Золото & Лёд

Малая трапезная встретила их запахами жареного мяса, свежего хлеба и травяных настоев. Свечи в высоких подсвечниках горели ровным пламенем, отражаясь в начищенном серебре на длинном столе. Слуги сновали меж скамей, расставляя миски и кубки, но при появлении принцев замерли, склоняясь в поклонах. Генья вошёл первым – плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд. Дома, среди своих, он вёл себя иначе, чем на людях: не прятал лица, не сутулился, словно стараясь стать незаметнее. Здесь, в стенах замка, он был хозяином, пусть и нелюбимым. Санеми шагнул следом, окидывая залу быстрым взглядом. Просторная горница, сложенная из тёмного камня, с высоким сводчатым потолком, от коего по стенам плясали тени. В дальнем конце, у камина, где огонь весело потрескивал, перекидываясь языками на поленьях, стояло кресло с высокой резной спинкой. В кресле том восседал король. Санеми ожидал узреть тучного, красномордого мужа с масленой улыбкой – таким ему представлялся правитель Андервуда, что променял воинскую доблесть на торговлю золотом. Но ошибся. Король Эдгар был сух и жилист, аки старый боевой конь. Седина серебрила его виски, но в чёрных, как уголь, волосах ещё не уступила место. Лицо его – вытянутое, с острыми скулами – не походило на Генью, ибо шрамов на нём не было, но что-то в очертаниях, в посадке головы, в настороженном взгляде выдавало родство. Он был воином, что оставил битвы ради короны. И оттого казался опаснее любого бойца. — А вот и наши голубки, – молвил король, и голос его оказался негромким, но сочным, аки хорошо выделанная кожа. – А я уж думал, вы заблудились в библиотеках. Феофан, старый пень, сказал, что вы свитки про драконов читали. Нешто северяне драконами интересуются? Санеми склонил голову в полупоклоне – уважительно, но без подобострастия. — Драконы, ваше величество, интересны всем. Особенно те, кои не жрут людей без разбору. Король усмехнулся. Усмешка вышла кривой – такой же, как у Геньи, только без шрама. — А ты, гляжу, с языком, северный принц. Это хорошо. Молчунов я не люблю. С ними и выпить не о чем, и врага не обсудить. — Я не молчун, – ответил Санеми, проходя к столу и занимая место напротив короля. – И выпить люблю. А особливо – с теми, кто не прячет меч под подушкой. Генья, севший рядом с отцом, метнул на северянина быстрый взгляд – в коем читалось и удивление, и одобрение. — Батюшка, – молвил он, – сие Санеми, сын короля Эрхарда. Прибыл в Андервуд, дабы скрепить наш союз. — Знаю, кто он, – король отмахнулся. – Не слепой. И не глухой. Я его свиту ещё утром приметил – десять здоровенных северян в чёрных доспехах, молчат, аки рыбы. Думал, и хозяин такой же. Ан нет – говорит. Он взял кубок, поднесённый слугой, и отхлебнул вина. — Садись, Санеми. Ешь, пей. Не стесняйся. У нас не Зеваль, мы голодом не морим. Санеми опустился на лавку. Слуги тотчас наполнили его кубок и поставили перед ним миску с похлёбкой, от которой шёл пар. — Спасибо, ваше величество, – кивнул он, берясь за ложку. – Честь для меня – разделить с вами вечернюю трапезу. — Честь, честь... – проворчал король, но беззлобно. – Ты мне лучше скажи, как тебе наш Андервуд? Небось, золота много, воинов мало. Слабоваты мы для тебя, закалённого северянина? — Слабых не бывает, – ответил Санеми, жуя хлеб. – Бывают неумелые. А неумелых можно обучить. Я, коли позволите, мог бы показать вашим дружинникам пару приёмов. Король приподнял бровь – живую, чёрную, с