Золото & Лёд

Генья вёл гостя через двор, мимо фонтанов с позолоченными чашами и цветников, где розы цвели даже в ту пору, когда в Зевале уже выпадал первый снег. Он шёл широким шагом, не оглядываясь, но Санеми заметил – восточный принц то и дело напрягал спину, будто ожидал удара в затылок. Привычка битого зверя – век не проходит. — Сие – западное крыло, – начал Генья, указывая на высокие арки. – Там покои батюшки и его ближних бояр. Вход простым смертным заказан, но тебе, как жениху, дозволено всё. Санеми шёл рядом, не сводя взгляда с собеседника. Генья чувствовал это кожей – тяжесть фиолетовых очей, что скользили по его спине, плечам, затылку. Обычно он терпеть не мог, когда на него пялились, но тут было иное. Во взгляде северянина не читалось ни брезгливости, ни жалости – одно только любопытство, острое, как клинок, и столь же опасное. — А там, – Генья метнул рукой в сторону длинного строения из красного кирпича, – мои личные покои. Я живу отдельно от батюшки. Нам... тяжело под одной крышей. — Понимаю, – тихо ответил Санеми, и в голосе его прозвучало нечто большее, чем простая вежливость. — В Зевале я тоже покинул отчий дом, едва научился клинок держать. Они миновали конюшню. Генья хотел было пройти мимо – нечего жениху шастать по стойлам, – но Санеми вдруг остановился, положил ладонь на резные ворота и толкнул их. — Погоди! – воскликнул Генья, но было поздно. Северный принц уже шагнул внутрь. В конюшне пахло сеном, кожей и лошадиным потом – запахами, к коим придворные Андервуда относились с брезгливостью. Санеми же, напротив, втянул ноздрями воздух и довольно прищурился. — Твои? – спросил он, кивая на ряд стойл, где чернели лоснящиеся крупы вороных скакунов. — Мои, – нехотя признался Генья, входя следом. – Сам обучаю. В Андервуде сие не в чести – принцу, мол, не пристало с лошадьми возиться, но мне... мне любо. Санеми подошёл к ближайшему жеребцу – тот забил копытом, замотал огромной башкой, всем видом показывая, что незнакомца не жалует. — Осторожно, – бросил Генья, делая шаг вперёд. – Гром не любит чужих. Может и укусить. — Гром, значит, – усмехнулся Санеми, не отстраняясь. Конь всхрапнул, открыл пасть, показывая жёлтые зубы, но северянин не двинулся с места. Смотрел прямо в лошадиный глаз – спокойно, без страха, и жеребец вдруг сник, опустил голову, позволяя потрогать себя за храп. — Как ты... – изумился Генья. — Звери чуют силу, – Санеми погладил коня по морде, и тот тихо заржал, прижимаясь к его ладони. – А страх – и подавно. Я не боюсь – вот он и успокоился. Он обошёл стойла, оглядывая каждого коня. Вороной, гнедой, серый – все как на подбор крупные, сильные, с умными глазами. — Хороши, – вынес вердикт Санеми, возвращаясь к выходу. – И ухожены. Видать, хозяин не жалеет на них времени. — У меня нет других забот, – бросил Генья, придерживая дверь. – Жена, дети, игры в бирюльки – не для меня. А кони... они не судят по лицу. Он сказал это с горькой усмешкой и тут же пожалел. Нечего распускать нюни перед чужеземцем, нечего показывать свою боль, будто выставленную напоказ рану. Но Санеми не стал жалеть. Не стал ахать и охать. Просто кивнул и молвил: — Понимаю. И сего было довольно. Они вышли на залитый солнцем двор, и Генья повёл гостя дальше – мимо старых яблонь, мимо колодца с журавлём, мимо кузницы, к которой Санеми бросил короткий взгляд, но пока не спросил ничего. Восточный принц чувствовал — спросит позже. Северянин не из тех, кто пропускает важное. — А сие – моя гордость, – сказал Генья, останавливаясь перед высокими дубовыми воротами, за которыми открывался оружейный двор. Там, на специальных подставках, под навесом, стояли рядами мечи, копья, секиры, луки. Не для парада – для дела. Не украшенные золотом – закалённые в крови. Санеми присвистнул: — Целый арсенал. — Не арсенал, – поправил