Золото & Лёд

Из кузницы они вышли неспешно – Генья вперёд, Санеми на полшага позади, но не по чину, а потому что восточный принц сам не ведал, куда направить стопы. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на дорожки, аки чёрные языки, лижущие мрамор. — Куда теперь? – спросил Санеми, не скрывая, что ему всё едино. Генья задумался. Показывать западное крыло с его надутыми боярами не хотелось – те лишь испортят настрой своими змеиными усмешками. Цветники? Слишком девственно для вечера. Кузницу уже видели. Стрельбище можно и наутро. — В библиотеку, – вымолвил он наконец. – Поглядишь, чем Андервуд гордится, кроме золота. — В библиотеку? – Санеми поднял бровь. – Я, чай, не книжный червь, свет-государь. В Зевале свитки берегут, но редко открывают – больше на деле учёба. — И я не червь, – усмехнулся Генья, и усмешка вышла кривой из-за шрама, но от того не менее живой. – Но там есть вещи, кои тебя, северянина, заинтересуют. Не токмо молитвенники да хроники. Санеми кивнул, и они двинулись через внутренний двор к восточной башне, где помещалась главная книгохранительница Андервуда. Генья шёл широким шагом, и Санеми ловил себя на том, что любуется его поступью – тяжёлой, но не грузной, словно сама земля встречала его ноги с почтением. — Ты часто читаешь? – спросил северянин, поравнявшись. — По ночам, когда сон нейдёт, – ответил Генья. – Который год одно и то же. Спать лягу – в голову лезут мысли. А мысли те – тьма. Проще зажечь свечу да взять свиток. — О чём же мысли? – осторожно полюбопытствовал Санеми. Генья покосился на него – долгим, испытующим взглядом. — О прошлом. О том, что могло бы быть, если... – Он замолчал, махнул рукой. – Не надобно тебе моих хворей. Книги – они спасают. Не думать, когда читаешь, а просто... быть в чужой истории. Санеми понимающе кивнул. Сам он порой, когда в Зевале снега заносили замок по самые бойницы, брал в руки старые саги о предках – и уходил в них с головой, дабы не слышать за дверью перебранок отца с мачехой. Библиотека встретила их запахом пергамента и воска. Высокий сводчатый зал с узкими окнами, сквозь которые вливался оранжевый свет заката. Стеллажи – дубовые, резные, уходящие к потолку – ломились от свитков и кодексов. В дальнем конце теплился очаг, и у него сидел старый библиотекарь, дремавший над раскрытой книгой. — Сие Феофан, – тихо сказал Генья, кивая на старика. – Он слеп почти, но свитки находит чутьём. Не спрашивай, как – не ведаю. Санеми усмехнулся, проходя внутрь. Пальцы его сами собой потянулись к корешкам книг – кожаным, тиснёным, с медными застёжками. — И что же ты посоветуешь воину, свет-государь? – спросил он, оборачиваясь к Генье. Тот прошёл вдоль стеллажа, ведя пальцем по корешкам, пока не нащупал нужный. — Вот, – сказал он, вытягивая тонкий свиток в кожаном переплёте. – «Сказание о Золотом драконе». Восточные сказки. Я их с детства люблю. Там и битвы есть, и чудеса, и... не одно лишь железо. — Сказки? – Санеми приподнял бровь, но в голосе не было насмешки. – В Зевале сказки сказывают у костров, когда вьюга воет. Я и сам не одну помню. — Вот и я о том же, – Генья сел на широкую лавку у окна, похлопал рядом, приглашая. – На севере – свои, на востоке – свои. А суть одна. Санеми опустился рядом. Не на почтительном расстоянии – вплотную, так что плечи их соприкоснулись. Генья вздрогнул, но не отодвинулся. — Давай, – сказал северянин. – Читай. — Я? – удивился Генья. — А кто же? Ты знаешь сии сказки, я – нет. Генья помедлил, разворачивая свиток. Пергамент был тонким, истёртым на сгибах – видать, многие поколения принцев водили по нему пальцами. Он нашёл начало, откашлялся. — «В стародавние времена, когда земля была молода, а люди не знали ни мечей, ни злата, жил-был дракон. Чешуя его сверкала, аки солнце, очи горели, аки угли, и не было в поднебесной силы, способной одолеть его...» Санеми слушал. Слушал не голос даже – нет, голос он слышал, но слушал нечто иное: как меняется дыхание Геньи, когда тот читает, как его пальцы чуть дрожат на пергаменте, как шрам на щеке подсвечивается закатным солнцем, делаясь похожим на золотую трещину на древней вазе. — «...