан сказал Селин, что должен увидеться с братом. «Я не хочу тянуть до завтра, — сказал он. — Завтра — день Миры. А сегодня — мой разговор. Чистый лист». Селин кивнула и не стала его удерживать. Вей, против обыкновения, не сидел в кабинете. Он стоял на террасе, выходящей к озеру, и смотрел, как последние лучи солнца тонут в воде. В руке он держал бокал — почти нетронутый. Наместник не был пьян, но был в том редком состоянии задумчивой расслабленности, когда даже его обычная броня давала тонкую трещину. — Можно? — раздался голос из двери. — Ты уже вошёл, — ответил Вей, не оборачиваясь. По шагам он узнал брата раньше, чем по голосу. Элиан встал рядом, опёрся локтями о перила. Несколько мгновений оба молчали. Два брата, два мира, одна кровь. — Я хотел сказать тебе лично, — начал Элиан, глядя на воду. — Не через Миру, не через письмо. Сам. Селин беременна. Это мальчик. И он никогда не будет претендовать на трон. Я отрёкся — он отречётся тоже. Если нужно подписать бумаги, любые, я подпишу. Хоть кровью. Он повернулся к Вею. Тот всё ещё смотрел на закат, и лицо его было непроницаемо. Потом он медленно, почти устало поднял руку и провёл ладонью в воздухе — короткий, резкий жест, отметающий сказанное, как глупость, которую даже обсуждать не стоит. — Убери, — сказал он. — Никаких бумаг. Элиан моргнул. — Но… — Ты мой брат, — произнёс Вей, и в этом слове — «брат» — прозвучало столько всего, что Элиан осёкся. — Ты ни разу в жизни не пытался отнять у меня власть. Ты не хотел её. И твой сын не захочет. Я знаю это без бумаг. Он взял со стола бутылку — ту самую итальянскую, белую, которую Элиан привёз когда-то на Праздник Весны и которая каким-то чудом сохранилась, — и плеснул в его бокал. — Просто выпей со мной. Элиан выдохнул. Взял бокал. Они выпили молча — не чокаясь, но вместе. Потом Элиан тихо сказал: — Спасибо. — Иди спать, — ответил Вей, и в его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Завтра ты будешь нужен Мире с ясной головой. Элиан ушёл, а Вей ещё долго стоял на террасе, допивая вино и глядя на звёзды, которые отражались в озере, как рассыпанные бриллианты в тёмной воде. Утро свадьбы началось рано — ещё затемно, когда над озером стоял густой, белёсый туман, а в коридорах резиденции уже слышались быстрые шаги и приглушённые голоса. Слуги сновали с охапками цветов и стопками льняных салфеток, повара гремели на кухне, а где-то в глубине дома настраивали инструменты музыканты. Запах свежей выпечки и воска тянулся по галереям и лестницам, смешиваясь с ароматом трав, которыми устилали полы в церемониальном зале. Церемония прошла в главной зале резиденции — той самой, которую когда-то Ирена использовала для приёмов, но которую Вей приказал полностью переделать: убрать тяжёлые гобелены, заменить позолоту на светлое дерево, оставить только каменные стены и высокие стрельчатые окна, сквозь которые теперь лился утренний свет. В центре зала, перед старинным камином, сложенным из серого камня, установили невысокий помост, а на нём — два кресла без подлокотников, обращённые друг к другу. Между ними, на маленьком столике, лежала широкая алая лента — древний символ рода, который использовали в Алькоре ещё до того, как первые короли надели короны. Гости расселись полукругом, оставляя свободным проход к помосту. Селин и Элиан заняли места в первом ряду, рядом с господином Тэо, который сегодня был не просто советником, а одним из свидетелей. За ними — алькорская знать, таэрийская свита, старые друзья, союзники. Все затихли, когда двери в дальнем конце зала распахнулись. Первым вошёл Дарион. Он был в тёмно-синем камзоле, расшитом серебром по вороту и манжетам, — цвета Таэрии, но без короны, потому что корону он наденет позже, на основной церемонии в своём королевстве. Он шёл медленно, но не от торжественности, а от того особого волнения, которое заставляет каждого мужчину в день свадьбы дышать чуть глубже и шагать чуть осторожнее, будто он несёт в руках невидимую, но страшно драгоценную чашу. Заняв место у помоста, он повернулся лицом к дверям и замер. Музыка смолкла. Наступила тишина — глубокая, звенящая, полная ожидания. И тогда в дверях появилась Мира. Она шла не одна. Её рука лежала на сгибе локтя Вея, и он вёл её — медленно, шаг за шагом, как вёл когда-то по длинным коридорам старого замка, когда она была ещё девочкой и боялась грозы. На ней было платье цвета слоновой кости, с длинными рукавами, расшитыми серебряной нитью по краю. Фата — тончайшее кружево, которое Вей всё-таки утвердил после долгих споров с поставщиками, — ниспадала с её волос легче паутины. В руках она несла маленький букет из белых роз и лаванды, перевязанный лентой цвета Таэрии. Но взгляды гостей были прикованы не только к ней. Все смотрели на них — на брата и сестру, идущих рука об руку, — и в этом зрелище была какая-то особенная, щемящая правда. Наместник, который никогда не показывал чувств на людях, сейчас шёл с лицом, на котором застыло выражение суровой, почти воинственной нежности. Как человек, который готовится отдать самое дорогое, что у него есть, и знает, что так правильно, но не может заставить сердце биться ровно. Они остановились перед Дарионом. Вей повернулся к сестре, взял её за руки и долго смотрел ей в глаза. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи. — Мира, — произнёс он, и голос его, обычно сухой и ровный, прозвучал глубже, теплее, — ты была моей сестрой с того дня, как я впервые взял тебя на руки. Ты была моим советником, моей совестью и единственным человеком, который говорил мне правду, даже когда я не хотел её слышать. Сегодня я передаю тебя тому, кто достоин тебя не по титулу, а по сердцу. Он отпустил её руки и взял с маленького столика алую ленту. Это была не просто ткань — древний символ, который использовали в ритуалах перехода ещё первые правители Алькора. Лента означала связь крови, которая не рвётся, даже когда её владелец уходит в другой дом, в другую землю, в другую жизнь. Вей обернулся к Дариону. — Дарион из дома Таэрия, — продолжил он, и голос его зазвучал громче, так, чтобы слышали все, — перед лицом гостей и перед лицом предков я, как старший рода, как наместник этой земли и как брат, спрашиваю тебя: принимаешь ли ты Миру, дочь Алькора, под свою защиту и в свой дом? Клянёшься ли ты быть ей опорой, уважать её волю, беречь её покой и никогда не заставить её жалеть о сделанном выборе? Дарион выпрямился. Он смотрел не на ленту, не на гостей — только на Миру. — Принимаю, — сказал он, и голос его был твёрд, как камень. — Клянусь. Вей кивнул. Он взял правую руку Миры и вложил её в правую руку Дариона. Потом обернул их соединённые ладони алой лентой — трижды, как требовал обычай: первый виток — за прошлое, которое они прожили порознь, но которое привело их друг к другу; второй — за настоящее, в котором они стоят здесь и сейчас, перед людьми и богами; третий — за будущее, которое им только предстоит построить вместе. Лента легла мягко, но держала крепко. Вей положил свою ладонь поверх перевязанных рук и накрыл их — большая, сухая, сильная