Только сегодня, Дзэта

Блуждая по базару в Таормине, я почти не дышала. В сицилийской жаре даже вдох казался лишним движением. Горячий воздух напоминал непрекращающийся пар из духовки. Пот неприятно стекал по позвоночнику под футболкой, оставляя следы, а щёки раскраснелись. Вцепившись в лямки пухлого рюкзака, я пробиралась через ряды с купальниками, веерами, шляпами. Продавцы на соседних улицах перекрикивались друг с другом, другие подзывали меня к их магазинчикам или просто очень громко разговаривали. Я могла им только улыбаться — их беглую речь я понимала с трудом. У нас в Дании так быстро не говорят. И так много. — Signorina, guardi che cappellino! — вдруг меня одёрнула за руку пожилая женщина. Она выглядела загорелой и чем-то очень воодушевлённой, но чем именно — я не совсем поняла. Около неё лежала шляпка. Немного нелепая, даже где-то смешная. Шляпы я вообще не любила. Ни панамы, ни кепки, ни платки, ни в принципе что-либо, что надевается на голову. Может, странно. А может, мне просто не нравились шляпы. Сквозь усталость я мягко улыбнулась и мотнула головой: — Спасибо, но нет. — Per te è gratis, tesoro! È tutto gratis. Prendilo, prendilo. Уловив лишь отдельные слова, я снова замотала головой. — No, no, grazie. Наверняка было бы проще, если бы итальянцы были по натуре менее уперты. Ну или я более твёрдой. Бабушка натянула на меня шляпку. Ту самую — нелепую и смешную. Я сдалась. Несколько раз поблагодарив её, я вновь двинулась по базару. Теперь уже в шляпке, которая делала меня похожей на сбежавшую с дачи пенсионерку. К тому моменту я провела в Таормине уже полдня, вдоволь насытившись едой, долгими прогулками по жаре и навязчивыми продавцами на базарах. Я купила спелую клубнику и, не дотерпев до дома, съела несколько. Лишь слегка протирала её — небрежно, скорее, просто ради собственного успокоения — и целыми бросала в рот. С зелёными, шершавыми хвостиками. Я любила их горечь. Дом, конечно, не являлся моим домом как таковым. Крошечную квартирку в центре Таормине снимала итальянка, и это место показалось мне лучшим убежищем на эту неделю. Не потому, что квартира была хорошей. Скорее, она была дешёвой. Квартира располагалась в старом коттедже на одной из узеньких улиц. Калитка во двор отворилась с негромким щелчком. Я задрала голову вверх и подметила про себя, что почти все окна были плотно закупорены деревянными ставнями. Несколько окон были открыты почти настежь — оттуда слышались бурная речь и детские голоса. Окно на третьем этаже тоже было открыто навстречу ласковым лучам солнца, а на балконе сушилось бельё. Женские трусики и лифчики висели на верёвке, и их плавно раскачивал ветер. Мой уголок губ поднялся в насмешке — до сих пор было странным видеть подобное. Казалось, бельё сушат только внутри, чтобы никто чужой не увидел. По сторонам дорожки цвели кустовые цветы, прячась в тени густых крон деревьев. Вдруг из дома вышла женщина с ребёнком. Она что-то пробурчала на итальянском своей дочери, держа ту за руку. Увидев меня, она любезно придержала мне дверь вовнутрь, и я скоро зашла, торопливо поблагодарив. Стены подъезда встретили меня гадостными надписями, облущенной краской и запахом мочи. Я быстро преодолела ступеньки и остановилась перед нужной мне дверью. Из-за двери слышался гул фена. Несмотря на маленькую вероятность того, что я буду услышанной, я всё же постучала. Меня оставили без ответа. Не сразу я заметила небольшую щелку в двери, и подумав, что итальянка оставила её специально, потихоньку начала входить. В узенькой прохожей никого не было. Я почти сразу упёрлась в небольшую тумбочку с мелочью, связкой ключей и… кожурой мандарина. В кожуре лежала выкуренная сигарета и пепел. Дверь слева внезапно щёлкнула и открылась. — Dio Mio! — вскрикнула итальянка, схватившись за сердце. — Я обязательно повешу звонок. Когда-нибудь. Или перестану приглашать гостей. Я порозовела. Вовсе не из-за того, что я почти ворвалась в чужую квартиру. Из-за неё. На ней была лишь цветастая балахонистая рубашка. И когда я говорю «лишь» — это значит, что только рубашка. — Пр-прости! — запоздало протянула я. — Дверь была не заперта. Итальянка усмехнулась и, встряхнув мокрой кудрявой шевелюрой, склонила голову набок. — А ты что, всегда заходишь в незапертые