Золото & Лёд

Въездные ворота Андервуда были выкованы из чистого золота – мерзость, коей Санеми николыне не видывал. Северный принц приосанился в седле, щуря фиолетовые очи от непривычного южного солнца. Зевальское небо всегда было низким, серым, укутанным в тучи, словно вдовий плат. Здесь же лазурь простиралась до самого края земель, и даже ветер пах не снегом и железом, а розами да персиковой сладостью. — Мерзость, – прошептал он в который раз, сжимая поводья так, что костяшки побелели. Санеми проклял тот день, когда его батюшка – король Зеваля, суровый старик с руками, пропитанными кровью, – решил, что северное царство нуждается в союзе. Нуждалось оно лишь в одном – в железе, в оружии, в доспехах, что ковали зевальские кузнецы. Но Андервуд был богат золотом, а золото, как известно любому северянину, не греет в стужу и не защищает от вражеского клинка. — Продал, – молвил Санеми еле слышно, обращаясь к своему вороному коню. – Аки вещь никчёмную, продал. Конь всхрапнул, словно соглашаясь. Свита принца – десять отборных воинов в чёрных доспехах – держалась позади молчаливо. Они знали нрав своего господина: когда он говорил сам с собой, лучше не встревать. Язык, сказавший лишнее слово, мог навсегда расстаться с устами. Ворота со скрежетом отворились. За ними открылся двор, вымощенный мраморной крошкой, – Санеми едва сдержал презрительную усмешку. В Зевале дорожки заливали кровью врагов, смешанной с гравием. Это был обычай. Здесь же было чисто, стерильно, противно. На ступенях главного терема толпились придворные. Бояре в парчовых кафтанах, расшитых золотом и бисером. Боярыни в высоких кичках, с лицами, выбеленными свинцовыми белилами. Дети боярские, что глазели на северного гостя, словно на диво дивное. Санеми окинул их ледяным взглядом. Его белые, как пепел, волосы развевались по ветру, не скрытые никаким головным убором. Шрамы на его лице – старые, посеревшие от времени – слагались в узор, похожий на карту сражений, что он пережил. — Выходит, – криво усмехнулся он, спешиваясь. – Мой жених слишком горд, чтобы самому встретить продажную зевальскую кровь? Он сказал сие громко, дабы все слышали. Пусть знают: принц Зеваля не смирился. Он будет кусаться, царапаться, плевать ядом — каждый день, до самой смерти. Царедворец в синем кафтане метнулся вперёд, кланяясь так низко, что чуть не рухнул лицом в мрамор. — Ваше высочество! Свет-государь! Его высочество Генья, наследник Андервуда, сам пожелал вас встретить! Он... он уже идёт! — Пожелал, – передразнил Санеми, скрещивая руки на груди. – Поди, всю ночь мазался благовониями да прихорашивался. Он ожидал узреть типичного южного принца: румяного, пухлогубиого отрока с кудрями до плеч, в одеждах, расшитых золотыми нитями. Ожидал изнеженное создание, которое не держало в руках ничего тяжелее пера для письма. Ожидал ненависть при первой же встрече. А затем дверь терема отворилась, и Санеми увидел его. Сперва он подумал – ошибся. Кто сей угловатый детина с лицом, исполосованным шрамом? Оружный, что ли? Слуга? Но одежды на нём были богатыми: тёмно-багряный кафтан, чёрные штаны в обтяжку, сапоги из выделанной кожи. Пояс, унизанный драгоценными каменьями. На плечах – короткий плащ, подбитый волчьим мехом. Но главное было не в одеждах. Главное было в нём. Этот парень был высок – на голову выше самого Санеми. Плечи – широкие, угловатые, словно скальный выступ. Тело – жилистое, крепкое, без намёка на жирок, коим обрастают изнеженные дворяне. Шея – мощная, с тугими жилами, что выдавали привычку к бою. Лицо... Господи, лицо. Узкие тёмные очи – почти чёрные, с острым разрезом, отчего взгляд казался колючим и недоверчивым. Нос с горбинкой, сломанный когда-то и сросшийся криво. Скулы – торчком, острые, как нож. Губы – тонкие, сжатые в прямую линию, без намёка на приветствие. А через всю правую щёку, разрывая её почти до самого уха, тянулся шрам. Грубый, рваный рубец, что пересекал переносицу и уползал под ворот кафтана. Кожа вокруг него стянулась, отчего половина лица Геньи казалась застывшей в полуулыбке – но не весёлой, а злой. Санеми замер. Он смотрел – и не мог отвести взгляд. Вокруг зашептались. Придворные Андервуда переглядывались, предвкушая