Генья, отворяя ворота. – Моя коллекция. Иные из этих клинков старше меня втрое. Прадед собирал, дед, отец... ну и я чуток добавил. Он провёл рукой по лезвию ближайшего меча – широкого, с выбоинами на стали, с потускневшей от времени рукоятью. — Сей клинок, – сказал он, – принадлежал Харальду, моему покойному дядюшке, что воевал с южными соседями сто лет назад. Говорят, он убил им три десятка врагов, и каждый оставил зазубрину на лезвии. — В Зевале ценится такое оружие, – кивнул Санеми, осторожно касаясь древка секиры, что лежала рядом. – У нас верят, что клинок, напившийся крови, обретает душу. Становится почти живым. — А ты веришь? – спросил Генья, прищурившись. — Я верю в то, что человек, который держал оружие, оставляет на нём частицу себя. – Санеми поднял с подставки короткий кинжал с тёмным лезвием, покрутил в руках. — Сей, к примеру... его хозяин был левшой. И торопливым. Рукоять сточена с одной стороны, и баланс смещён – удобно для быстрого удара из-за спины. Генья подошёл ближе, взглянул на кинжал из-за плеча Санеми. Точно – рукоять сточена на левый хват, и клинок чуть загибался, подходя для режущего удара. — Откуда ты знаешь? – вырвалось у него. — Я сказал же – я смотрю, – усмехнулся Санеми, возвращая оружие на место. – И вижу то, что другие пропускают. Они постояли ещё немного среди молчаливых клинков, и Генья поймал себя на мысли, что ему странно спокойно рядом с этим чужеземцем. Не нужно было прятать лицо, не нужно было держать наготове колкую шутку, чтобы защититься от насмешки. Санеми смотрел – и не отводил глаз. Не боялся. — Я заприметил вашу кузницу, – напомнил северянин, когда они вышли с оружейного двора. – Покажешь? Генья помедлил. Кузница была его тайным убежищем, местом, куда он уходил от всего света, где никто не смел тревожить его покой. Допустить туда чужого... сие было почти как раздеться прилюдно. — Покажу, – выдавил он наконец. – Ежели не рассмеёшься. — С чего бы мне смеяться? – искренне удивился Санеми. — Принц, взявшийся за молот и наковальню, для здешних бояров – посмешище, – мрачно пояснил Генья, ускоряя шаг. – Не благородное сие занятие. — В Зевале благородное, – отрезал Санеми, поравнявшись с ним. – Умение создавать оружие – умение давать жизнь смерти. Кто владеет железом, тот владеет миром. Генья покосился на него – и впервые за долгое время не увидел в чужих глазах привычного снисхождения. Кузница встретила их жаром – тяжёлым, сухим, обжигающим ноздри. В горне ворочались угли, рассыпая искры, и отблески их плясали на каменных стенах аки черти на шабаше. Генья первым переступил порог, скинул на ходу плащ – багряная ткань упала на лавку, открывая широкие плечи, туго обтянутые простым полотняным кафтаном. Санеми остановился на пороге, вбирая взглядом каждую черту сего пристанища. Здесь не было золота. Не было парчи, не было вычурных светильников, не было картин в рамах, усыпанных самоцветами. Вместо сего – копоть на потолке, железная стружка под ногами, запах окалины и пота. И сам хозяин – угловатый, суровый, затянутый в простую одежду, что подчёркивала каждый изгиб его крепкого тела. — Нравится? – спросил Генья, не оборачиваясь. В голосе его слышалось что-то похожее на вызов. — Оченно, – ответил Санеми, и это была чистая правда. В тесноте сей, в грубой силе железа, в пляске огня он чувствовал жизнь куда острее, чем в золочёных залах Андервуда с их вечными улыбками и приторным ладаном. Он вошёл внутрь, сапоги его зашуршали по каменному полу. Взгляд его упал на молот — огромный, с рукоятью, обмотанной вытертой кожей. — Твоя рука? – спросил он, касаясь древка. — Моя, – Генья подошёл ближе, встал рядом – так, что Санеми почувствовал жар, исходящий от его тела. – Сам ковал. Под свою руку. Другой не поднять. Санеми провёл пальцами по гладкой поверхности рукояти, туда, где