ладонь наместника, которая подписывала указы и держала оружие, а сейчас дрожала почти незаметно. — Я передаю её тебе, — сказал он тихо, так, что слышали только Мира и Дарион. — Береги. И развязал ленту. Но не убрал её, а бережно сложил и передал Мире — на хранение, как знак того, что связь с родом не обрывается, а переходит в новую форму. Мирин взгляд был влажным, но она не плакала. Она смотрела на брата так, словно хотела запомнить этот миг навсегда. Потом повернулась к Дариону, и их руки сплелись уже без ленты — просто пальцы в пальцы, как срастаются ветви двух деревьев. Старый мастер вин чунь — учитель Селин, которого попросили благословить союз, — поднялся со своего места и произнёс несколько слов на древнем языке Алькора: о двух реках, что сливаются в одно русло, о корнях, что переплетаются под землёй, о звёздах, которые зажигаются в небе каждый раз, когда двое дают друг другу клятву. А потом всё закончилось. Гости встали. Аплодисменты прокатились по залу — сперва робкие, потом всё громче. Элиан хлопал стоя, не скрывая улыбки. Селин промокала глаза. Вей стоял чуть поодаль, у колонны. Он не плакал. Но когда Мира, обменявшись кольцами с Дарионом, обернулась к залу и поймала его взгляд, он едва заметно кивнул ей — один короткий кивок, который сказал больше, чем любые слова. Она улыбнулась ему в ответ, и в этот миг была так похожа на ту шестнадцатилетнюю девочку, которая когда-то боялась грозы, а теперь стояла под аплодисменты двух королевств и не боялась ничего. После церемонии началось пиршество. Столы накрыли в саду — том самом, где полгода назад объявляли о помолвке, но теперь сад был украшен ещё более щедро. Гирлянды из зелени обвивали колонны террасы, фонарики покачивались на ветвях деревьев, а над центральным столом растянули лёгкий балдахин из полупрозрачной ткани, который колыхался от каждого дуновения и создавал ощущение, что гости сидят внутри живого облака. Гостей было много — больше, чем на помолвке, потому что половина из них знала: проводить Миру в Таэрию они смогут только здесь. Вторая свадьба, в королевстве Дариона, будет уже для таэрийской знати, и хотя многие алькорцы получили приглашения, не все осилят путь через границу. Поэтому они прощались с ней сейчас — не с печалью, а с той светлой грустью, с какой отпускают птицу, выросшую в доме. Вей сидел во главе стола, как и полагалось хозяину и наместнику. По правую руку от него место пустовало — оно принадлежало Мире, которая сейчас танцевала с мужем под медленный алькорский вальс. По левую сидел господин Тэо, который и на свадьбе умудрялся выглядеть так, словно вот-вот откроет блокнот и запишет какой-нибудь протокол. Вей был спокоен. Почти расслаблен. Он смотрел, как кружатся в танце Мира и Дарион, и думал о том, что послезавтра их уже не будет в Алькоре. Летняя резиденция опустеет, и тишина вернётся в коридоры. Он не боялся этой тишины — он к ней привык. Но сегодня тишина казалась чуть более гулкой, чем обычно. Его взгляд скользнул по столам, по лицам — многих он знал, с кем-то воевал, с кем-то заключал союзы, с кем-то делил хлеб и вино. И вдруг остановился. Рядом с Дарионом, только что закончившим танец и вернувшимся к своему месту, стояла молодая женщина. Она наклонилась к королю, чтобы сказать что-то на ухо — что-то явно весёлое, потому что Дарион рассмеялся и коротко кивнул. Женщина выпрямилась, и Вей разглядел её: чёрные волосы, уложенные в простую, но изящную причёску, спадающие на плечи. Кожа белая, с тёплым оттенком, как у южан. Глаза — он не мог различить цвет, но видел, как они блестят. Она была невысока, стройна, двигалась легко, почти бесшумно — и в то же время в каждом её жесте чувствовалась порода. Не выученная, а врождённая. Как у тех, кто родился во дворце, но не считает нужным напоминать об этом каждым движением. Вей нахмурился. Он знал двор Дариона. Знал его советников, его военачальников, его дальнюю родню. Но эту женщину он не знал. Она не была представлена ему среди гостей, а Вей помнил все представления с точностью, которой завидовал даже господин Тэо. — Советник, — негромко позвал он, не поворачивая головы. Тэо мгновенно склонился к его плечу. — Да, наместник? — Кто та молодая женщина, что только что говорила с королём Дарионом? — Он едва заметно указал глазами в сторону таэрийской свиты. — Чёрные волосы, справа от него. Тэо поправил очки и посмотрел. Затем его лицо озарилось тем особым выражением, какое появлялось у него всякий раз, когда он знал ответ и был доволен, что может его дать. — Ах, она, — произнёс он, и в его голосе промелькнула нотка лёгкого удивления, что наместник не знает. — Это леди Лианна, близкая кузина его величества. Вы же знаете, у короля Дариона нет родных братьев и сестёр. Они с леди Лианной выросли вместе во дворце — она дочь младшей сестры покойного короля. Практически как сестра ему, но не по прямой линии. Очень уважаема при таэрийском дворе. Незамужняя, — добавил он тоном, который был совершенно нейтрален и оттого подозрителен вдвойне. Вей поднял брови. Только брови — лицо его осталось бесстрастным. Кузина. Двоюродная сестра. Выросла вместе с Дарионом. Леди Лианна... Она красива. Мысль всплыла внезапно, как пробка из-под воды, и Вей мысленно отдернул сам себя. Он смотрел на неё всего несколько секунд, а уже позволил себе... что? Заметить? Да. Но заметить — одно, а «красива» — другое. Он не имел права. Не сейчас. Не когда в кармане всё ещё лежал Венец Покоя, пусть и не надетый, и когда воспоминания о той ночи, всё ещё возвращались в кошмарах. Он не имел права замечать никого. Особенно кузину короля, который через два дня станет его зятем. — Спасибо, — сказал он советнику, и голос его прозвучал ровно, даже сухо. — Можете идти. Но Тэо не сразу отошёл. Он помедлил ровно на долю секунды дольше, чем требовал этикет. Этого было достаточно, чтобы Вей понял: старый лис что-то заподозрил. Возможно, даже что-то записал в своём блокноте — мысленно, не пером. Вей подавил желание раздражённо выдохнуть и вместо этого перевёл взгляд на другой конец стола, где Элиан как раз поднимал бокал за здоровье молодых, а Селин улыбалась, придерживая живот. Леди Лианна между тем заняла своё место за таэрийским столом. Она сидела вполоборота к нему, и теперь Вей видел её профиль: тонкая линия носа, изгиб губ, прядь волос, которую она то и дело заправляла за ухо. Она не смотрела на него. Ни разу. И это почему-то раздражало его ещё больше. Он заставил себя отвернуться. Взять бокал. Сделать глоток. Вино было холодным и чуть терпким — алькорское, из погребов. Не такое, как итальянское Элиана, но достойное. Мира, вернувшаяся к столу, опустилась на своё место рядом с ним, раскрасневшаяся после танца. — Ты выглядишь усталым, — заметила она вполголоса, наклоняясь к брату. — Свадьба — утомительное мероприятие, — ответил он, и это было почти правдой. — Свою ты, я полагаю, проведёшь в полутёмном кабинете с картами и печатью, — усмехнулась она. — Возможно, — отозвался он и перевёл разговор на что-то другое — на Дариона, на завтрашний отъезд, на