двери? — Нет, — отрезала я мгновенно. — Только сегодня. Итальянка пропустила мимо ушей мой ответ, и скользнула взглядом по моей голове. — Милая шляпка. Я сглотнула так, словно стояла на витрине. — У порога не стой. И дверь на ключ. Я беспрекословно послушалась её командирского тона. Когда она скрылась на кухне, я облегчённо выдохнула. Чужие, серые от пыли балетки и вьетнамки были разбросаны как попало. Мои белые босоножки, ровно оставленные у стены, слишком выбивались на общем фоне. Шляпку, да будь она проклята вместе с бабкой, я отложила на полочку рядом с чужими вещами. Как только я вошла на кухню, я ощутила себя стиснутой, как в консервной банке. Плитка была в блеклых розовых узорах, слегка покрытая жиром, словно блестящим лаком. Тумбы и газовая плита на вид были старыми, с потёртостями, мелкой грязью и присохшими остатками еды. Где-то в углу жужжал небольшой старенький вентилятор. Я вынужденно присела за маленький обеденный столик в поисках хоть какого-то простора. Стол украшала скатерть с вышивкой апельсина. На удивление чистая и без единого жирного пятна. Итальянка звенела посудой и хлопала дверцами кухонных полок. Все чашки были разных форм и узоров, что показалось мне странным. В её руках оказалась кофеварка. И я подумала, что она собирается варить кофе. — А я клубнику принесла, — зачем-то сказала я и выложила пластиковый лоток с ягодами на стол. Чужие движения на миг прекратились. Итальянка обернулась, но не полностью — только голову. — Кофе будешь? Не подумав, я согласилась, хотя кофе вечером не пью. Передо мной поставили маленькую чашку с эспрессо. Тонкая пенка собралась по краям, пузырьки лопались. — Выйдем на балкон? Её тонкие пальцы коснулись моей ладони и слегка сжали, словно хотели прожечь кожу. Почти сразу же она выпустила мою руку и посмотрела на свою ладонь. На ней красовались розовые разводы. Вдруг своим языком она облизала подтёки между пальцев. — Клубника спелая. Я опешила. — Не заметила совсем, как испачкалась. Я помою? — Потом. Итальянка махнула рукой, зовя следовать за ней. Чистой рукой я взяла чашку с кофе и поспешила за ней, всё ещё чувствуя себя неловко. Пока хозяйка отодвигала серенькую гардину, краем глаза я заметила муху на подоконнике. Мёртвую. Дверцы на балкон со скрипом открылись, и мы вошли через узенький вход. На балконе нас обдувал летний ветер, к вечеру становясь прохладнее. Там вид открывался на небольшие домики с оранжевыми крышами, уютными двориками и садами. Глянув вниз, я заметила детский велосипед. Он валялся прямо посреди дороги, пока дети играли с мячом. — Меня вообще Герда зовут, — подала голос я, облокотившись о тёплые металлические перила балкона. — Гер… Гер-р-да? — почти прорычала она. Я улыбнулась. — Ты из какого-то северного острова, где до сих пор обитают драконы? Я только рассмеялась. — Почти так. Я из Дании приехала. — Никогда там не бывала. Стоит? — Побудешь со мной, так и сама решишь — стоит или нет. Датчане не любят хаос. — Мыть руки после клубники тоже? — Нет. Это только я. Я взглянула на итальянку и между нами повисла секундная пауза. Только ласточки пели. — Дзэта, — сказала она и отвернулась. Я ничего не ответила и сделала глоток горького кофе. Посмотрев в сторону, я увидела вешалку с бельём. На нём развевались те самые женские вещи, которые я заметила ещё с улицы. — Знаешь, чем итальянка отличается от туристки? Я замотала головой. — Итальянка даже не обратила бы внимание на сушившиеся трусики. Туристка — да. — А я не согласна, — возразила я. — Кажется, дело в том, смотрит ли женщина на чужие женские трусы или нет. — Но ты ведь смотришь, Герда? — Обычно нет. Только сегодня, Дзэта. Мы снова замолчали. Дзэта протянула мне свою чашку с кофе, и я без слов взяла её в свободную руку. Затем она подошла к вешалке с бельём, стягивая одну пару трусиков. Я отвернулась. В следующую секунду послышался шорох ткани, скользящей по чужой коже. — Расскажи мне про Данию. Как там жизнь? Я нервно выдохнула и взглянула вдаль. — Попрохладнее. Внезапно со спины я ощутила чужое тепло. Едва посмотрев в сторону, увидела лицо девушки, стоящей позади. Лицо Дзэты было так близко, что я видела тоненькие морщинки у её глаз. — Итальянская жара так быстро замучала? Она взяла чашку из моих рук и отпила