редкими седыми волосками. — Это ты так сватаешься, свет-государь? Вместо стихов – уроки боя? — А зачем мне стихи? – усмехнулся Санеми. – Стихами сыт не будешь, и врага не одолеешь. А добрый меч и умелая рука – вот что союз скрепляет. Генья слушал, не вмешиваясь. В груди его ширилось странное чувство – что-то вроде гордости. Санеми держался с его отцом как равный. Не лебезил, не заискивал, не пытался угодить. И королю сие нравилось – Генья видел по тому, как смягчились морщины вокруг его глаз, как реже заходил кадык при глотках вина. — А ты, Генья, – король вдруг повернулся к сыну, – что молчишь? Жениха расхваливать небось? — Он сам себя расхвалит, – спокойно ответил Генья. – А я что? Мне с ним рядом сидеть – уже не стыдно. Король посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом, затем перевёл его на Санеми. — Ладно, – сказал он. – Мне не в вашей постели спать. Лишь бы не грызлись. Он отставил кубок, подозвал слугу, велел подать жаркое. На стол внесли огромное блюдо с запечённой дичью, окружённой овощами. Запах пошёл такой, что у Санеми свело желудок – уважительно. — Ешь, ешь, – король махнул рукой. – Мне, старику, много не надобно. А вам, молодым, силу копить. Генья взял себе кусок поменьше, Санеми – побольше. Король одобрительно крякнул, видя аппетит северянина. — Знаешь, – сказал он, отодвигая пустую тарелку, – а ты мне нравишься, северянин. Не боишься, не юлишь. Прямой, как клинок. Таких у нас в Андервуде мало – одни змеи в парче. — Ваше величество, – Санеми поклонился, – коли я вам люб, буду рад. А коли нет – всё одно останусь. Не по своей воле я сюда прибыл, но теперь... – он бросил короткий взгляд на Генью, – теперь не жалею. Король усмехнулся, но ничего не сказал. Поднялся из-за стола, опираясь на трость – Генья только сейчас заметил, что отец припадает на левую ногу. Старая рана, должно быть. Не все битвы проходят бесследно. — Я спать, – объявил король. – Стар я для долгих посиделок. А вы, молодые, сидите сколько влезет. Только не шумите – стражу не дразните. Он кивнул Санеми, коротко, но уважительно. Генье же бросил на прощание: — Не гони жениха. Хороший он. Редкий... И вышел, прихрамывая, сопровождаемый слугой со свечой. В малой трапезной воцарилась тишина. Слуги бесшумно убирали со стола. Генья сидел, уставившись в пустую миску, и не двигался. Санеми смотрел на него – выжидающе, мягко. — Ну, – наконец молвил он, – а я боялся. Думал, твой батюшка – чудище с усами. А он... он ничего. — Он – король, – ответил Генья, не поднимая глаз. – Он умеет быть разным. С врагами – львом, с друзьями – котом. С тобой он был котом. Считай, повезло. — Я не враг ему, – Санеми развёл руками. – Я жених его сына. Какая ж тут вражда? Генья поднялся из-за стола. — Пойдём, провожу тебя до покоев. А то заплутаешь в коридорах – замок наш запутанный, не чета северным. — Спасибо, свет-государь, – усмехнулся Санеми, поднимаясь следом. Они вышли в коридор. Факелы догорали, и слуга в дальнем конце уже зажигал новые, отчего тени метались по стенам, будто живые. Шли молча. Но молчание было не тягостным – тёплым, уютным, каким бывает после долгого дня, когда слова уже не нужны. Санеми смотрел на Генью боковым зрением – на его широкие плечи, на то, как он чуть сутулится, будто пытается стать ниже, незаметнее, хотя природа дала ему рост немалый. У дверей в западное крыло Генья остановился. — Пришли, – сказал он, кивнув на резную дубовую дверь. – Дальше сам