то, всё ли она собрала в дорогу. Но краем глаза, почти против воли, он снова на долю секунды скользнул по чёрным волосам, блеснувшим в свете фонариков на другом конце сада. И тут же одёрнул себя во второй раз. Господин Тэо, вернувшийся на своё место слева от Вея, хранил дипломатическое молчание. Но уголок его губ, скрытый под седой бородкой, подрагивал в такт какой-то внутренней, очень личной и совершенно непочтительной усмешке. В конце концов, он служил этому дому тридцать лет и знал его секреты лучше, чем кто-либо. А некоторые секреты ещё даже не родились — только их тени угадывались в воздухе, пахнущем августовской ночью и возможным будущим. Дорога в Таэрию заняла три дня. Августовская жара смягчалась близостью моря, и чем дальше караван углублялся в земли Дариона, тем отчётливее в воздухе проступал солёный привкус. Сосны сменяли лиственные рощи, песчаные обочины — каменистые склоны, а на третий день, когда процессия поднялась на невысокий перевал, перед ними распахнулась долина, уходящая к воде. Море лежало внизу — синее, спокойное, подёрнутое лёгкой дымкой, и белые башни столицы Таэрии поднимались из зелени, как корабли, входящие в гавань. Мира ехала рядом с Вейем в открытой коляске. Она молчала почти всю дорогу, но это было не тревожное молчание, а то особое, наполненное состояние, когда человек впитывает новый мир всеми чувствами сразу. Запах моря, крики чаек, мягкий южный говор возниц — всё это теперь станет её домом. Она смотрела на приближающиеся башни, и на губах её играла тихая, почти отсутствующая улыбка. — Волнуешься? — спросил Вей, не поворачивая головы. — Нет, — ответила она. — Уже нет. Просто запоминаю. Дарион ждал их у городских ворот — верхом, без церемониального эскорта, только с двумя всадниками по бокам. Он спешился, едва завидев коляску, и сам подошёл к Мире, чтобы помочь ей сойти. Никакой помпезности, никаких речей — только протянутая рука и короткое «Добро пожаловать домой», от которого Мира вдруг покраснела. Впервые за долгое время она действительно почувствовала, что приехала домой. Селин и Элиан прибыли днём позже, через портал — старую точку силы в таэрийском храме, которую открыли специально для гостей из Алькора и их мира. Дарион распорядился разместить их не во дворце, а в отдельном доме на окраине столицы — небольшом, но уютном, с садом, увитым виноградом, и с окнами, выходящими на тихую бухту. Он помнил, что Селин на седьмом месяце, и позаботился, чтобы у неё были все удобства: широкая кровать, прохладные комнаты, собственный лекарь и кухня, где Элиан мог лично варить свой итальянский кофе, не нарушая дворцового этикета. Селин, войдя в дом, первым делом опустилась в кресло у окна и выдохнула с облегчением. — Я думала, он поселит нас во дворце, — призналась она. — С сотней лестниц и вечными поклонами. — Он знает, что ты не любишь поклоны, — ответил Элиан, разглядывая сад. — И что я не люблю дворцы. Он умный. — Он король, — поправила Селин. — И скоро станет твоим зятем. — Зятем, — повторил Элиан с тем особым выражением, какое появлялось у него всякий раз, когда он осознавал, что его семья теперь включает в себя не только брата и сестру, но и королей, кузин, советников и целую таэрийскую свиту. — Никогда не думал, что у меня будет зять-король. Позже тем же вечером, когда за окнами стемнело и море стало чёрным с серебряной лунной дорожкой, они сидели вдвоём в гостиной. Селин полулежала на диване, положив ноги на колени Элиану, а он рассеянно гладил её ступни и молчал о чём-то своём. Наконец она решилась заговорить о том, что оба откладывали уже несколько недель. — Медик сказал, что плод крупный. — она слабо улыбнулась. — Я сама не маленькая, но есть предел. Он предложил кесарево. Элиан замер. Рука остановилась на её щиколотке. — Разрезать тебя? — Чтобы достать ребёнка, — мягко сказала она. — Иначе может быть тяжело. И для меня, и для него. — Я знаю, что это значит, — он нахмурился. — В нашем мире это делали редко, но делали. Женщины выживали не всегда. — В нашем мире другая медицина, — напомнила она. — У нас это привычное дело, и даже возможно не останется шва. - Элиан вдруг сказал, - Мне все равно на шрам. - Селин пропустил его слова, - И я не хочу рисковать. Я не хочу рисковать нашим сыном. Элиан молчал. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в глазах у него боролись страх и нежность. Потом он взял её руку, поднёс к губам и прижался лбом к её пальцам. — Если говорят, что так безопаснее... — голос его прозвучал глухо. — Я согласен. Но я буду рядом. Я войду в операционную, и пусть только попробуют меня выставить. — Пусть попробуют, — согласилась она и запустила свободную руку в его волосы. Так они сидели у окна, и море внизу дышало медленно и глубоко, как большое животное, спящее у подножия города. А на другом конце столицы, в королевском дворце, шли совсем другие разговоры. Подготовка к основной свадьбе началась задолго до их приезда, но теперь, когда невеста и её семья прибыли, всё ускорилось. Таэрийский дворец — огромный, светлый, сложенный из жёлтого камня, с аркадами и внутренними двориками, — гудел, как улей. Слуги развешивали гирлянды из морского винограда, натирали полы, выставляли на галереях цветы в мраморных вазах. Главный зал готовили к церемонии: алтарь, устеленный лепестками роз, скамьи для гостей, высокие канделябры вдоль стен. Но больше всего хлопот было не с залом, а с платьем. По алькорскому обычаю, королевская невеста венчалась в красном. Это был древний цвет дома правителей Алькора — цвет крови, которую проливали и давали, цвет силы и перехода. Дарион, узнав об этом, не возражал ни секунды. «Если такова традиция её дома, — сказал он советникам, — значит, я женюсь на ней в красном. И точка». Советники, разумеется, попытались возразить — красный в Таэрии считался цветом воинов, а не невест, — но Дарион был королём, и его «точка» весила больше, чем два столетия таэрийских традиций. Платье шили три портнихи две недели. Верхний слой — тончайший алькорский шёлк глубокого гранатового оттенка, который при разном освещении казался то алым, то почти чёрным. Нижние юбки — более светлые, цвета закатного неба, чтобы при каждом шаге наряд переливался, как пламя. Вышивку серебряной нитью пустили по подолу и рукавам — не цветами и не гербами, а стилизованными волнами, в честь моря, которое отныне будет её домом. Фату Мира выбрала не алькорскую кружевную, а таэрийскую — длинную, почти невесомую, белую, расшитую по краям крошечными жемчужинами. «Два королевства, — сказала она, примеряя. — Красный и белый. Так правильно». За три дня до церемонии во дворец начали съезжаться гости. Алькорская знать — те, кто не попрощался с Мирой на первой церемонии, — прибыли целым караваном. Таэрийские лорды и леди, многие из которых никогда не бывали за границей, заполнили гостевые крылья. Советники, военачальники, послы соседних держав — дворец наводнился людьми, и Мира, которая ещё полгода назад пугалась больших приёмов, теперь спокойно и уверенно встречала каждого. В этом ей помогала леди Лианна. За те