Забытая Звезда - Экстра - Пять лет спустя

Экстра. Два года Первый визит он нанёс через месяц после свадьбы Миры — и едва не отменил его трижды. Сначала — из-за неотложных дел в Алькоре, которые, разумеется, были не такими уж неотложными, просто требовали его присутствия. Потом — из-за погоды: осенние дожди размыли дорогу через перевал, и ехать пришлось бы кружным путём. Третий раз — из-за собственной нерешительности, которую он не позволил бы себе ни в одной другой сфере жизни, но которая накатывала всякий раз, когда он представлял себе её лицо. В конце концов господин Тэо, потеряв терпение, положил перед ним на стол уже подписанное разрешение на выезд и сказал: «Наместник, лошади ждут». И Вей поехал. Загородная резиденция леди Лианны стояла на невысоком холме в часе езды от столицы Таэрии — старый, увитый плющом дом из жёлтого камня, с круглой башенкой и садом, спускающимся к ручью. Когда-то он принадлежал её матери, а до того — бабушке, и в нём было то особое, обжитое тепло, какого не бывает в больших дворцах. Вей спешился у ворот, поправил ворот камзола — хотя тот и так сидел идеально, — и вошёл. Лианна ждала его на террасе. На ней было простое домашнее платье цвета корицы, волосы распущены, в руках — книга. Она поднялась ему навстречу, и он снова почувствовал тот самый запах — лимон и корица, — который теперь, казалось, преследовал его повсюду. — Наместник, — произнесла она, и в голосе её не было ни удивления, ни кокетства. Только тёплое, сдержанное достоинство. — Леди Лианна, — ответил он, поклонившись чуть глубже, чем требовал этикет. Они проговорили три часа. О пустяках — о книгах, о розах в её саду, о том, как пахнет море после дождя. Он уехал затемно, даже не прикоснувшись к её руке. И всю дорогу обратно корил себя за то, что не сказал ни одного стоящего слова. Так начались эти два года. Они виделись раз в несколько месяцев — не чаще, потому что Вей не позволял себе чаще. Каждую их встречу он обставлял как дипломатический визит: официальное приглашение, предварительная переписка через секретарей, обязательное уведомление Дариона. Король, получив первое такое уведомление, рассмеялся в голос, а потом покачал головой и сказал Мире: «Твой брат — единственный человек в двух королевствах, который спрашивает у меня письменного разрешения на ухаживание за моей кузиной». Тем не менее разрешение он выписал — и продолжал выписывать каждый раз, когда Вей присылал запрос. Иногда, шутки ради, он прикладывал к официальному ответу короткую записку: «Одобрено. И, ради всего святого, сделай уже что-нибудь». Вей читал, хмыкал и откладывал записку в ящик стола. Встречи их проходили всегда одинаково, и эта повторяемость стала для Лианны сначала загадкой, потом — тихим страданием, а потом — тем, что она приняла как часть его натуры и полюбила, даже не надеясь на перемены. Он приезжал после полудня — всегда точно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже. Они гуляли по саду. Он спрашивал о её здоровье, о том, как идут дела у Дариона, о том, что она читает в последнее время. Она отвечала. Он слушал — внимательно, серьёзно, и по его лицу невозможно было догадаться, волнуется ли он, скучает ли, хочет ли сказать что-то ещё. Потом они пили чай на террасе. К чаю подавали тонкие таэрийские бисквиты, которые Лианна пекла сама, — она делала это каждый раз перед его приездом, хотя он, кажется, даже не замечал, что бисквиты домашние. Потом он уезжал. Он ни разу не взял её за руку. Ни разу не сказал комплимента, который выходил бы за рамки протокола. Ни разу не намекнул на будущее. Мира, узнавая об этом из писем Лианны — они теперь переписывались часто, почти каждую неделю, — сперва приходила в изумление, потом в раздражение, потом в отчаяние. Однажды, через полтора года после начала ухаживаний, она специально приехала в Алькор и без стука вошла в кабинет брата. — Ты заигрался, — сказала она, остановившись у стола и глядя на него сверху вниз. — Полтора года, Вей. Полтора года ты ездишь к ней, пьёшь чай и говоришь о розах. Ты понимаешь, что она уже дважды могла выйти замуж за других? Ей делали предложения. Серьёзные. А она отказывала. Ждёт тебя. А ты... ты ведёшь себя как мальчик, который боится пригласить девушку на танец. — Я не боюсь, — ответил Вей, не поднимая глаз от бумаг. — Тогда что? Он долго молчал. Потом отложил перо и вздохнул — тяжело, как человек, который долго держал что-то внутри и наконец решился выпустить хотя бы часть. — Я должен рассказать ей. — О чём? — спросила Мира, хотя уже знала ответ. — О том, что я сделал, — сказал он глухо. — О Венце Покоя. О Селин. О той ночи. Она должна знать, на что я способен. Я не могу попросить её руки, пока она не знает. — И ты тянешь, потому что боишься, что она уйдёт. — Да. Мира опустилась в кресло напротив и взяла его за руку — так, как делала в детстве, когда он сидел над картами до рассвета и она забиралась к нему на колени. — Вей, — тихо сказала она, — ты наместник. Ты правишь страной. Ты подавлял мятежи и принимал законы, которые ненавидят богатые. Ты устоял против Ирены и против собственных демонов. И ты боишься одну женщину, которая любит тебя уже два года? — Она не знает, — повторил он. — Когда узнает — возможно, перестанет любить. — Тогда это будет её выбор. — Мира сжала его пальцы. — Ты не можешь решать за неё. Ты не можешь тянуть вечно. Поговори с ней. А потом поговори с Дарионом. Он твой друг, и он терпит твои ухаживания уже два года. Другой король давно сказал бы: либо делай предложение, либо уходи. А он ждёт. Вей ничего не ответил. Но после ухода Миры он просидел в кабинете до глубокой ночи, глядя на огонь и вертя в пальцах Венец Покоя. Встречи между тем продолжались. Каждые несколько месяцев — резиденция на холме, сад, чай, беседы. Дарион, которому Вей исправно отправлял запросы на «дипломатические визиты», однажды не выдержал и написал ему личное письмо — без секретарей, без печатей, просто свёрнутый листок, запечатанный каплей