найдёшь? — Найду, – ответил Санеми, но не двинулся с места. Он смотрел на Генью долгим, изучающим взглядом. Тот уже хотел попрощаться и уйти, но северянин вдруг полез за пазуху и извлёк небольшую вещицу – кожаный гайтан, на коем висела волчья фигурка, вырезанная из тусклого серебра. Морда оскалена, на спине – тонкая вязь рун, почти стёршаяся от времени. — Сие – оберег, – сказал Санеми, протягивая его Генье. – Мой, с детства. Меня с ним и крестили, почитай. Генья не взял. Смотрел на серебряного волка, потом на Санеми. — Предлагаешь его мне? – спросил он хрипло. – Зачем? — А ты теперь – тоже моя семья, – ответил Санеми, и голос его звучал твёрдо, не терпя возражений. – Не по крови, но по духу. Или ты не чуешь, что мы с тобой – одного поля ягоды? — Чую, – тихо сказал Генья. – Но... — Нет никаких «но», – перебил Санеми. – Бери. Мне спокойнее будет, коли он у тебя. Словно частица меня – при тебе. Генья помедлил. Протянул руку – и пальцы его сомкнулись на серебряной фигурке. Металл оказался тёплым – то ли от Санеминой кожи, то ли сам по себе хранил живое тепло. — Спасибо, – вымолвил он, пряча оберег за пазуху, под кафтан. – Я... я не знаю, что сказать. — А ничего и не надо, – Санеми усмехнулся. – Носи. И помни: волк – зверь стайный. В одиночку ему тоскливо. А нам с тобой – не поодиночке, верно? Генья кивнул. В груди теснилось что-то огромное, невместимое – то ли благодарность, то ли что-то ещё, чему он не смел дать имя. — Спокойной ночи, Санеми, – сказал он. — Спокойной ночи, Генья. Восточный принц развернулся и пошёл обратно по коридору – широким шагом, не оглядываясь. Санеми смотрел ему вслед, пока тёмный силуэт не скрылся за поворотом. Только тогда он вошёл в свои покои. Комната была прохладной – слуги не позаботились разжечь камин заранее. Санеми не стал звать их, сам подбросил дров в очаг, чиркнул кремнём. Огонь лизнул бересту, перекинулся на щепки, и вскоре по стенам заплясали тёплые отсветы. Он сел на край постели, не раздеваясь. Смотрел на огонь – и думал о Генье. О том, как тот держался за оберег, словно за спасительную соломинку. О том, как блеснули его тёмные очи при свете факелов, когда Санеми говорил о стае. — Что ты делаешь со мной, Генья? – прошептал он в пустоту. – Я ведь приехал ненавидеть. А теперь... теперь я думаю о тебе больше, чем о Зевале. Ответа не было. Только ветер шелестел за окном, да сердце стучало где-то в горле, да на душе было тепло – впервые за много лет. Он лёг, не раздеваясь, и уставился в тёмный потолок. Сон не шёл. Перед глазами стояло лицо восточного принца – шрамистое, угловатое, но такое... такое родное, будто он знал его тысячу лет. — Только бы не спугнуть, – выдохнул Санеми. – Только бы не спугнуть... Уснул он под утро, когда за окном уже серело. И снился ему Генья – не в шрамах, не в парчовых одеждах, а простой, в кузнечном фартуке, с молотом в руке. И улыбался так, как не улыбался никто на свете. А в восточном крыле, в своих покоях, Генья сидел на постели, сжимая в кулаке волчий оберег. Серебро холодило кожу, но внутри было тепло – от того, что кто-то отдал ему самое дорогое, что имел. — Чудной, – прошептал он, гладя пальцами оскаленную волчью морду. – Оченно чудной. Он повесил гайтан на шею – прямо поверх рубахи – и лёг, прижав ладонь к груди, туда, где билось серд це. Ему казалось, что вместе с оберегом он получил частицу Санеми – его тепло, его смелость, его безумную нежность. В ту ночь он спал без кошмаров.