полторы недели, что Мира провела в Таэрии до свадьбы, кузина Дариона стала её тенью — но не навязчивой, а дружеской, почти сестринской. Лианна знала двор как свои пять пальцев: она помнила всех дальних тётушек, всех троюродных кузенов, всех старых лордов, которые могли обидеться, если их не поприветствовать должным образом, и всех молодых дам, которым требовалось уделить ровно три минуты внимания, чтобы они не сочли себя забытыми. Она водила Миру по дворцу, показывала, кто где сидит на официальных ужинах, кто с кем в ссоре, а кто, наоборот, в тайном союзе. Она рисовала ей схемы — в прямом смысле, на листках бумаги, с кружочками и стрелками. — Вот лорд Эрвин, — говорила Лианна, склонившись над листком, и её чёрные волосы падали на стол, — он глуховат на левое ухо, поэтому садись всегда справа от него и говори громче. А вот его жена — она терпеть не может, когда её называют «госпожа Эрвин», только «леди Марилла», иначе дуется весь вечер. — Как ты всё это помнишь? — поражалась Мира. — Я выросла здесь, — пожимала плечами Лианна. — У Дариона нет ни братьев, ни сестёр. Когда он стал королём, вся эта орава родственников досталась мне. Пришлось учиться. — Ты спасла меня, — сказала Мира однажды вечером, когда они сидели в её покоях и пили чай с мятой. — Если бы не ты, я бы уже трижды кого-нибудь обидела. — Ты бы справилась, — ответила Лианна, и её зелёные глаза блеснули. — Но вдвоём веселее. Вей всё это время занимался делами. Он не любил безделья, а в гостях, вдали от своего кабинета и своих карт, безделье подступало слишком близко. Поэтому он нашёл себе занятие: проверял документы, которые Дарион предусмотрительно попросил его просмотреть — торговые соглашения, карты приграничных территорий, проект совместной алькорско-таэрийской школы картографии, — и в свободные часы гулял по дворцу. Вернее, пытался гулять. Дворец Таэрии был устроен иначе, чем алькорский: множество внутренних двориков, открытых галерей, переходов, увитых плющом. В такой планировке было легко заблудиться, но ещё легче — неожиданно столкнуться с кем-нибудь на повороте. Так он и столкнулся с леди Лианной. Первый раз — на второй день после приезда. Он вышел из восточной галереи и почти налетел на неё, спешащую с охапкой каких-то свитков. Она отшатнулась, свитки рассыпались, и Вей, пробормотав извинения, наклонился их поднять. Лианна поблагодарила коротко, с лёгким поклоном, и пошла дальше, даже не посмотрев на него толком. Вей проводил её взглядом, отметив про себя, что она, кажется, единственная женщина в этом дворце, которая не пытается завести с ним беседу. Второй раз — на третий день, в библиотеке. Он сидел над картами, она вошла за какой-то книгой. Заметив его, она замешкалась у порога, словно решая, стоит ли заходить вовсе. Потом всё-таки вошла, поклонилась — вежливо, но без подобострастия — и взяла книгу с дальней полки. Вей поклонился в ответ. Она вышла. Он поймал себя на том, что не может вспомнить, о чём читал до её прихода. Третий раз — в саду, куда он спустился под вечер, надеясь, что свежий воздух выветрит из головы лишние мысли. Она сидела на каменной скамье под старым кипарисом, читала ту самую книгу, и её чёрные волосы были распущены. Солнце садилось, золотя их рыжими искрами. Вей замер на повороте дорожки, потом кашлянул, чтобы обозначить своё присутствие, и, когда она подняла голову, снова поклонился — чуть глубже, чем требовал этикет. Она ответила тем же. И ни слова. Он пошёл дальше, проклиная себя за то, что не может выдавить из себя банального «добрый вечер». На четвёртый день, за три дня до свадьбы, Мира пригласила его на ужин в свои покои. Только вдвоём — брат и сестра, как когда-то в Алькоре, до всех этих свадеб, до королей, до перемен. Вей пришёл ровно в назначенный час, одетый в тёмно-серый камзол без орденов. Мира уже ждала его за накрытым столом — простым, без излишеств, но украшенным свечами и парой веточек лаванды в глиняной вазе. — Ты выглядишь усталым, — сказала она, разливая вино. — Свадьба — утомительное мероприятие, — повторил он фразу, которую она уже слышала от него на алькорской церемонии. — Это ты уже говорил. — Она улыбнулась. — Но мне кажется, дело не в свадьбе. Вей не ответил. Он взял бокал, покрутил в пальцах, глотнул. — Ты уже выучила всех родственников? — спросил он, меняя тему. — Благодаря Лианне — почти всех. Она невероятно терпелива. И умна. И вообще... — Мира помедлила, глядя в свой бокал. — Она мне очень нравится. Вей никак не отреагировал. Но за пару часов до этого ужина с Мирой успел переговорить господин Тэо. Старый советник, прибывший в Таэрию вместе с алькорской свитой, заглянул к Мире в покои как раз когда она заканчивала последние распоряжения. — Леди Мира, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая всегда предвещала нечто важное, — я хотел бы предложить одну мысль относительно сегодняшнего ужина. — Какого ужина? — С его светлостью наместником. — Тэо поправил очки. — Было бы весьма уместно, если бы вы позвали ещё одного гостя. Леди Лианну, кузину короля. Мира замерла. Бокал в её руке остановился на полпути к столу. — Зачем? — спросила она, хотя ответ уже формировался у неё в голове. Тэо ничего не сказал. Он просто долго и очень внимательно посмотрел на неё поверх очков — тем самым взглядом, каким смотрел на неё ещё при дворе Ирены, когда хотел предупредить, но не мог сказать вслух. Мира знала этот взгляд. Он означал: «Ты и сама понимаешь». У неё медленно приоткрылась челюсть. — Вы серьёзно? — прошептала она. — Вы думаете, что... — Я ничего не думаю, — бесстрастно ответил Тэо. — Я всего лишь советник. Но я советую пригласить леди Лианну на ужин. — Но он... — Мира осеклась. Она хотела сказать «он никогда», но вдруг осознала, что за последние полтора года её брат изменился. Он убрал Венец Покоя в ящик. Он задёрнул всевидящее око. Он перестал смотреть в прошлое. Может быть — впервые за долгие годы — он готов был посмотреть на кого-то в настоящем. — Я подумаю, — сказала она, и Тэо поклонился с видом человека, который знает, что его совет уже принят. И вот теперь, сидя напротив брата за ужином, она приняла решение. — Я позвала ещё одного человека, — сказала Мира невзначай, когда слуги начали подавать горячее. — Надеюсь, ты не против. Вей пожал плечами, не отрывая глаз от тарелки. — Дарион всегда желанный гость. — Это не Дарион. Он поднял брови, но ничего не успел спросить: дверь открылась, и вошла леди Лианна. На ней было тёмно-зелёное платье — скромное, с длинными рукавами и лишь тонкой серебряной вышивкой по вороту. Чёрные волосы она собрала в низкий узел на затылке, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо — бледное, с лёгким румянцем на скулах. Зелёные глаза, которые в саду казались просто тёмными, теперь, при свечах, отливали изумрудом. И запах — лёгкий, едва уловимый, но удивительно ясный: лимон с корицей, свежий и тёплый одновременно, — проник в комнату раньше, чем она сама. Он ударил Вею в грудь, как порыв ветра с моря, и на одно бесконечное мгновение у него остановилось дыхание. Он не