воска. «Дорогой друг и наместник. Ты, безусловно, самый дисциплинированный ухажёр в истории обоих королевств. Если тебе нужна официальная бумага с моей подписью, разрешающая тебе взять её за руку, — я выпишу. Если нужна бумага, разрешающая поцелуй, — тоже выпишу. Но может быть, ты просто сделаешь это без бумаги? Твой друг и терпеливый родственник, Дарион». Вей прочитал письмо дважды. Первый раз — с каменным лицом. Второй — почти с улыбкой. И отложил в тот же ящик стола, где лежали все предыдущие записки. Но в тот вечер он написал Лианне письмо — не через секретаря, а собственной рукой, чего не делал никогда прежде. Письмо было коротким: «Могу ли я приехать через две недели? У меня есть разговор, который я слишком долго откладывал». Она ответила через день: «Приезжай, что держит тебя? Я жду». А между этими письмами, в другом мире, в доме у реки Брента, случилось событие, которое на время отвлекло всех от ухаживаний, этикетов и незаданных вопросов. Селин родила. Роды начались ночью, в декабре, когда над Бассано-дель-Граппа шёл тихий снег, укрывая виноградники и черепичные крыши белой пеленой. Элиан, который за последние месяцы прочитал, кажется, все доступные книги о деторождении и всё равно чувствовал себя абсолютно беспомощным, метался по дому как раненый зверь. Элиан сидел в приемном покое, потому что, когда он держал за руку Селин во время родов, ему становилось дурно, и он боялся.  — Я думал, что прошёл через войну, — бормотал он, обращаясь не то к пустому коридору, — но война — это ерунда. Война — это просто. Там ты хотя бы можешь что-то сделать. Медсестра, пробегавшая мимо, покосилась на него с сочувствием. Операция прошла быстро и чисто. Врачи знали своё дело, и хотя Элиан, ворвавшийся-таки в операционную вопреки всем протестам, стоял белый как мел и сжимал руку Селин так, что у неё потом остались синяки, — всё закончилось хорошо. Когда раздался первый крик, громкий и требовательный, он вздрогнул всем телом. А когда лекарь протянул ему завёрнутый в пелёнки свёрток, из которого выглядывало крошечное, сморщенное, красное личико с сердито сдвинутыми бровями, — он заплакал. Впервые за много лет. Молча, скупо, одними глазами. — Четыре килограмма, — объявил лекарь с уважением. — Вот она, сила крови. — Сила крови, — повторил Элиан и осторожно, как величайшую драгоценность, передал сына Селин. Она, ещё бледная после операции, но живая и улыбающаяся, взяла его и тихо сказала: — Лео. Мы назовём его Лео. Элиан кивнул — говорить он всё равно не мог. Он сел на край кровати, обнял Селин за плечи и замер так, глядя то на неё, то на сына. Война действительно была проще. Но ради этого мгновения он согласился бы пройти через тысячу войн. Весть о рождении наследника — нет, не наследника, просто сына, просто маленького Лео, — достигла Алькора и Таэрии быстро. Мира, получив письмо, расплакалась от радости и тут же села писать ответ. Дарион отправил подарок — крошечный серебряный кубок с выгравированным именем. А Вей, прочитав новость в своём кабинете, долго сидел молча, а потом сказал господину Тэо: «Проследите, чтобы в Алькоре сегодня устроили бесплатную раздачу хлеба. В честь моего племянника». Тэо записал это в блокнот и позволил себе улыбнуться. Тем временем назначенный срок приближался. Вей готовился к разговору. Он ехал в Таэрию, зная, что на этот раз чаем и розами не обойдётся. Что на этот раз он должен открыть ту часть себя, которую прятал даже от брата и сестры, даже от самого себя в самые тёмные ночи. Лианна ждала его на террасе — как всегда. Но в этот раз, увидев его лицо, она не предложила прогулку по саду. Она молча провела его в гостиную, закрыла дверь и села напротив. — Ты хотел поговорить, — сказала она. — Да. И он рассказал. О матери (мачихе), которая отравила другую королеву. О брате, с которым он соперничал. О мятеже. О Венце Покоя. О Селин — той, которую он когда-то любил, и о том, как однажды ночью он усыпил её и взял её силу без спроса. Рассказал о всевидящем оке, которое задёрнул шторкой, и о том, что до сих пор носит Венец Покоя в кармане — не потому что пользуется им, а потому что не хочет забывать. Он говорил долго. Голос его был ровным, но каждое слово давалось с трудом, как будто он вытаскивал их по одному из какой-то глубокой, замёрзшей воды. И когда он закончил, Лианна молчала. Потом поднялась, подошла к нему и опустилась на колени у его кресла — так, что их лица оказались на одном уровне. — Спасибо, что рассказал, — тихо сказала она, и в её зелёных глазах он не увидел ни страха, ни осуждения. Только печаль — не за себя, а за него. — Ты думаешь, это меня испугает? Я выросла при дворе. Я знаю, что такое власть и что она делает с людьми. Я знаю, что ты сделал, и я знаю, почему. И я знаю, кем ты стал после этого. Ты не чудовище. Ты человек, который ошибся и заплатил за свою ошибку сполна. Я не уйду. Он смотрел на неё, и что-то внутри у него — что-то, застывшее много лет назад, — медленно, со стоном начало оттаивать. Он поднял руку и впервые в жизни коснулся её лица. Осторожно, едва-едва, кончиками пальцев, как трогают лепесток, который страшно помять. — Лианна, — сказал он, и в этом имени прозвучало всё: вопрос, надежда, страх и зарождающаяся, ещё робкая, но уже настоящая любовь. — Я здесь, — ответила она просто. — И я никуда не уйду. А на следующее утро Вей написал ещё одно письмо — на этот раз королю Дариону. «Ваше величество. Могу ли я просить аудиенции? Речь пойдёт о леди Лианне. Я намерен сделать ей предложение, если вы дадите своё благословение». И Дарион, прочитав это письмо, улыбнулся — широко, открыто, — и сказал вслух, хотя в комнате никого не было: «Наконец-то». Новый год в Таэрии праздновали иначе, чем в Алькоре. Там, на севере, зима была сухой и колючей, с ледяным ветром с гор и кострами на площадях, которые жгли всю ночь, чтобы отогнать тьму. Здесь, у моря, декабрь оставался мягким: снег если и выпадал, то таял к полудню, и только на вершинах дальних холмов белели тонкие