и тогда вышел к дракону юноша по имени Ли, с пустыми руками и открытым сердцем. И сказал он: "Не надобно мне твоё золото и не надобно твоей силы. Ты одинок, и я одинок. Давай же будем вместе – не господин и слуга, а два путника, коим по пути". И дракон, удивившись, склонил голову...» Генья дочитал до конца, свернул свиток и поднял глаза на Санеми. Северянин сидел не шелохнувшись, устремив взгляд в окно, где догорал закат. — Ну? – спросил Генья, чувствуя неловкость. – Что скажешь? — Скажу, что у нас на севере драконов убивают, – молвил Санеми. – А на востоке, выходит, с ними дружат. Разные мы люди. — Разные, – согласился Генья. – Но, может, от того и интереснее? — Может, – Санеми повернулся к нему, и в фиолетовых очах его плясали отсветы угасающего дня. – Скажи, Генья, а ты кем был в детстве – тем юношей, что пришёл с пустыми руками, али тем драконом, на которого все шли с мечами? Генья задумался. Вопрос застал его врасплох. — Не знаю, – честно ответил он. – Пожалуй, и тем, и другим. Сперва был юношей – хотел дружбы, тянулся к людям. А после... после того, как лицо мне исполосовали, стал драконом. От людей одни раны. — А Феофан? – спросил Санеми, кивнув на дремлющего библиотекаря. – Он же слеп почти. Не видит твоего лица. Для него ты – как все. — Феофан – другое дело, – усмехнулся Генья. – Он слеп. Половину не видит, на ощупь живёт. Ему всё едино, как я выгляжу. — Значит, – Санеми прищурился, – ежели я зажмурюсь, ты тоже станешь для меня красавцем писаным? Генья поперхнулся воздухом. Посмотрел на северянина – тот сидел с совершенно серьёзным лицом, но в уголках глаз плясали бесы. — Ты что, издеваешься? – недоверчиво спросил Генья. — Отнюдь. – Санеми неистово возвёл очи к потолку. – Просто размышляю: может, слепота – оно и лучше? Не видишь шрамов – не страдаешь. — Прошу прощения? – Генья нахмурился, не понимая, куда клонит северянин. — А то, – Санеми вдруг подался вперёд и уставился на него в упор, – что ты, свет-государь, себе цену не ведаешь. Я вот гляжу на тебя зрячими глазами и вижу – хорош. А ты твердишь: «слепой, слепой». Может, это ты слеп? А? Генья открыл рот, чтобы возразить – и закрыл. Потому что Санеми смотрел на него так, будто он и впрямь был сокровищем, а не изуродованным принцем. — Ты... ты чудной, – выдохнул он. – Оченно чудной. — Я – северный, – усмехнулся Санеми. – Мы все чудные. У нас от холода мозги подмораживаются. Генья не выдержал – усмехнулся в ответ. А потом, неожиданно для себя, коротко хохотнул. — Ты первый, кто надо мной шутит, а не плачет, – сказал он, качая головой. – Первый, кто не жалеет. — А чего тебя жалеть? – Санеми пожал плечами. – Ты ж не калека. Ты кузнец, воин, коней обучаешь. Руки-ноги на месте. А лицо... лицо – дело наживное. — Наживное? – Генья поднял бровь. — Ну да, – Санеми осклабился. – Было гладкое – стало шрамистое. Может, ещё и не такое будет, ежели в драку полезешь. А я люблю тех, кто в драку лезет. Скучно с гладкими. Генья смотрел на него, разинув рот. Потом медленно покачал головой. — Ты и впрямь безумен, Санеми. — Слышал уже, – отмахнулся северянин. – Давай лучше другую сказку. Про что там у вас ещё? — Про море, – сказал Генья, всё ещё не веря, что этот странный северянин сидит рядом с ним и шутит про шрамы. – Там история про корабль, который заблудился в тумане и нашёл остров, которого на картах нет. — Туман? – Санеми оживился. – У нас на севере туманы