ожидал. Совершенно не ожидал. За четыре дня он привык кланяться ей молча и уходить в противоположную сторону — это было безопасно, понятно, поддавалось контролю. Но сейчас она стояла в двух шагах от его стола, и бежать было некуда. Вей поднялся. Движение вышло чуть более резким, чем следовало, — он сам это почувствовал, но тут же взял себя в руки. Поклонился. Лицо его, как всегда, осталось спокойным, почти бесстрастным, только глаза на долю секунды задержались на ней чуть дольше положенного. — Леди Лианна, — произнёс он. Голос не дрогнул. Уже хорошо. — Наместник, — ответила она и присела в реверансе — лёгком, изящном, без тени подобострастия. Потом повернулась к Мире, и лицо её осветилось улыбкой. — Благодарю за приглашение. Я как раз закончила все дела и, признаться, умираю с голоду. — Прошу, — Мира указала на стул. Не рядом с Вейем — она была слишком умна, чтобы сажать их бок о бок, — но напротив него, так, чтобы они могли видеть друг друга через стол. Лианна села. Вей опустился в кресло. И ужин начался. Сначала говорили о пустяках: о завтрашней репетиции церемонии, о том, что море сегодня особенно спокойное, о том, как быстро Мира запомнила всех родственников. Мира вела беседу с лёгкостью, которая делала ей честь, но время от времени бросала короткие взгляды на брата. Он слушал, отвечал, даже задал один вопрос — о таэрийском этикете, — но держался скованнее обычного. Лианна держалась безупречно. Она ела аккуратно, смеялась над шутками Миры, не перебивала и не пыталась заполнить паузы лишними словами. Но когда Вей заговорил, она подняла на него глаза и слушала с тем вниманием, которое невозможно подделать, — вниманием человека, которому действительно интересно, что он скажет. Один раз их взгляды встретились и задержались. На полсекунды дольше, чем позволял этикет. Вей отвёл глаза первым — и тут же почувствовал, как кончики ушей стали горячими. Он надеялся, что при свечах это незаметно. Мира, наблюдавшая за всем этим поверх бокала, мысленно поставила себе галочку. Когда ужин закончился и Лианна, поблагодарив хозяев, удалилась, оставив за собой лишь лёгкий шлейф лимона и корицы, в комнате повисла пауза. Вей смотрел в пустую тарелку с таким видом, будто пытался прочесть там древний манускрипт. — Она приятная, — сказала Мира, растягивая слова. — Да, — ответил Вей после паузы, которая длилась ровно на один удар сердца дольше, чем нужно. — Зелёные глаза — редкость, — продолжала Мира. — Мира. — Что? — она захлопала ресницами с совершенно невинным видом. — Ничего. — Он поднялся. — Завтра репетиция. Ложись спать. — Ты тоже, — отозвалась она, но он уже шёл к двери. И только когда дверь закрылась, Мира откинулась на спинку стула и с чувством глубокого удовлетворения произнесла в пустоту: — Ну вот. Началось. Репетиция была назначена на полдень, и главный церемониймейстер Таэрии — пожилой господин с осанкой военного и голосом, способным перекрыть шум прибоя, — собрал всех участников процессии в главном банкетном зале. Зал этот, ещё не украшенный к завтрашнему торжеству, казался огромным и гулким: высокие своды тонули в полумраке, люстры пока не горели, и только длинные полосы солнечного света падали из стрельчатых окон на каменный пол, расчерчивая его золотыми прямоугольниками. В этих лучах плавала невидимая пыль, и каждый шаг отдавался эхом где-то под потолком. Участников было около двадцати: Дарион, Мира, Лианна, шаферы, дружки, распорядители, хранители лент и цветов. Дарион, облачённый в простую рубашку и бриджи для верховой езды — без камзола, без регалий, — выглядел почти по-мальчишески и, кажется, именно поэтому чувствовал себя неуверенно. На нём не было короны, и без неё он, как ни странно, терялся. Он то и дело путал, с какой ноги начинать шаг, забывал, в какой момент нужно повернуться к алтарю, и дважды чуть не наступил на шлейф Миры — тренировочный, из простой ткани, но всё равно длинный. — Ваше величество, — в третий раз повторил церемониймейстер с убийственным терпением, — вы должны замедлиться у третьей ступени. Не у второй. У третьей. — Я помню, — отозвался Дарион, но улыбка у него была виноватая. И тогда раздался смех. Лёгкий, серебристый, совершенно не злой — смех человека, который знает этикет до последней запятой и может позволить себе посмеяться над тем, кто ещё только учится. Лианна стояла чуть поодаль, у колонны, и когда Дарион в очередной раз сбился, она прикрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался наружу и эхом разнёсся по пустому залу. — Ты надо мной смеёшься? — повернулся к ней Дарион, и в его голосе не было ни капли обиды. — Я смеюсь над тем, что ты можешь провести переговоры с советом за час, а четыре шага до алтаря выучить не в силах, — отозвалась Лианна, и в её зелёных глазах заплясали искры. Мира тоже рассмеялась, и напряжение, висевшее в зале, вдруг схлынуло. Вей присутствовал только на первом прогоне. Он стоял в стороне, у дальней стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Церемониймейстер объяснил порядок движения, показал, кто где встаёт, и Вей, мысленно отметив все позиции — свою, Миры, Дариона, — понял, что больше ему здесь делать нечего. Схемы он запоминал с первого раза: это была старая привычка, выработанная годами военных кампаний и дипломатических приёмов. Один прогон — готово. Он бесшумно отделился от стены и поднялся по боковой лестнице на второй этаж, где шла открытая галерея, опоясывающая зал по периметру. Здесь было тихо. Никто не ходил, никто не отдавал приказов — только снизу доносились голоса и шаги. Он опёрся локтями о перила и стал смотреть. Лианна сегодня была в небесно-голубом. Платье было простым — проще, чем можно ожидать от кузины короля накануне королевской свадьбы. Никакой вышивки золотом, никаких драгоценных камней по вороту. Только мягкая ткань, которая струилась при каждом движении, да тонкий пояс, подчёркивающий талию. Рукава — три четверти, открывающие изящные запястья. Волосы она заплела в свободную косу, переброшенную через плечо, и несколько прядей, как всегда, выбились и обрамляли лицо. Казалось бы — ничего особенного. Но именно эта простота и приковывала взгляд. Она не нуждалась в украшениях. Она сама была украшением. Вей поймал себя на мысли, что смотрит на неё уже несколько минут и не может отвести глаз. Её смех — тот самый, над ошибками Дариона, — озарял её лицо всякий раз, когда король сбивался, и в этом смехе не было ни капли жеманства. Она не боялась показывать эмоции. Она не притворялась. Она была живой — настоящей — в мире, где все носили маски. «Ей всё равно, что на ней простое платье, — подумал Вей. — Ей всё равно, что кто-то может счесть её смех неуместным. Она просто... есть». Это было то самое качество, которое он когда-то ценил в Селин, — и которое, как ему казалось, он больше никогда не встретит. Но вот оно, прямо перед ним, в небесно-голубом платье, с чёрной косой и зелёными глазами. Репетиция подходила к концу. Дарион наконец выучил свои четыре шага, Мира отрепетировала поклон, и церемониймейстер объявил, что на сегодня все