полосы, напоминающие о том, что где-то за морем всё-таки зима. Но воздух был по-праздничному свеж, пах мандаринами, хвоей и солью, а в королевском дворце, украшенном к празднику, горели тысячи свечей. Дарион и Мира, теперь уже год как муж и жена, решили устроить большой приём. Не официальный, не с послами и протоколами, а тёплый, почти семейный — для тех, кто стал им по-настоящему близок за этот год. Пригласили алькорских друзей, таэрийских родственников, старых советников, молодых офицеров, с которыми Дарион служил ещё до коронации. Селин и Элиан прислали письмо с извинениями: Лео был ещё слишком мал для путешествий через портал, а оставлять его с кормилицей они не хотели. «Он уже держит голову, — писала Селин своим ровным, аккуратным почерком, — и орёт так, что стены дрожат. Весь в отца. Когда подрастёт, мы обязательно приедем. А пока — обнимаем вас мысленно». Мира читала письмо и улыбалась, хотя немного грустила: ей очень хотелось увидеть малыша. Зато Вей приехал. Он прибыл за два дня до праздника — один, без большой свиты, только с господином Тэо и парой стражников. И, разумеется, первым делом попросил аудиенции у короля. Дарион принял его в малом кабинете — том самом, где они когда-то выпивали после помолвки, где король полтора года назад писал шутливые записки с разрешениями на ухаживания. Теперь здесь было теплее: шторы сменили на зимние, в камине горел огонь, а на столе стоял поднос с чаем — заварка из Таэрии, мёд из Алькора. Вей вошёл, поклонился — сдержанно, как всегда, — но Дарион, глядя на него, сразу понял, что разговор будет необычным. Наместник, который за годы правления научился скрывать любые эмоции, сейчас был… взволнован. Не испуган, нет — но что-то в его глазах, в том, как он чуть дольше обычного расправлял манжету, выдавало внутреннее напряжение. — Ваше величество, — начал Вей, и голос его прозвучал ровно, хотя слова давались ему явно тяжелее, чем обычно, — я хотел бы просить у вас аудиенции по личному вопросу. — Я слушаю, — ответил Дарион, опускаясь в кресло. Он догадывался, о чём пойдёт речь, но не хотел опережать события. Вей выдержал короткую паузу, собираясь с мыслями. — Я хотел бы просить руки леди Лианны, вашей кузины. В камине треснуло полено. Дарион смотрел на него и молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы осознать: это происходит. Сейчас. Наконец-то. — Я знаю, что вы ждали этого разговора, — продолжал Вей, и в его голосе проступила та редкая, почти незаметная нотка неуверенности, которую он никому не позволял слышать. — Знаю, что я тянул. Слишком долго. Два года. И если вы спросите, почему, — я отвечу честно. Я боялся. Не её. Себя. Того, что я могу сделать, того, что она узнает обо мне и отвернётся. Но я рассказал ей всё. И она осталась. Дарион медленно поднялся. Он был на полголовы выше Вейя, но сейчас, когда он стоял и смотрел на наместника сверху вниз, в его взгляде не было ни королевской строгости, ни торжества. Только тепло. — Вы просите у меня её руки, — произнёс он. — Но я не держу её руку. Она свободна. Вы знаете это. — Знаю. — Вей встретил его взгляд прямо. — И если она откажет, это будет её право. Я не стану настаивать. Я прошу у вас благословения, потому что вы — её король, её кузен и её семья. Но выбор останется за ней. Дарион вдруг усмехнулся — той самой усмешкой, с какой когда-то писал шутливые записки. — Такого не будет, — сказал он. — Она не откажет. Вей моргнул. — Вы так уверены? — Я знаю свою кузину, — ответил Дарион. — Она ждала вас два года. Вы думаете, она делала это из вежливости? Он взял со стола два кубка — не парадных, а простых, из тёмного серебра, — и плеснул в них вина. Протянул один Вею. — Вы хороший человек, Вей, сложный, тяжёлый, иногда невыносимый. Но вы хороший. И я буду рад назвать вас кузеном. — Он поднял кубок. — Я даю благословение. Без условий. Вей принял кубок. На мгновение его пальцы сжали серебро крепче, чем следовало, — единственное, что выдало его волнение. Потом он выдохнул и поднял кубок в ответ. — Спасибо, — сказал он коротко. Но в этом слове было больше чувства, чем в иной длинной речи. Они выпили стоя — два правителя двух соседних земель, которые когда-то были чужими друг другу, а теперь сидели у одного камина и говорили о любви, как говорят о погоде: просто, потому что это часть жизни, и часть эта — самая важная. Подготовка к предложению заняла у Вейя оставшиеся два дня. Он не суетился — он вообще никогда не суетился, — но его внутреннее состояние было близко к тому, чтобы назвать это словом. Кольцо он подготовил заранее, ещё в Алькоре: заказал его у старого мастера, который делал украшения для королевской семьи уже полвека, и ждал заказа почти три месяца. Кольцо было из белого нефрита — по алькорской традиции, которая уходила корнями вглубь веков, ещё до первых королей. Никаких бриллиантов, никакой показной роскоши. Только гладкий, молочно-белый камень, по краю которого мастер вырезал тонкий, едва заметный узор — переплетённые дубовые листья Таэрии и алькорские звёзды. Символ союза. Символ того, чего Вей когда-то не надеялся обрести. Он носил кольцо в кармане — не в том, где когда-то лежал Венец Покоя, а в другом, внутреннем, у самого сердца. Венец он теперь хранил в запертом ящике стола в Алькоре и не брал его в руки уже больше полугода. В день праздника дворец сиял. Гирлянды из еловых веток, перевитых алыми и синими лентами, украшали колонны главного зала. Свечи горели повсюду — в высоких канделябрах, в подвесных люстрах, в маленьких стеклянных фонариках, расставленных на подоконниках. Пахло хвоей, горячим вином с пряностями и свежей выпечкой — повара готовили праздничный ужин с самого рассвета. Гости собирались в зале, смеялись, звенели бокалами, и музыканты уже настраивали инструменты для вечерних танцев. Вей спустился в зал раньше назначенного часа. Он был в тёмно-синем камзоле — почти чёрном, если не присматриваться, — с серебряной вышивкой по вороту. Волосы зачёсаны назад, манжеты