о-го-го! Бывало, выйдешь из дома и носа не видать. Хорошая тема. Давай. Генья отыскал нужный свиток, развернул. Читать стало темновато – солнце почти село, и библиотека погружалась в сумерки. Санеми, недолго думая, пододвинулся ещё ближе, заглядывая через плечо, и, чтобы лучше видеть, положил руку на спинку лавки – так, что оказался словно бы в полуобъятии. — Ты... – начал было Генья. — Читай, свет-государь, читай, – перебил Санеми. – Темнеет же. Генья вздохнул, но читать начал. И чем дальше он читал, тем меньше обращал внимание на чужое тепло, на чужую руку, на чужое дыхание у своего виска. Сказка затягивала – про старый корабль, про туман, что расступался лишь перед теми, у кого сердце чистое, про остров, где исполнялись желания. Когда он закончил, в библиотеке было почти темно. Феофан заворочался у очага – видимо, понял, что пора зажигать свечи. — Ну? – спросил Генья, сворачивая свиток. – Как тебе? — Хорошо, – сказал Санеми. – Особенно про туман. Напоминает мне историю, как мы с отрядом заблудились в горах и три дня брели наугад. А потом нашли пещеру, а в пещере — медведя. — Медведя? – Генья насторожился. — Огромного, – Санеми развёл руками. – Зимовал там, видать. И мы к нему вломились с факелами. А он проснулся – и ну реветь... — И что же вы? — А мы – бежать, – без тени стыда признался северянин. – Кто в лес, кто по дрова. Я, помнится, дерево облапил и сидел на нём, пока медведь не ушёл. Три часа. Генья представил этого сурового воина, вооружённого с ног до головы, на дереве – и не сдержал улыбки. Широкая, искренняя улыбка исказила его шрам, но Санеми смотрел и не отворачивался. — Ты смеёшься? – спросил северянин, и в голосе его прозвучало довольное удивление. — А ты бы на моём месте не засмеялся? – парировал Генья. – Воин из Зеваля, а медведя испугался. — Я не испугался, – обиженно сказал Санеми. – Я стратегически отступил. На дерево. Высокое. Где медведю до меня не долезть. — А воинское достоинство? – не унимался Генья. — Достоинство – оно в голове, – Санеми постучал себя по лбу. – А голова целее будет, если её не откусят. Генья засмеялся – в голос, свободно, забыв о шраме, о боярах, о том, что он уродливый принц, на которого все показывают пальцами. Санеми смотрел на него и думал, что во всём Андервуде нет лица красивее, чем это – искажённое рубцом, но сияющее живым, неподдельным весельем. — Надо идти, – сказал Генья, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Ужин скоро. — А ты не хочешь есть? – спросил Санеми. — Хочу, – признался Генья. – Но батюшка не любит, когда опаздывают. — Пусть не любит, – отмахнулся Санеми. – Я ему не слуга. Небось, не съест. Генья покачал головой, поднимаясь с лавки. — Спорить с тобой – себя не уважать. Пойдём, северный волк. — А сказки? – Санеми тоже встал, но не двигался с места. — Сказки никуда не убегут, – Генья протянул ему руку. – Придём завтра. А сегодня – ужин. Небось, после твоей-то скачки с утра у самого желудок к спине прилип. Санеми хотел возразить, но живот его предательски заурчал. Генья услышал – и рассмеялся снова. — Молчи уж, воин, – сказал он, хлопнув северянина по плечу. – Идём. Они вышли из библиотеки, сумерки уже сгустились, и в коридорах зажгли факелы. Феофан проводил их слепым взглядом и вновь уткнулся в свою книгу. — Слушай, Генья, – позвал Санеми, когда они завернули за угол. — М? — А завтра ты покажешь мне те свитки? Генья покосился на него – и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Покажу, – сказал он. – Ежели ты не будешь перебивать каждую минуту своими историями про медведей. — Договорились, – кивнул Санеми. – Но медведь был огромный. Ты бы видел... — Вот завтра и расскажешь, – перебил Генья, толкая дверь в малую трапезную. – А сейчас – еда. И ни слова о медведях, пока я не поем.