свободны. Участники начали расходиться. Вей заметил, как Лианна подошла к Мире, сказала ей что-то — та кивнула и улыбнулась, — а затем направилась к выходу из зала. И тут он понял: если он сейчас не выйдет, она, проходя мимо лестницы, может поднять голову и заметить его, стоящего на галерее и глядящего на неё сверху. Это будет неловко. Этого нельзя допустить. Он быстро, почти бесшумно отступил от перил и спустился по другой лестнице — служебной, ведущей прямо в коридор, который выводил к гостевым покоям. Сердце билось чуть быстрее обычного. Он осадил себя: «Возьми себя в руки. Ты наместник. Тебе скоро тридцать четыре. Веди себя соответственно». Но где-то глубоко внутри — там, где ещё жил тот молодой Вей, который когда-то до рассвета разговаривал с Селин на кухне, — что-то не соглашалось. Что-то хотело остаться на галерее и смотреть дальше. День свадьбы наступил, как наступает море во время прилива: медленно, неумолимо, заполняя собой всё. С самого рассвета дворец гудел. Слуги сновали по коридорам с корзинами лепестков, садовники подрезали кипарисы в дворцовом парке, музыканты настраивали инструменты в главном зале, а где-то на кухне кондитеры колдовали над многоярусным тортом, который должны были вынести в полночь, когда начнутся танцы. Гости начали прибывать ещё затемно — те, кто не поместился во дворце, занимали дома в городе, и улицы столицы наполнялись каретами, всадниками и разноцветными флагами двух королевств. Алькорский алый и таэрийский синий мелькали повсюду, иногда сплетаясь в одном гирлянде или в одном букете, и это переплетение цветов казалось добрым знаком. Платье Миры извлекли из шкатулки ещё на рассвете. Три портнихи, вызванные специально для утренних приготовлений, расправили складки гранатового шёлка, проверили каждую жемчужину, каждый стежок серебряной вышивки по подолу. Фата, расшитая крошечным жемчугом, висела на отдельной подставке и казалась в утреннем свету почти невесомой — как морская пена, застывшая кружевом. В покоях Миры пахло лавандой и свежим бельём, и сама она, сидя перед зеркалом в простом халате, чувствовала странное спокойствие. Не то чтобы она не волновалась — волновалась, конечно, — но это было волнение не страха, а предвкушения. Как перед прыжком в воду: холодно, неизвестно, но хочется. Дарион с самого утра был занят. Он встретил послов, принял поздравления от старейшин, проверил готовность зала, поговорил с музыкантами и даже, к удивлению свиты, лично спустился в конюшню — просто чтобы побыть одному хотя бы десять минут. Его терзал не страх, а какое-то незнакомое, мальчишеское нетерпение. Последняя ночь. По этикету он спал в своих покоях, отдельно от Миры, хотя они уже были обвенчаны по алькорским законам. Он не прикоснулся к ней после той первой церемонии — не по недостатку желания, а по глубокому, почти религиозному уважению. Он хотел, чтобы всё было правильно. Чтобы их первая ночь случилась после того, как она войдёт в его дом по таэрийским законам, с короной на голове и с кольцом на пальце. Поэтому он дождался. И эта последняя ночь далась ему труднее, чем все предыдущие вместе взятые. Наступил поздний вечер, но сон не шёл. Мира ворочалась в своей постели под высоким балдахином, сбивая простыни. За окном стрекотали цикады, море дышало где-то вдалеке, ветер шевелил занавески, и всё было тихо, мирно, уютно — а сна не было ни в одном глазу. Она думала о завтрашней церемонии, о словах, которые нужно будет повторить, о том, как войдёт в зал под руку с Вейем — теперь уже как гостья, а не как невеста, потому что невесту он уже передал, — и о том, как Дарион посмотрит на неё. Так, как смотрел всегда. Как на чудо, которое он не заслужил, но получил. В конце концов она села, откинула одеяло и сунула ноги в мягкие тапочки, стоявшие у кровати. Медовый чай. Ей нужен был медовый чай — горячий, душистый, чтобы обволок горло и убаюкал мысли. Она накинула поверх ночной рубашки длинный тёплый халат — старый, алькорский, с вышивкой по краю, который взяла с собой как талисман, — и выскользнула в коридор. Дворец ночью был совсем другим. Днём он гудел, звенел, разговаривал сотнями голосов. Ночью — молчал. Только редкие стражи у дальних переходов да гулкое эхо собственных шагов. Мира шла по галерее, где днём суетились слуги, и стук её тапочек отдавался под сводами мягким, приглушённым ритмом. Свечи вдоль стен уже догорели до половины, и коридор наполнял тот особый, дрожащий полумрак, в котором все предметы кажутся чуть больше и чуть загадочнее, чем на самом деле. Она остановилась у двери в покои Дариона — машинально. Слуга, дежуривший в конце коридора, заметил её и тихо сказал: — Его величество уже спит, леди Мира. Она кивнула. Хорошо. Пусть спит. Завтра у него будет долгий день. Она пошла дальше, к кухне, но на полпути, у пересечения двух галерей, заметила свет — не свечной, а лунный, падающий из открытого окна во внутренний дворик. И в этом свете стояла леди Лианна. Она была в ночном платье — простом, белом, почти монашеском — и в накинутом на плечи тёмном плаще. Волосы, заплетённые на ночь в свободную косу, лежали на груди. Она стояла у окна и смотрела на море, которое отсюда, с верхнего этажа, казалось бескрайней серебряной равниной под луной. — Лианна? — негромко окликнула Мира. Та обернулась. И улыбнулась — той усталой, но искренней улыбкой, какой улыбаются люди, когда их застают за мыслями, для которых нет слов. — Не спится? — спросила она. — Ни в одном глазу, — призналась Мира. — Хотела найти кухню и сделать медовый чай. — Я знаю, где кухня. Идём. Они вдвоём спустились по узкой служебной лестнице, которую Лианна знала с детства — она, выросшая во дворце, ориентировалась в нём с закрытыми глазами. Кухня оказалась пустой: повара ушли спать, оставив только дежурного мальчишку, который дремал на лавке у очага. Лианна разбудила его лёгким прикосновением к плечу, попросила чайник кипятка и отпустила — дальше, сказала она, мы сами. Мальчишка, явно привыкший к ночным капризам королевской родни, исчез так же бесшумно, как появился. Мира нашла банку с мёдом — густым, янтарным, пахнущим липой. Лианна заварила чай в двух простых глиняных кружках, и они устроились прямо здесь, на кухне, за длинным деревянным столом, где днём разделывали овощи и месили тесто. Вокруг стояли медные кастрюли, пучки сушёных трав свисали с балок, и пахло дровами, мукой и чем-то пряным. Первую минуту пили молча. Потом Мира, согрев руки о кружку, подняла глаза на Лианну и вдруг спросила — негромко, но прямо: — Можно тебя спросить кое о чём? О тебе самой. — Спрашивай, — ответила Лианна, и в её голосе не было ни настороженности, ни испуга. Только усталость долгого дня и, может быть, долгой жизни. — У тебя есть кто-то? — спросила Мира. — Ухажёр? Тот, кто нравится? Лианна долго не отвечала. Она смотрела в свою кружку, и пар от чая поднимался к её лицу тонкой, дрожащей струйкой. Потом она вздохнула — коротко, чуть слышно — и заговорила: — Когда-то был. Много лет назад. Я была моложе, чем ты сейчас. Его звали... — она запнулась, словно имя всё еще обжигало губы, — ...