безупречны, перстень наместника на мизинце. Но всё это было внешним. Внутри он чувствовал себя так, как не чувствовал даже перед самой трудной битвой. Не страх. Ожидание. Надежда, смешанная с недоверием к собственному счастью. И вот она вошла. Лианна появилась в дверях зала, и у Вейя перехватило дыхание. На ней было платье тёплого коричневого цвета — цвета спелого каштана, цвета осенней коры, — надетое поверх белой блузы с широкими рукавами. Наряд был прост, даже сдержан, но именно эта простота и подчёркивала её красоту: бледную кожу, по которой пробегал лёгкий румянец, зелёные глаза, казавшиеся в свете свечей почти изумрудными. Волосы она убрала не в привычный узел, а заплела в свободную косу, и в эту косу была вплетена алая лента — единственное яркое пятно в её облике. Концы ленты спускались почти до пояса и при каждом движении чуть колыхались, точно язычки пламени. Она заметила Вейя и улыбнулась. Не вежливо, не сдержанно — а тепло, открыто, как улыбаются человеку, которого ждали весь день. Он поклонился. Она присела в реверансе. И они не сказали друг другу ни слова — все слова были пока не нужны. Пиршество началось. Но Вей почти не ел. Он сидел рядом с Лианной — Мира, как всегда, устроила рассадку с тонким дипломатическим умыслом, — и говорил с ней. О пустяках. О том, как прошёл её год. О книгах, которые она прочитала. О том, что в Алькоре этой зимой выпал снег — впервые за много лет, — и что он подумал о ней, глядя на заснеженный сад. Она слушала, и в её глазах горел тот самый огонёк, который он помнил по всем их встречам: интерес, смешанный с чем-то большим, что она пока не решалась назвать. А потом, когда ужин подошёл к концу и гости начали подниматься для танцев, он наклонился к ней и тихо спросил — так тихо, что слышала только она: — Вы не согласитесь прогуляться со мной? К ручью. Там сейчас, должно быть, красиво. Лианна повернулась к нему. На её лице мелькнуло лёгкое удивление — но лишь на секунду. — С радостью, — ответила она. Они вышли из зала через боковую дверь, ведущую в сад. Слуги принесли им верхнюю одежду, и Вей помог Лианне одеться. Никто не заметил их ухода — или, может быть, Мира заметила, но сделала вид, что не видит. В конце концов, она знала. Знала всё — и ждала. Сад тонул в зимних сумерках. Дорожка, ведущая от дворца к ручью, была подсвечена маленькими масляными фонариками, расставленными вдоль обочины через каждые несколько шагов. Свет их был мягким, золотистым, и в этом свете падающий снег — редкий, лёгкий, почти невесомый — казался не белым, а мерцающим, как сахарная пудра на тёмной ткани неба. Деревья стояли голые, но их ветви были увиты гирляндами из еловых лап и ягод можжевельника, и от этого сад казался не заброшенным, а зачарованным. Они шли медленно. Лианна опиралась на предложенную Вейем руку — впервые за два года, — и её ладонь лежала на сгибе его локтя легко, почти невесомо. Она чувствовала, как напряжена его рука, и понимала: он волнуется. Ей хотелось сказать ему, что всё хорошо. Но она молчала. Пусть скажет сам. Ручей в это время года не замёрз — он был слишком быстрым для этого, — и его тихое журчание слышалось издалека. Вода блестела в свете фонарей, как жидкое серебро, и над ней поднимался лёгкий пар. Мостик, перекинутый через ручей, был старым, каменным, с низкими перилами, и Вей остановился у этого мостика. Здесь было тихо. Только вода, только снег, только свет. Он повернулся к Лианне. В этом неярком, дрожащем свете она казалась почти нереальной — коричневое платье, белая блуза, алая лента в волосах. Он смотрел на неё и молчал. Долго. Так долго, что она уже хотела спросить, всё ли в порядке. Но вдруг он заговорил — и голос его, обычно такой сухой и ровный, прозвучал хрипловато, почти надтреснуто. — Два года назад, — начал он, — я впервые увидел вас. На свадьбе Миры. Вы стояли рядом с Дарионом, и у меня перехватило дыхание. Я тогда подумал: «Не смотри на неё. У неё своя жизнь. Ты не имеешь права». Но я продолжал смотреть. Каждый раз, когда приезжал сюда, я смотрел. И каждый раз боялся. — Чего? — тихо спросила Лианна. — Себя, — ответил он. — Вы знаете моё прошлое. Я рассказал вам всё. О том, что я сделал. О том, кем я был. Я рассказал, потому что вы должны были знать, на что я способен, прежде чем я решусь попросить вас… — он запнулся, набрал воздуха и продолжил, — попросить вас стать моей женой. Он опустил руку во внутренний карман и вынул кольцо. Белый нефрит мягко светился в свете фонарей, и тонкий узор по краю — дубовые листья и звёзды — казался живым, дышащим. Вей опустился на одно колено. Снег ложился на его плечи, на тёмные волосы, на каменную кладку моста. Он поднял кольцо к ней, и его пальцы дрожали — впервые за много лет, впервые с тех пор, как он мальчишкой впервые взял в руки оружие. — Лианна, — сказал он, и в этом имени прозвучало всё: два года ожидания, два года страха, два года любви, которую он не позволял себе даже назвать по имени. — Я не обещаю, что со мной будет легко. Я не обещаю, что я идеален. Я знаю, что я бываю холоден, упрям, что я слишком много работаю и слишком мало говорю. Но я обещаю вам — клянусь вам — что никогда не сделаю вам больно. Что никогда не предам. Что никогда не заставлю вас жалеть о том, что вы выбрали меня. Он перевёл дыхание. — Я люблю вас. И если вы согласитесь, я проведу остаток жизни, доказывая это. Но если вы откажетесь… — его голос чуть дрогнул, — я пойму. И никогда не стану винить. Тишина. Только ручей журчит под мостом. Только снег падает, медленно и торжественно, как будто само небо затаило дыхание. Лианна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы горя. Она протянула руки к нему — обе, сразу, — и подняла его с колена. Её пальцы обхватили его запястья. — Вей, — сказала она, и голос её был влажным, но твёрдым, — я ждала тебя два года. Я ждала, когда ты перестанешь бояться. Я знала. Знала с того самого ужина, когда ты не мог отвести от меня глаз. И я отвечу тебе сейчас то же, что сказала тогда. Она