быстрее, чем я успела среагировать: — Немного, — и после сразу уточнила: — Это была моя. Итальянка вскинула брови. — Чашка кофе. Девушка даже не попыталась сыграть удивление и легонько съязвила: — Это тебе за клубнику. Внутри меня раздражала её халатность и невнимательность. При этом злиться отчего-то не хотелось. Я поджала губы и отвернулась, продолжив рассматривать виды. Неподалёку я заметила маленький магазинчик, у которого сидели два мужчины за столиком и играли в шашки. Я зачем-то в уме посчитала, сколько примерно займёт туда дорога пешком. — А там что? Кафе? — Кафе. И бар. И пасту вкусную можно поесть. Тётенька одна готовит. Рассказывая, итальянка не сводила с меня глаз. Я же старалась делать вид, что не замечаю, при этом сердце по-странному быстро билось. Губами я вновь коснулась чашки кофе. — Кофе больше нет, — сказала Дзэта. И правда — в наших чашках было пусто. Я лишь облизала суховатые губы. Ветер становился прохладнее, и я невольно поёжилась. — Что, северной девушке уже и в Италии холодно? Я усмехнулась. — Идём, не мёрзни, — сказала Дзэта и легко коснулась моей липкой спины. Так мы зашли обратно в дом. Дзэта подогревала нам лазанью и много говорила. Она жаловалась на жару в прошлом году, при этом удивлялась, как датчане живут в холоде. Я попыталась опровергнуть стереотипы и сказала, что летом в Дании достаточно тепло, однако, как мне показалось, к моему доводу итальянка отнеслась скептически. Потом разговор зашёл о её соседях, и она наблюдательно мне поведала, что те мужчины, которых я видела с балкона, всегда играют в шашки вечерами, а какая-то ближайшая соседка курит в квартире и иногда запах табака приносит через вентиляцию. — А как же выкуренная сигарета на твоей тумбе? — вспомнила я, ненароком думая подловить девушку. — Какая такая сигарета? Итальянка глянула на меня почти предательски. — В кожуре мандарина. — Dio Mio! Она не моя. Соседская. Эта женщина заходила ко мне несколько дней назад. У неё с мужем вечные проблемы, и она приходит ко мне жаловаться. Я ничего не ответила. Спрашивать, почему чужой окурок лежит в её доме так долго, не было смысла. Дзэта ни на секунду не замолкала, даже когда говорить было уже не о чем. Например, она спросила: «Тебе не казалась вода из крана странной?». Я лишь успела пожать плечами перед тем, как она возобновила свою речь. Всё это время я сидела за столом, поджав ноги в коленях. На стол итальянка поставила две тарелки с лазаньей, и мы начали есть. Балкон все ещё был открыт, мои ноги начинали мёрзнуть, из-за чего я не переставала ими шевелить. — Замёрзла? — вдруг спросила Дзэта. — Да, — честно призналась я. Балкон в следующую секунду с лёгким хлопком закрыли. — Ставь ноги сюда. Погрею, — Дзэта похлопала по своим бёдрам. Я перестала жевать, удивившись предложению. — Не нужно. — Давай, давай. Она слегка коснулась моих щиколоток, и я обречённо согласилась. Мои ступни коснулись её тёплых бёдер. Опустив глаза в тарелку, я негромко поблагодарила девушку. — Как на датском будет «спасибо»? — Tak. — Tak… Я почти улыбнулась. — Маловато букв, — вынесла вердикт итальянка. — А сколько нужно для благодарности? Девушка лишь пожала плечами. Даже когда она снова заговорила о чём-то неважном, ощущение её кожи под своими ногами не давало покоя. Поужинав, хозяйка снова предложила кофе. На этот раз я отказалась, сказав, что хотела бы принять душ. И пока девушка осталась на кухне, я взяла бельё из своего рюкзака и отправилась в ванную. Ванная оказалась ещё теснее, чем балкон. Тут всё ещё стоял влажный, тёплый пар. На полу рядом с унитазом лежал голубой коврик с рыбами. Он слегка выбивался из желтовато-белой палитры всей ванны, как будто кто-то случайно капнул лишней краски. Вдруг меня отвлекло звяканье с кухни, и я вспомнила, что не закрыла дверь. Толкнув дверь на себя, я поняла, что та всё равно оставляет небольшую щель. Я подумала, что она закрывается по-особенному, поэтому подошла к хозяйке на кухню. Дзэта стояла у плиты, варила кофе и тихонько напевала какую-то итальянскую мелодию. Внезапно правой ступнёй она почесала левую ногу, стряхивая прилипший песок. Я чуть застыла, наблюдая за ней, как вдруг она обернулась. — Что? Ты забыла свои трусики? Я мотнула головой. — Можешь показать, как закрывается