звали Кассиан. Он был капитаном дворцовой стражи. Мы собирались обвенчаться. Всё было решено, Дарион дал согласие, кольцо уже было заказано. А потом он погиб. Глупо. Не в бою — в море, во время шторма. Плыл с поручением к дальним островам, и лодка перевернулась. Она замолчала. Мира тоже молчала, не смея перебить. — С тех пор у меня никого не было, — продолжила Лианна тихо. — Я не закрылась от мира, нет. Я жила, помогала Дариону, занималась двором. Просто никто не... не трогал вот здесь. — Она прижала ладонь к груди. — Никто. И снова пауза. Чай остывал. Где-то за окном прокричала ночная птица. — А теперь? — спросила Мира почти шёпотом. Лианна чуть заметно усмехнулась — не весело, а скорее горько. — А теперь есть кое-кто. Но он, наверное, никогда на меня не посмотрит. — Можно спросить, кто это? — осторожно произнесла Мира, и её сердце забилось быстрее. Лианна подняла на неё глаза. Зелёные, глубокие, сейчас они казались темнее обычного — не изумруд, а мох в тени. — Твой брат. В этот момент глаза Миры округлились. Она ожидала чего угодно — может быть, какого-нибудь таэрийского лорда, может быть, посла из-за моря. Но Вея? Её замкнутого, холодного, вечно хмурого брата, который уже много лет ни на кого не смотрел и носил Венец Покоя в кармане как напоминание о своём самом страшном поступке? Он — тот самый «кое-кто», в кого влюблена самая красивая женщина таэрийского двора? Несколько секунд она просто молчала, переваривая услышанное. А потом внутри у неё что-то расцвело — тёплое, яркое, похожее на надежду. Неужели её брату наконец повезёт? Неужели после всего, что он пережил, после одиночества, которое он выбрал для себя сам, как кару, — найдётся кто-то, кто посмотрит на него не с почтением, не со страхом, а с любовью? — Лианна, — сказала она, и голос её дрогнул от волнения, — я не могу обещать тебе ничего. Вей — сложный человек. Очень сложный. Он совершал поступки, за которые сам себя не простил до конца. Но если ты хочешь знать моё мнение... — она помедлила, подбирая слова, — надежда есть. Всегда есть. Особенно теперь. Лианна удивлённо подняла брови. Она ожидала другой реакции — вежливого сочувствия, может быть, предупреждения. Но не этого. — Ты правда так думаешь? — тихо спросила она. — Я знаю своего брата, — ответила Мира, и в её голосе прозвучала та особая уверенность, какая бывает только у сестёр. — Он уже пять лет ни на кого не смотрел. А на тебя — смотрит. Я видела. На ужине. И на репетиции. Лианна опустила глаза. Щёки её чуть порозовели — даже в полумраке кухни, при свете одной свечи, это было заметно. — Я не знаю, как к нему подступиться, — призналась она. — Он всегда так сдержан. Я боюсь сказать лишнее слово. — Не бойся, — мягко сказала Мира. — Просто будь собой. Этого достаточно. Больше, чем достаточно. Они ещё немного посидели в тишине. Чай допили. Потом Лианна встала, взяла свою кружку и поставила в мойку. — Спасибо тебе, — сказала она, повернувшись к Мире. — За то, что слушала. И за то, что сказала. — Это тебе спасибо, — ответила Мира. — За то, что любишь моего брата. Ему это нужно. Даже если он сам пока не знает. Лианна слабо улыбнулась, поправила сползший с плеча плащ и бесшумно выскользнула за дверь. Мира осталась одна за длинным кухонным столом, среди медных кастрюль и запаха мёда, и долго смотрела на догорающую свечу. Потом встала и пошла к себе. Сон наконец пришёл — спокойный, глубокий, без сновидений. Завтра была свадьба. И, кажется, не только её. День свадьбы начался с колокольного перезвона. В столице Таэрии звонили сразу три храма — старый, у гавани, новый, на холме, и маленькая часовня в королевском парке, — и их голоса, бронзовые и серебряные, сплетались над городом в единый торжественный гул. Море в то утро было на удивление спокойным, почти зеркальным, и отражало небо такой голубизны, какая бывает только в конце лета, когда осень ещё не наступила, но уже посылает первые, едва заметные знаки — прохладный ветерок на рассвете, золотую искру в зелени кипарисов. Главный зал дворца было не узнать. Тот самый гулкий и пустой, где вчера Дарион путал ступени, теперь сиял. Гирлянды из морского винограда и белых роз обвивали колонны, свечи в высоких канделябрах горели сотнями огоньков, и их свет умножался в хрустальных подвесках люстр, рассыпаясь по стенам золотыми зайчиками. Вдоль прохода расстелили длинную ковровую дорожку глубокого синего цвета — цвета Таэрии, — а поверх неё, в том месте, где молодые должны были остановиться у алтаря, слуги рассыпали лепестки алькорских алых роз. Синий и красный. Два королевства, две крови, одна судьба. Гости заполнили зал задолго до начала. Алькорская знать в тёмных, строгих нарядах — дань уважения традициям своей земли — сидела по левую руку от алтаря. Таэрийцы, напротив, оделись в светлое: небесно-голубое, серебристое, жемчужное — цвета моря и южного неба. Смешение двух палитр создавало удивительный визуальный эффект, словно сам зал стал живой картой союза. Селин и Элиан заняли места во втором ряду, недалеко от прохода. Селин, на восьмом месяце, в просторном платье из мягкого тёмно-синего шёлка, сидела, откинувшись на спинку скамьи, и держала Элиана за руку. Он то и дело наклонялся к ней, спрашивая, удобно ли ей, не душно ли, не хочет ли она воды, — и каждый раз она отвечала «всё хорошо», но руку не отпускала. Музыка зазвучала ровно в полдень. Не громкая, не помпезная — струнный квартет, расположившийся на балконе, заиграл медленную, торжественную мелодию, напоминающую шум прибоя. Гости поднялись. Двери в дальнем конце зала распахнулись. Первым вошёл Дарион. Он шёл к алтарю один — по таэрийскому обычаю жених входит первым и ждёт невесту у священного камня. На нём был белый камзол, расшитый серебром по плечам и вороту, с длинными полами, ниспадающими почти до колен. Белый — цвет чистоты намерений, цвет нового начала. На груди, у сердца, алела маленькая алькорская роза — единственное цветовое пятно, которое он позволил себе в этот день. Он шёл медленно, но уверенно, и на лице его не было вчерашней растерянности. Только спокойствие. Только ожидание. За ним, на расстоянии ровно в двенадцать шагов, появилась Мира. Она шла под руку с Вейем — в последний раз, потому что теперь, после этой церемонии, её будут сопровождать уже как королеву Таэрии. Платье её, гранатово-красное, при каждом шаге переливалось, точно живое пламя: то алело, то темнело до оттенка старого вина, то вспыхивало серебряными искрами вышивки по подолу. Фата струилась за ней белой волной, и жемчуг по её краям мерцал, как капли морской воды на песке. В руках у неё был тот же букет, что и на первой церемонии, — белые розы и лаванда, — но теперь к нему добавили веточку таэрийского мирта, символа супружеской верности. Вей вёл её бережно, почти не касаясь, только поддерживая локоть кончиками пальцев. Сам он был в тёмно-сером, почти чёрном камзоле — никакой вышивки, никаких украшений, только алькорская звезда на вороте серебряной нитью. Он смотрел прямо перед собой, и лицо его было спокойным, но Мира чувствовала, как