шагнула ближе. — Я никуда не уйду. И мой ответ — да. Снег всё падал. И где-то далеко, в залитом светом зале, Мира, сама не зная почему, вдруг подняла бокал и улыбнулась — так, словно услышала что-то, чего не слышал больше никто. Может быть, эхо далёкого, но такого твёрдого слова. «Да». Вей взял её левую руку — осторожно, почти благоговейно, как берут нечто невероятно хрупкое, хотя его собственные пальцы, привыкшие к тяжести меча и печати, могли бы сломать что угодно. Кольцо скользнуло на безымянный палец мягко, без усилия, будто его делали не по мерке, а по самой судьбе. Белый нефрит в свете фонарей не вспыхнул, не заискрился — он лишь слегка блеснул, сдержанно и благородно, как и всё, что касалось Вея. Молочная глубина камня отразила огонёк фонаря и вернула его обратно, смягчённым, тёплым, почти лунным. Лианна подняла руку и посмотрела на кольцо. Узор по краю — дубовые листья и звёзды — оживал в дрожащем свете, и казалось, что камень дышит. Она хотела что-то сказать — наверное, что-то о том, как это красиво, как неожиданно, как точно он угадал, — но слова застряли где-то в горле и не шли. Да и не нужны они были. Потому что Вей вдруг сделал то, чего не делал никогда за два года их знакомства. Он протянул руки к её талии — не резко, но и не спрашивая разрешения, как будто что-то внутри него наконец сломалось, треснуло и выпустило наружу то, что он так долго запирал. Его ладони легли на её бока — тёплые, широкие, чуть дрожащие, — и он притянул её к себе. Не грубо. Но уверенно. Так, как будто делал это тысячу раз до этого и знал наизусть, как именно она помещается в его руках. Лианна тихо ахнула — не от страха, а от неожиданности. За два года он ни разу не позволил себе ничего подобного. Ни одного прикосновения дольше, чем требовал этикет. Ни одного жеста, который можно было бы истолковать превратно. И вот теперь — он держал её за талию, и расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов, и она чувствовала тепло его тела сквозь слои ткани. Её руки, сами собой, поднялись и легли на лацканы его камзола — того самого тёмно-синего, с серебряной вышивкой. Пальцы коснулись холодного шёлка подкладки и замерли. Он внимательно осмотрел её лицо. Не как наместник, изучающий доклад. Не как стратег, оценивающий позицию. А как человек, который хочет запомнить этот миг навсегда — каждую чёрточку, каждую тень от ресниц, каждый отблеск фонаря в зелёных глазах. Снежинка упала ей на висок и растаяла, оставив крошечную каплю. Он проследил за ней взглядом. Потом медленно, очень медленно — давая ей время отстраниться, передумать, остановить его, — он наклонил голову и коснулся её губ. Поцелуй был лёгким. Почти невесомым. Как снежинка, упавшая на тёплую кожу. Его губы были сухими и чуть потрескавшимися от зимнего ветра, и он целовал её так осторожно, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему надавить чуть сильнее. Он задержался на одно долгое мгновение, а потом отодвинулся — на полдюйма, не больше — и посмотрел на неё. В его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас стоял немой вопрос. «Ты не против? Ты хочешь этого? Я не перешёл черту?» И Лианна ответила. Она не сказала ни слова — слова были не нужны. Она просто посмотрела на него, и её губы медленно, мягко изогнулись в улыбке. Не вежливой, не сдержанной — а той самой, которую он видел только мельком, когда она смеялась над ошибками Дариона на репетиции. Открытой. Счастливой. Любящей. А потом она подалась вперёд и сама прильнула к его губам. На этот раз поцелуй был другим. Глубже. Медленнее. Она чуть приоткрыла рот, и он почувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким привкусом мятного чая, который они пили за ужином. Её губы были мягкими и податливыми, и когда она, осмелев, коснулась его губ языком — легко, вопросительно, — он ответил. Уверенно. Его язык коснулся её, и она тихо, едва слышно выдохнула ему в рот, и этот выдох был похож на слово, которое она не решалась произнести вслух все эти два года. Его руки на её талии сжались чуть крепче — всё ещё бережно, но уже не так осторожно. Он обнял её за талию и притянул ближе, так что теперь они стояли вплотную, и она чувствовала биение его сердца сквозь шёлк и шерсть. А она в ответ подняла руки и обвила его шею — ладони легли на его затылок, пальцы скользнули в тёмные волосы, чуть влажные от падающего снега. Она притянула его к себе, и поцелуй стал глубже, жарче, настойчивее. Снег падал на их плечи, таял на ресницах, запутывался в её волосах и в алой ленте, а они целовались на мосту у ручья, как будто не было этих двух долгих лет, как будто не было расстояния и страха, как будто весь мир сжался до одного этого мгновения. Когда они наконец отстранились — оба тяжело дыша, оба раскрасневшиеся, несмотря на морозный воздух, — Вей поднял руку и убрал мокрую прядь с её щеки. Жест получился неуклюжим, почти мальчишеским, совершенно не наместническим. — Я люблю тебя, — сказал он. Не «вы». «Тебя». Впервые. — Я знаю, — прошептала она, всё ещё касаясь губами его щеки. — Я всегда знала. Снег всё падал, укутывая сад в тихую белую тишину. Ручей журчал под мостом, унося куда-то в темноту опавшие листья и льдинки. Фонари дрожали на ветру, отбрасывая на снег золотые круги. А двое на мосту стояли обнявшись, не в силах разомкнуть руки, и в этом молчании было больше слов, чем в любой клятве. На следующее утро Вей проснулся рано — раньше, чем обычно, хотя лёг далеко за полночь. Сон был коротким, но глубоким, без сновидений, словно само тело знало: тревога, державшая его в напряжении два года, наконец отпустила. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине, а потом поднялся, оделся без помощи камердинера и вызвал господина Тэо запиской, переданной через пажа. Записка была короткой: «Зайдите ко мне. Безотлагательно». Советник явился незамедлительно — как всегда, с прямой спиной и неизменной тростью в руке. За годы службы он привык к тому, что наместник вызывает его в любое время суток, часто — с новостями тревожными, реже — с рутинными. Но сегодня, едва переступив порог и взглянув на Вейя, он остановился. Что-то в лице наместника было иначе. Не то чтобы он улыбался — Вей вообще редко улыбался, — но в его глазах, обычно холодных и настороженных, появилось что-то новое. Что-то тёплое. Почти мирное. — Доброе утро, советник, — произнёс Вей. Голос был ровным, как всегда, но в нём проскальзывала та самая нотка, которую Тэо не слышал уже много лет. Последний раз — когда наместник говорил о Мире после её помолвки. — Доброе утро, наместник, — осторожно ответил Тэо, усаживаясь в кресло у камина. Он не открывал блокнот, хотя обычно делал это первым делом. Чутьё подсказывало: сейчас блокнот не понадобится. Вей стоял у окна, спиной к свету, и, кажется, собирался с мыслями. Потом он повернулся. — Я сделал предложение леди Лианне, — сказал он просто. — Она согласилась. Повисла тишина. Господин Тэо замер. Его лицо, обычно бесстрастное, как у статуи, дрогнуло. Он моргнул. Раз. Другой. Открыл рот, закрыл, снова открыл. Прошла минута — по крайней мере, так показалось им обоим, — прежде чем он смог заговорить. — Вы… — начал он и осёкся. — Леди Лианна… Она согласилась? — Да. Тэо медленно снял очки, протёр их платком, водрузил обратно на нос. Пальцы его дрожали, хотя он изо всех сил старался унять эту дрожь. В груди у него что-то сжалось и одновременно распахнулось — странное, давно забытое чувство, которое он не испытывал с тех пор, как тридцать лет назад держал на руках новорождённую Миру. Он вспомнил. Вспомнил тот день — семь лет назад, — когда молодой наместник, только что принявший власть после мятежа и изгнания Ирены, сидел в тронном зале, выслушивая требования министров. Их было пятеро, старых, родовитых, уверенных в своём праве диктовать правителю условия. «Наместник должен жениться, — говорили они. — Трон нуждается в наследнике. Это ваш долг перед короной». И Вей, тогда ещё совсем юный, но уже закалённый войной и предательством, выслушал их с лицом, не выражавшим ничего. А потом поднялся и сказал — тихо, но так, что в зале стало холоднее на несколько градусов: «Я не женюсь. Ни сейчас. Ни по вашему требованию. Эта тема закрыта. И я запрещаю поднимать её снова. Если мне понадобится наследник, я решу это сам. Без вашей помощи». Министры притихли. Тэо, стоявший тогда у трона, видел их лица — ошеломлённые, испуганные. И он подумал тогда, что наместник, вероятно, никогда не женится. Что он навсегда останется один — со своими картами, со своим Венцом Покоя в кармане, со своим всевидящим оком, задёрнутым бархатной шторкой. И вот теперь — теперь, семь лет спустя, — он стоит здесь и говорит, что женится. На кузине короля Таэрии. На женщине с зелёными глазами и чёрными волосами, которая ждала его два года. — Это неслыханно, — прошептал Тэо, и его голос предательски надломился. Вей нахмурился: — Вы не одобряете? — Одобряю? — Советник поднял на него глаза, и в этих глазах, к величайшему удивлению наместника, блестели слёзы. — Наместник… Вей… Я служу этому дому тридцать лет. Я видел, как вы росли. Я видел, как вы страдали. Я видел, как вы закрылись от всего мира. И теперь… — он замолчал, не в силах продолжать, и просто покачал головой, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Вей смотрел на него. Он не ожидал такой реакции. Тэо, старый, сухой, бесстрастный Тэо, который никогда не позволял себе эмоций, — плакал. Из-за его свадьбы. — Я немедленно приступлю к подготовке, — сказал советник, взяв себя в руки. Голос его снова стал деловым, хотя руки ещё дрожали. — Нужно уведомить короля Дариона, составить списки гостей, выбрать дату… Когда вы планируете? — Как можно скорее, — ответил Вей. Тэо поднял брови: — Насколько скоро? — Лианна не хочет ждать. И я… — он сделал паузу, — я согласен. Я заставил её ждать два года. Если она хочет быструю свадьбу, пусть будет быстрая. Советник кивнул и поднялся, уже прикидывая в уме сроки, но Вей вдруг поднял руку, останавливая его. — Подождите, — сказал он. — Прежде чем вы уйдёте… я хочу, чтобы вы знали. То, что случилось вчера. Не только кольцо. Не только согласие. И Вей — наместник Алькора, человек, который никогда не говорил о своих чувствах, который прятал даже радость за колючей сухостью, — заговорил. Он рассказал Тэо о том, что было у ручья. О том, как снег падал на её волосы, как фонари дрожали на ветру, как кольцо блеснуло в неярком свете. О том, как он впервые за два года коснулся её — по-настоящему, — и как она ответила. А потом — о том, что случилось после. После кольца. После поцелуя. Когда они ещё стояли на мосту, не в силах оторваться друг от друга, а снег всё падал и падал, заметая дорожки и укутывая сад в белую тишину. Лианна дрожала — то ли от холода, то ли от переполнявших её чувств, — и Вей, заметив это, заботливо снял с плеч свой плащ и накинул ей на плечи. Тяжёлая шерсть, подбитая мехом, окутала её теплом, и она благодарно прильнула к нему, пряча лицо у него на груди. Он обнял её — крепко, но бережно, как обнимают самое дорогое, что есть на свете, — и прижал к себе, заслоняя от ветра. Её руки скользнули под его камзол, обвили талию, и она прижалась ещё теснее, ища его тепло. — Я хочу поскорее стать только твоей, — прошептала она куда-то в складки его рубашки, туда, где билось сердце. Голос у неё был тихим, едва слышным, но в нём звенела такая откровенная, такая обнажённая страсть, что у Вейя перехватило дыхание. Он закрыл глаза. Шумно, прерывисто выдохнул ей в макушку. Его руки на её спине сжались чуть крепче — всё ещё контролируя силу, но уже на грани. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как жар поднимается откуда-то изнутри и разливается по телу, и ему стоило огромных, неимоверных усилий удержать себя в руках. — Лианна, — произнёс он хрипло, и голос его был почти неузнаваем — низкий, напряжённый, полный желания, которое он так долго запирал. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. — Представляю, — ответила она и подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Я чувствую то же самое. Он посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с припухшими от поцелуев губами, с выбившейся из косы прядью и снежинками на ресницах, — и понял, что если они сейчас не вернутся во дворец, он за себя не ручается. Он взял её за подбородок, поцеловал ещё раз — коротко и крепко, как ставят печать на самом важном документе, — и сказал: — Тогда мы не будем ждать. Господин Тэо выслушал эту историю молча. Его блокнот лежал на столе забытый. Когда Вей замолчал, советник медленно снял очки, снова протёр их — в этот раз без всякой нужды, просто чтобы занять руки, — и покачал головой. — Семь лет, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то очень древнее и очень светлое. — Я думал, что не доживу до этого дня. — Я тоже, — тихо ответил Вей. Тэо встал. Расправил плечи. Вернул на лицо привычное выражение деловитой невозмутимости — но в уголках губ ещё пряталась улыбка, которую он не мог до конца спрятать. — Я немедленно приступаю к подготовке, — сказал он. — Списки, приглашения, церемониал. Если леди Лианна не хочет ждать, я предложу дату через месяц. Успеем. — Он взял трость, поклонился и направился к двери. У порога обернулся. — Поздравляю, наместник. От всего сердца. — Спасибо, — ответил Вей. И в этом слове было больше, чем простая благодарность. Когда дверь закрылась, он подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный сад, на ручей, блестевший вдали, на мостик, где ещё вчера вечером стоял на колене. Он думал о том, что жизнь — странная штука. Он думал, что потерял способность любить. А оказалось — просто ждал. Ждал, когда чёрные волосы, зелёные глаза и запах лимона с корицей войдут в его жизнь и останутся в ней навсегда. И вот теперь — останутся. Новость о предстоящей свадьбе наместника Алькора разлетелась быстрее, чем весенний ветер долетает от моря до гор. Казалось, сам воздух Таэрии и Алькора гудел от перешёптываний, от изумлённых возгласов, от радостного звона бокалов, которые поднимали в домах знати и в тавернах у границы. Тот самый наместник — холодный, закрытый, неприступный, тот, кто семь лет назад запретил даже упоминать при нём слово «женитьба», — женится. И не на принцессе, не по политическому расчёту, а на леди Лианне, кузине короля, женщине без громкого титула, но с тихим, несгибаемым достоинством, которая ждала его два года. Селин и Элиан узнали новость одними из первых, хотя их дом на берегу Бренты отделяли от Таэрии портал и целый мир. Письмо от Миры пришло ранним утром, когда Селин кормила Лео, а Элиан, стоя у плиты, пытался одновременно варить кофе и уворачиваться от энергичных взмахов пухлых младенческих кулачков. Селин пробежала письмо глазами и вдруг рассмеялась — громко, счастливо, запрокинув голову. — Что? — насторожился Элиан, отставляя турку. — Твой брат, — она подняла на него сияющие глаза, — сделал предложение. Лианне. Она согласилась. Элиан замер. Потом медленно опустился на ближайший стул и несколько секунд просто смотрел в пространство. На его лице отразилась сложная гамма чувств: сперва недоверие, потом изумление, потом — медленная, широкая, почти мальчишеская улыбка, какой Селин не видела у него уже давно. — Льдышка, — произнёс он наконец с глубоким, почти философским удовлетворением. — Мой брат — непрошибаемая, непробиваемая, ходячая ледяная глыба — всё-таки решился. Два года я наблюдал за этим танцем и думал: либо он сделает шаг, либо превратится в памятник самому себе. — Он покачал головой и вдруг хлопнул ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Я же говорил! Говорил, что ему нужна свадьба! Ещё на помолвке Миры говорил, при всех! «Не в девках же ходить» — это же моя фраза! — Твоя, — подтвердила Селин, улыбаясь. — Только ты тогда чуть не получил от меня под столом за эту фразу. — И получил, — согласился Элиан, потирая ногу в память о том пинке. — Но оно того стоило. Видишь? Сработало. В Таэрии тем временем шли торопливые, но радостные сборы. Лианна не была принцессой — она была кузиной короля, и по строгому этикету ей не полагалось двух свадеб. Только одна церемония, в Алькоре, на земле жениха. Но Мира, узнав об этом, решительно заявила, что никакой этикет не помешает им устроить праздник в столице Таэрии. «Мы не будем называть это свадьбой, — сказала она, — но пиршество будет. И танцы будут. И цветы будут. Она моя сестра теперь, и я не отпущу её без праздника». Дарион, разумеется, поддержал жену — он вообще поддерживал её во всём, что касалось радости и справедливости. Лианна, узнав об их замысле, сперва смутилась, но Мира была неумолима. В итоге было решено: небольшое празднование в Таэрии — для тех, кто не сможет поехать в Алькор, — а затем основная церемония уже там. И Лианна попросила только об одном: «Пусть всё будет как можно скорее». Она произнесла это тихо, почти извиняясь, но в её зелёных глазах горел тот самый огонёк, который Вей видел у ручья. Она ждала два года. Она не хотела ждать больше ни дня, если это было в её власти. И когда её просьбу передали Вейю — через гонца, через Миру, через тот самый невидимый мост, который теперь соединял их постоянно, — он ответил коротко: «Согласен». Алькор зашевелился. Не просто зашевелился — взорвался деятельностью. Вей отбыл из Таэрии на следующее же утро после разговора с Тэо, оставив Лианну в заботливых руках Миры и пообещав вернуться за ней лично, когда всё будет готово. Дорога до Алькора заняла три дня, и все три дня за ним летели гонцы с новыми и новыми распоряжениями. Он въехал в столицу на рассвете четвёртого дня и сразу направился во дворец, где его уже ждал господин Тэо с кипой бумаг. То, что началось потом, придворные потом вспоминали как «великое пробуждение». Старый замок, который семь лет стоял в безупречном, но суровом порядке, теперь гудел, как растревоженный улей. Слуги сбивались с ног: одни отмывали парадные залы, другие развешивали гирлянды из еловых лап и сушёных