дерево напиталось потом и почернело. Движение вышло медленным, почти ласкающим. — Знаешь, – молвил он, не поднимая глаз от молота, – у нас говорят: по орудию узнаёш мастера. Чем более стёрта рукоять – тем более искусен кузнец. — И ты, стало быть, определил меня по рукояти? – усмехнулся Генья, скрещивая руки на груди. — Я определил тебя, едва узрев, – Санеми поднял взгляд, и в фиолетовых очах его зажглись искры – не отражение горна, нечто иное, живое, горячее. – Сие лишь подтверждение. Генья молчал. Слов не находилось. В груди его теснилось что-то незнакомое, неудобное – аки чужак, что вломился в дом без спросу и уселся на самое лучшее место. — Ты, гляжу, горазд на ласковые речи, – вымолвил он наконец, отворачиваясь к верстаку, на коем в ряд лежали заготовки клинков. – Во всём Зевале, поди, об этом знают? — Никто не знает, – Санеми шагнул следом, оказался у самого плеча Геньи – вплотную, почти касаясь. – Я первый раз в жизни так говорю. И думаю, что последний. — Отчего же? — Оттого, что никого прежде я не хотел удержать. А тебя – хочу. Горячий воздух кузницы сделался вдруг ещё горячее. Или то Санеми стоял слишком близко? Генья не мог разобрать. Он чувствовал тепло чужого тела сквозь ткань кафтана, слышал дыхание северянина – ровное, спокойное, такое чужое и одновременно такое манящее. — Ты... – начал он и замолк, ибо кончики пальцев Санеми вдруг коснулись его руки. Легко, едва ощутимо, аки пух одуванчика. — Что? – Санеми не убирал руку. Провёл пальцем по тыльной стороне Геньиной ладони, там, где кожа была грубой, в мелких шрамах от искр и заусенцев. — Ты слишком быстр, – выдохнул Генья, не отстраняясь. – Я не привык к такому... вниманию. Никто прежде не касался меня просто вот так. Без надобности. — А мне надобность сия – самому любо, – ответил Санеми, и пальцы его сомкнулись на запястье восточного принца. Не сильно – так, как держат пойманную птицу, боясь причинить боль. – Твои руки... по ним можно читать, аки по свитку. Каждая мозоль – как слово. Каждый шрам – как целая фраза. Генья медленно обернулся. Тёмные очи его встретились с фиолетовыми – и в тот же миг всё вокруг исчезло. Горн, угли, железо, каменные стены. Остались только они двое: северный принц и восточный, связанные невидимой нитью, которую нельзя ни порвать, ни перерезать. — Книгочей выискался, – усмехнулся Генья, но в усмешке не было прежней горечи. – В кузнице, поди, других книг нет. — А они и не нужны, – Санеми поднёс руку Геньи к своему лицу, прижался щекой к мозолистой ладони. – Когда я могу читать живую книгу. Генья замер. Ладонь его чувствовала кожу Санеми – гладкую на неповреждённой стороне и чуть шершавую там, где старые шрамы натягивали плоть. Северянин не отводил взгляда: смотрел прямо, открыто, без тени насмешки или жалости. — Ты безумен, – вымолвил Генья, но голос его дрогнул, и он не убрал руку. — У нас на севере сие не безумием зовут, – спокойно ответил Санеми. – А честностью. Я честен с тобой, Генья. Хочу, чтоб ты знал: мне не надобно твоё лицо гладким. Не надобно твоих щёк румяных. Мне надобен ты – весь, со шрамами твоими, с норовом твоим, с молотом сим тяжким, что ты поднимаешь, аки пушинку. Он выпустил руку Геньи, но не отошёл. Напротив – шагнул ещё ближе, положил ладонь ему на грудь, туда, где под кафтаном билось сердце. — Чувствуешь? – спросил он. — Что? – Генья перестал дышать. — Как бьётся. Моё сердце. Сквозь тебя. Генья опустил взгляд – на руку Санеми, прижатую к его груди, на собственные пальцы, что вдруг сами собой легли поверх северной ладони. — Сильное, – выдохнул он. – Аки звериное. — Оно – твоё, – просто ответил Санеми. – С той самой минуты, как ты сошёл со ступеней. Генья поднял глаза. В них стояло недоверие – колючее, въевшееся в плоть за долгие годы одиночества. Но сквозь него пробивалось иное: робкое, жалкое, почти детское «а вдруг правда?». — Докажи, – прошептал он. — Как? — Не знаю. – Генья провёл рукой по лицу, задев шрам. _ Я не знаю, как доказывают такое. Я только знаю, что не верю словам. Слишком много слышал я слов – пустых, лживых, за которыми стояла одна насмешка. Санеми молчал. Потом взял ладонь Геньи – ту самую, мозолистую, в чёрных полосах от металла – и поднёс к своим губам. Поцеловал кончики пальцев. По одному. Медленно, вдумчиво, словно пробовал на вкус. — Сие – не слово, – сказал он, отрываясь. — Сие – дело. Я не целую тех, кто мне противен. А тебя – целую. Генья смотрел, как губы Санеми касаются его покрытых копотью пальцев, и не верил глазам своим. Сие не могло быть правдой. Сие не могло происходить наяву. Уродливый принц Андервуда – и вдруг такой... такой желанный. — Зачем тебе сие? – спросил он, и голос его сорвался. – Зачем тебе я? Ты мог бы взять любую невесту в любом королевстве. Мог бы... мог бы требовать себе красавицу с волосами, аки лён, с очами, аки васильки. А берёшь меня _ страшилище кривое. — Я не беру тебя, – отвечал Санеми, и пальцы его сжались на запястье Геньи крепче. – Я выбираю тебя. Сие разное. Взять можно и вещь – без души, без имени. А выбрать... выбрать можно только равного. — Равного? – горькая усмешка исказила лицо Геньи. – Чему ж я равен? Уродству моему? Боли? Изгнанию? — Равен мне, – твёрдо сказал Санеми. – Ибо мы оба битые, оба проданные, оба – те, от кого хотели избавиться. Но живы. И сие, слышишь, сие дороже любой гладкой рожи. Он отпустил руку Геньи, отошёл к горну, взял кочергу и поворошил угли. Искры взметнулись к потолку, осыпались, аки звёздный дождь. — Я не буду тебя уговаривать, – молвил он, не оборачиваясь. – Я не стану клясться и божиться. Время покажет, кто я есть на самом деле. Но знай одно: пока я здесь, ни один мускул на твоём лице, ни один шрам, ни одна морщина не вызовут во мне отвращения. — А что вызовет? – спросил Генья, и в вопросе том был не вызов – любопытство. — Ложь, – ответил Санеми, оборачиваясь. – Предательство. И трусость. Сего я не прощаю никому. А шрамы... шрамы – не порок, Генья. Порок – внутри. И я чую его за версту. В тебе же пороков нет. — Ты слишком хорошего мнения обо мне, – покачал головой Генья, опираясь плечом о косяк. – Я зол. Памятлив. Я могу ударить, ежели меня задеть. Я не умею прощать. — А я и не прошу тебя быть ангелом, – усмехнулся Санеми. – Я сам не сахар. Бог с ними, с ангелами – они на небесах, а мы здесь. В грязи, в кузнице, в железе. И мне сие любо. Генья смотрел на него долгим взглядом. В полумраке кузницы северный принц казался высеченным из камня – белые волосы, бледная кожа, фиолетовые очи, в которых отражались угли. Красивый. Страшный. Чужой. Но почему же тогда в груди так тепло? — Ты говорил, что хочешь осмотреть замок, – сказал Генья, отрываясь от косяка. – А проторчали в кузнице уже битый час. — И то верно, – Санеми отложил кочергу, отряхнул руки. – Веди, свет-государь. Он шагнул к выходу и на пороге поравнялся с Геньей – встал так близко, что их плечи соприкоснулись. Восточный принц вздрогнул, но не отодвинулся. — Санеми, – тихо позвал он. — М? — Ты... ты говорил про время. Что оно покажет. Сие правда? — Правда. — А сколько его надобно? Времени? Санеми обернулся. Взглянул на Генью снизу вверх – и усмехнулся: — А сколько ты сам захочешь, столько и будет. Я никуда не спешу. Я уже здесь, Генья. И никуда не денусь, даже если ты прогонишь меня собственноручно. Генья хмыкнул, отворачиваясь. — Сказал же – безумен. — А ты нет? – парировал Санеми. На сей раз восточный при нц не нашёлся, что ответить. Ибо и сам чувствовал: в нём, в его молчаливом согласии стоять рядом с этим чужеземцем, в его нежелании отстраняться от его прикосновений – было нечто безумное. Нечто, чему он не мог дать имя.