сцену. Они знали, как их принц уродлив. Знали, что всякий иноземный гость, узрев Генью впервой, либо давился смехом, либо в ужасе крестился. Был случай, когда дочь соседнего королевства, привезённая на смотрины, грохнулась в обморок, едва принц снял с лица полумаску. Сейчас наверняка створится то же самое. — Ну, – голос Геньи оказался низким, хриплым – словно камни перетирали под водой. – Что вылупился, заморский? Али язык отсох от удивления? Он ждал оскорбления. Он ко сему привык. Люди всегда сначала смотрят на шрам, а уж потом на остальное. И он научился не обращать внимания – но внутри, там, где пряталось что-то живое, болело. Каждый раз. Санеми молчал. Молчал так долго, что Генья напрягся, а придворные затаили дыхание. А затем северный принц сделал нечто, чего никто не ожидал. Он улыбнулся. Не насмешливо, не презрительно. Не так, как улыбаются врагу, готовясь вонзить кинжал в печень. Нет. Улыбка его была... восхищённой. Глаза, прежде полные льда, вдруг потеплели до янтарной мягкости. — Дивлюсь, – сказал Санеми, шагнув вперёд. Сапоги его гулко цокнули по мрамору. – Ожидал узреть павлина, а вижу волка. — Что? – Генья нахмурился. Шрам на его лице дёрнулся – кожа стянулась ещё сильнее. – Ты... ты насмехаешься? — Николи. Санеми приблизился вплотную. Он не боялся. В Зевале шрамы были доблестью. Чем больше рубцов на теле, тем славней воин. Женщины сами вешались на шеи тем, кто вернулся из похода посечённым. Красота – удел слабых и никчёмных. Уродство – удел тех, кто не прятался за чужими спинами. Придворный этикет требовал поклона. Санеми же протянул руку и грубо, по-варварски, коснулся щеки Геньи. Пальцы – холодные, мозолистые, привыкшие сжимать эфес – провели по неровному рубцу: от виска до подбородка. По залу пронёсся сдавленный выдох. — Ты... – Генья дёрнулся было назад, но замер... В этом прикосновении не было отвращения. Было любопытство. Было желание. Было что-то такое, от чего по его спине пробежали мурашки. — Хорош, – выдохнул Санеми. Голос его, прежде холодный, как зимний ветер, стал тихим, вкрадчивым, словно он говорил с чем-то драгоценным. – Боги, как же ты хорош. — ...Ты бредишь, – прошептал Генья. Не потому, что возражал – а потому что не верил. Не мог поверить. Слишком часто его называли уродом, чудовищем, выродком. Слишком много лет он прятал лицо за полумаской или опускал взгляд, когда кто-то смотрел слишком пристально. — В Зевале бредят от лихоманки, – усмехнулся Санеми, и пальцы его скользнули ниже, к шее принца, где билась тугая жилка. – А я в полном здравии. Он отступил на шаг, но взгляда не отвёл. — Звать меня Санеми, сын короля Эрхарда, наследник Зеваля. И я, по слову батюшки, продался твоему царству за золотые дары, аки полоняник на базаре. – Он усмехнулся криво, хищно. – Но теперь я вижу, что не продался. Я приобрёл. Генья стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его тёмные очи – редкий цвет для Андервуда – смотрели на северянина с чем-то, похожим на испуг. Но не от шрамов, нет. От взгляда. Никто никогда не смотрел на него так. — Где же такое видано... – вырвалось у Геньи прежде, чем он успел прикусить язык. Он растерянно моргнул, а затем тише добавил: – Где же такое видано, чтобы жених ластился к уроду, аки котёнок к огню? Санеми рассмеялся – низко, хрипло, довольно. — Нешто я похож на котёнка, свет-государь? – спросил он, и в глазах его заплясали золотистые искры. – Я – северный волк. А волки, они, брат, чуют свою стаю. Даже если стая прячется за страшной личиной. Генья открыл рот, чтобы ответить – и не нашёлся. Слишком странным был сей беловолосый принц. Слишком... нежным. Это слово не вязалось с его шрамами, с его боевой выправкой, с его ледяным нравом, о коем ходили легенды. Но факт оставался фактом: Санеми из Зеваля смотрел на него так, словно Генья был не пугалом, а сокровищем. — Пойдём, – вымолвил Генья, разворачиваясь. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. Нужно было делать что-то привычное, земное, чтобы унять странную дрожь в груди. – Покажу тебе замок. Раз уж ты мой... раз уж ты остаёшься. — Остаюсь, – подтвердил Санеми, поравнявшись с ним. – И с превеликим удовольствием погляжу на ваши владения.