чуть заметно дрожит его рука. — Волнуешься? — шепнула она уголком рта. — Нет, — так же тихо ответил он. — Горжусь. Она не ответила, только чуть сильнее сжала его локоть. Они дошли до алтаря. Дарион сделал шаг вперёд, и Вей, повернувшись к нему, произнёс — не громко, но так, что слышали все: — Я передал её тебе в Алькоре, перед лицом нашего рода. Теперь, перед лицом твоего рода, я прошу тебя повторить клятву. Дарион кивнул. Он взял Миру за руку — ту самую, которую Вей только что отпустил, — и повернулся к алтарю. Священник Таэрии, седой старец в белых одеждах, поднял руки, и зал затих. Церемония обмена кольцами началась. Слова были простыми, древними, одними и теми же для всех королей и королев, которые венчались в этом зале на протяжении трёх столетий. Дарион произнёс клятву первым, и голос его не дрогнул. Мира повторила за ним — её голос был тише, но так же твёрд. Кольца — два тонких ободка из белого золота, выкованные таэрийскими мастерами специально для этого дня, — скользнули на их пальцы. И когда священник произнёс последнее слово, зал взорвался аплодисментами. Вей не аплодировал. Он стоял чуть поодаль, у колонны, и просто смотрел на сестру. Она повернулась к нему через плечо — на одно короткое мгновение — и улыбнулась. Он ответил кивком. Тем самым, каким всегда отвечал ей в самые важные минуты. А потом его взгляд скользнул левее и замер. Лианна стояла возле Дариона — по праву кузины и ближайшей родственницы короля. На ней было платье темно-зелёного цвета, цвета густого мха в тени кипарисов, цвета морской глубины перед штормом. Ткань — тяжёлый, струящийся шёлк — облегала её фигуру мягкими складками, а вырез, достаточно скромный для королевской церемонии, открывал шею и ключицы, на которых покоилась тонкая золотая цепочка с крошечной жемчужиной. Волосы она убрала наверх, в замысловатую, но не вычурную причёску, оставив несколько свободных прядей обрамлять лицо. И в этом платье, в этой причёске, в этом мягком свете свечей она выглядела... сногсшибательно. Умопомрачительно. До остановки дыхания. Вей сглотнул. Он стоял у колонны, прямой и неподвижный, как статуя, и ни один мускул на его лице не дрогнул, но внутри у него что-то рухнуло и одновременно взлетело. «Возьми себя в руки, — приказал он себе мысленно. — Ты наместник. Ты на виду». Но глаза не слушались приказов. Они возвращались к ней снова и снова. Официальная часть завершилась. Гости потянулись в банкетный зал, где уже накрывали столы для пиршества. Пир был долгим и щедрым, как того требовал таэрийский обычай: перемены блюд сменяли друг друга, вино лилось рекой, музыканты играли то медленное, то весёлое, и воздух дрожал от смеха и разговоров. Молодая пара сидела во главе стола — теперь уже никакого этикета, рассаживающего их поодаль, — и Дарион то и дело наклонялся к Мире, чтобы сказать ей что-то на ухо, от чего она улыбалась и краснела. Селин и Элиан продержались до официального торта. Огромный, многоярусный, украшенный сахарными цветами и фруктами, торт вынесли под вечер, когда солнце уже начало клониться к морю, и разрезали его на глазах у всех гостей. Селин съела свой кусок с видимым удовольствием — единственное, что она сегодня съела полностью, — и откинулась на спинку стула. Ноги её, отёкшие к вечеру, уже не держали, и Элиан, заметив это, поднялся. — Мы уходим, — сказал он коротко, ни к кому конкретно не обращаясь. Мира, поймав его взгляд, кивнула. Селин слабо улыбнулась и позволила Элиану поднять себя со стула. Он обнял её за плечи, поддерживая, и они медленно направились к выходу — двое людей из другого мира, которые за эти годы стали здесь своими. А потом настал черёд молодых. По таэрийскому этикету молодожёны покидали пир до его завершения. Им предстояло пройти через портал в летнюю резиденцию у моря — небольшой белый дворец на скалистом берегу, где Дарион когда-то обещал Мире провести их первый год. Никто не должен был их провожать, никто не должен был следовать за ними. Только вдвоём. Они поднялись из-за стола. Дарион взял Миру за руку, переплёл их пальцы — просто, по-домашнему, без всякой королевской торжественности, — и повёл её к выходу. У дверей она обернулась, нашла глазами Вея, стоящего у дальней колонны, и улыбнулась ему — последний раз за этот день. Он снова кивнул. Она шагнула за порог. Дверь закрылась. Пир продолжался, но уже тише, камернее. Часть гостей разъехалась сразу после отбытия молодых, часть осталась — в основном ближний круг: несколько алькорских лордов, таэрийские родственники, советники. Лианна стояла у окна, глядя на море, которое в сумерках стало лиловым. Она не торопилась уходить, но и не знала, есть ли у неё причина оставаться. И тут к ней подошёл Вей. Она услышала его шаги раньше, чем увидела его. Твёрдые, размеренные, с той особой военной чёткостью, которую он не оставлял даже на праздниках. Она обернулась. — Леди Лианна, — произнёс он. Голос был ровным, как всегда, но в нём прозвучало что-то новое — не вопрос, не утверждение, а что-то среднее, как будто он сам не до конца верил, что собирается сказать это. — Вы останетесь? На вечер? Она удивлённо подняла брови. Это было первое предложение, которое он обратил непосредственно к ней за всё время их знакомства. Не считая того короткого «доброго вечера» в саду и ещё пары обменов поклонами. Лианна на мгновение растерялась, потом кивнула — может быть, чуть быстрее, чем следовало, но ей было всё равно. — Да, — сказала она. — Останусь. И он кивнул в ответ — так, словно только что принял важное стратегическое решение. А за несколько часов до этого, утром, ещё до церемонии, Мира поймала брата в коридоре, ведущем к его покоям. Они оба уже были одеты для свадьбы, и времени оставалось в обрез, но она всё равно втолкнула его в ближайшую нишу у окна и, оглядевшись, нет ли посторонних ушей, сказала — быстро и прямо, как умела только она: — Вей, я должна тебе кое-что сказать. Лианна... она... В общем, ты ей нравишься. Он замер. На его лице отразилось такое искреннее, почти детское удивление, что Мира едва не рассмеялась. Наместник Алькора, который правил твёрдой рукой, который подавлял мятежи и вёл переговоры, — сейчас выглядел как мальчишка, которому сказали, что его рисунок повесили на главной стене. — Что? — переспросил он. — То, что слышал. — Мира взяла его за лацканы камзола, поправила и без того безупречно сидящую ткань и заглянула ему в глаза. — Я не говорю тебе, что делать. Я просто говорю: это так. И если ты чувствуешь хоть что-то похожее... не молчи. Не будь собой хотя бы раз. Она чмокнула его в щёку и исчезла так же стремительно, как появилась, оставив его стоять в нише с выражением лица человека, который только что получил известие, переворачивающее всю его картину мира. Весь день он носил это знание в себе — как носят драгоценный камень, который боишься выронить. И когда наступил вечер, когда молодые уехали, когда Селин и Элиан ушли к себе, когда гости разбрелись кто куда, он наконец решился. Подошёл к ней. Спросил. И когда она ответила «да», он понял: это только начало. Но какое начало.