цветов, третьи натирали полы до зеркального блеска. Портные работали ночами — нужно было успеть сшить не только наряды для жениха и невесты, но и новые ливреи для всей прислуги, потому что старые, по мнению Тэо, «не соответствовали торжественности момента». Садовники, рискуя жизнью на ледяном ветру, украшали фасад замка вечнозелёными гирляндами и фонарями. Кондитеры экспериментировали с многоярусным тортом. Музыканты репетировали новый репертуар — старые военные марши Тэо решительно отменил. Министры и советники, теперь бегали быстрее, чем за всю свою жизнь. Им предстояло в сжатые сроки согласовать сотни деталей: протокол, рассадку, меню, безопасность, приём гостей из Таэрии, размещение, подарки. Канцелярия работала круглосуточно, и секретари, сменяя друг друга, едва успевали записывать распоряжения. Сам Вей лично проверял каждую деталь: он обошёл гостевые покои, которые готовили для Лианны, — велел сменить портьеры на более светлые и добавить живых цветов; он спустился в кухню и проверил меню — распорядился включить таэрийские блюда, которые она любила; он даже заглянул в конюшню и убедился, что для её лошади подготовлено лучшее стойло. Наместник, который годами не обращал внимания на бытовые мелочи, теперь интересовался оттенками скатертей и сортами роз. Господин Тэо, наблюдая за этим, только качал головой и делал пометки в своём блокноте, пряча улыбку в седой бороде. А потом настал день праздника в Таэрии. Не свадьба — прощальный пир перед отъездом невесты. Дворец, тот самый, где год назад гремела королевская свадьба, снова сиял. Гирлянды из белых цветов и зелени обвивали колонны малого банкетного зала — того, что выходил окнами в зимний сад. За окнами кружил редкий снег, а внутри было тепло и светло от сотен свечей, отражавшихся в высоких зеркалах. Гостей собралось немного, но самых близких: Дарион и Мира, несколько таэрийских лордов и леди, старые друзья, советники. И, разумеется, Вей — он вернулся из Алькора, чтобы лично сопровождать невесту. И вот она вошла. Лианна появилась в дверях зала, и на мгновение все голоса смолкли. На ней было платье глубокого, густого винного оттенка — не красного, не бордового, а именно винного, цвета старого бархата и закатного неба над зимним морем. Ткань струилась до самого пола, мягко облегая фигуру, и при каждом шаге переливалась в свете свечей, точно в ней было растворено жидкое золото. Лиф украшала тончайшая вышивка серебряной нитью — не гербы, не символы, а стилизованные дубовые листья, переплетённые со звёздами. Те самые, что были на кольце. Те самые, что Вей выбрал для неё, не спрашивая, и угадал, как угадывал всё, что касалось её. Рукава были длинными, из полупрозрачного шёлка, и сквозь них просвечивали её тонкие запястья. На шее — простая золотая цепочка с крошечной жемчужиной, та самая, что была на ней в день свадьбы Миры. Никаких диадем, никаких тяжёлых ожерелий. Только эта нитка жемчуга и кольцо из белого нефрита на безымянном пальце — всё, что ей было нужно. Волосы она, вопреки обычаю, не стала убирать в высокую причёску. Они свободно ниспадали на плечи и спину густой чёрной волной, и только на висках две тонкие пряди были перехвачены серебряными заколками. И — алая лента. Та самая, которую она носила на Новый год, была вплетена в её волосы снова — как тихое напоминание о том вечере у ручья, о снеге, о мосте, о кольце. Как знак того, что она помнит. Что она ждала. Что она дождалась. Вей, стоя у камина, замер. Он смотрел на неё, и весь остальной мир исчез — не было ни зала, ни гостей, ни музыки. Только она. Винное платье, чёрные волосы, алая лента и глаза, которые искали его, нашли и больше не отпускали. Он шагнул ей навстречу и поклонился — не официально, а с тем особым достоинством, в котором было больше любви, чем в иной балладе. — Ты прекрасна, — сказал он тихо. Она улыбнулась. — Я знаю. Ты говорил мне это вчера. И позавчера. И у ручья. — И буду говорить каждый день, — ответил он. Пиршество длилось до полуночи. Гости смеялись, танцевали, поднимали тосты. Мира сияла и её счастье, казалось, разливалось по залу вместе со светом свечей. Дарион произнёс тёплую речь, в которой назвал Вейя братом и другом. Элиана и Селин не было — они оставались в своём мире, оберегая малыша от зимних путешествий, но прислали подарок: серебряный кубок с гравировкой «За Льдышку и его Солнце. От Элиана, который всегда знал, что так будет». А потом, когда гости начали расходиться. Лианна и Вей вышли в зимний сад — тот самый, где когда-то, полтора года назад, он впервые поклонился ей молча и ушёл, не в силах выдавить из себя ни слова. Теперь они стояли у того же окна, но всё было иначе. Её рука лежала на сгибе его локтя, его пальцы накрывали её ладонь. За стеклом падал снег. — Через три дня, — произнесла она, и в её голосе не было тревоги, только тихое, счастливое предвкушение. — Через три дня мы выезжаем. — Через три дня, — подтвердил он. — Дворец уже готов. Твои покои — самые светлые, с окнами на озеро. Я велел поставить туда те розы, которые ты любишь. — Ты помнишь, какие розы я люблю? — Я помню всё, — ответил он. — Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый раз, когда ты улыбалась мне, а я боялся улыбнуться в ответ. Она повернулась к нему и положила ладонь на его щёку — туда, где упрямо сжимались желваки всякий раз, когда он волновался. — Теперь не бойся, — сказала она. — Теперь можно. И он не боялся. Впервые за долгие, долгие годы — не боялся. Три дня спустя караван выехал из ворот таэрийского дворца. Впереди ехали Вей и Лианна — верхом, стремя к стремени, как когда-то ездили Мира и Дарион. За ними следовала свита, повозки с приданым, охрана. Солнце, редкое для середины зимы, выглянуло из-за туч и залило дорогу светом. Ветер пах морем и снегом. Алькор ждал свою новую госпожу. И впервые за много лет во дворце на озере собирались зажечь свечи не потому, что требовал этикет, а потому, что в этих стенах поселится любовь. Настоящая. Долгожданная. Навсегда.