дверь в ванную? — Она сломана. Я потупила и спросила: — А-а… и как закрыть? Она прыснула от смеха, попутно переливая кофе из заварника в чашку. — Мойся так. Я опешила, но видом не показала и молча ушла. Снова зайдя в ванную, я подумала, как можно жить со сломанной дверью в ванную. В Дании такого владельца уже давно закидали бы жалобами. И конечно об этом не было сказано в объявлении. Ни о сломанной двери, ни о духоте, ни о том, что будут пить из вашей чашки и греть вам ноги. «Ладно, приму душ быстро» — подумала я и разделась, залезая в душевую кабину. Прохладная вода полилась по телу, смывая весь пот и усталость. Совсем скоро я закрутила кран — так я делала всё время, пока мылила тело. Вдруг я услышала приближающиеся шаги. Дверь в ванную открылась. — Я тут! — крикнула я нервно, выпустив мыло из рук и машинально обняв себя руками. Сначала я подумала: «Слава Богу, есть шторка». Но эта тоненькая ткань почти не спасала. Дзэта пролепетала, что просто забежала в туалет. «После кофе постоянно бегаю писать» — сказала она, пока я держалась из последних сил, чтобы не разозлиться. Я всё это время просто смотрела в стену, словно в этой плитке скрывался смысл жизни. Через секунду послышалось журчание. Затем смыв и шум воды из крана. А потом чужие удаляющиеся шаги и мелодичное мычание. Я выдохнула. По мыльной коже пробежали мурашки, и я вновь открутила воду. Переодевшись, я вышла из ванной. На кухне никого не было, хотя свет горел. Я клацнула выключатель и ушла в спальню. Дзэта лежала на небольшой постели и ела клубнику. Простыни были белые, но слегка смятые. — Я выключила свет на кухне, — сказала я, вытирая полотенцем случайно намокшие пряди волос. Итальянка в ответ только угукнула и перевернулась на спину. Я присела на край кровати, заглянув в лоток с клубникой. Вперемешку с ягодами лежали зелёные хвостики. Я недовольно вздохнула — никак не могла привыкнуть к этому беспорядку. Жёлтый свет освещал комнату, из приоткрытого окна доходила ночная прохлада, изредка щекотав кожу. — Ты очень тихо ходишь, — подметила она. Я отложила полотенце. Дзэта водила кончиками пальцев по своему загорелому животу. — А нужно громко? — Нет. Просто я тебя почти не слышу. Я секунду помолчала. — А ты специально не выключаешь свет, когда уходишь? — Иногда, — кратко ответила Дзэта, смотря в потолок. — Зачем? — Чтобы квартира не казалась пустой. Мы встретились с ней взглядами. Она продолжала слегка щекотать себя. — Уже не пустая. Дзэта улыбнулась и отвернула голову в сторону. Я подошла к окнам, выглянув наружу. Во дворе было темно, а вот светящихся окошек в домах стало больше. — Совсем не устала? — послышался вопрос. — Устала, — честно сказала я. — Обязательно приглашать тебя? Я повернулась к ней. Итальянка похлопала по постели. Я едва поджала губы и залезла на кровать, но ложиться не спешила. Не выдержав тишины, я взяла одну из подушек и поставила между нами. — В детстве мы так делили кровать с кузиной, — рассказала я. — Выстраивали стены из подушек. — Ну и как? Помогало? — Нет. Наутро мы всё равно просыпались в куче подушек. Девушка посмеялась и села, скрестив ноги. — Так, может, иногда и не нужны эти стены? Я задумалась, но ничего не ответила. Лоток клубники всё ещё стоял на постели. Я решила убрать его на пол, чтоб вдруг не перевернуть. Только потом я заметила: на простыни уже красовалось несколько розовых пятен. Я вздохнула так тяжело, что аж самой стало неловко. — Что? — спросила Дзэта, словно ничего не случилось. — Ну вот, теперь стирать! — неожиданно для себя воскликнула я. Может, получилось немного резко. Я попыталась затереть пятна водой, но разводы расплылись ещё больше. Теперь это было не розовое пятнышко, а огромный расплывшийся мокрый след. И я обречённо уставилась на простыни, только и думая, как же теперь спать. Итальянка даже не двинулась, наблюдая за мной, но я была слишком поглощена грязной постелью. — Герда. Я подняла взгляд на неё — спокойную в лице, даже где-то холодную, как будто ей было всё равно. — Тебя всё раздражает? Я снова вздохнула, на секунду прикрыв глаза. Соврать я просто не могла — совесть такая, но и обидеть хозяйку очень не хотелось. — Немного, — выдавила я. — Врунишка. Я же вижу: хвостики мои тебя бесят. — Да не в хвостиках даже дело… — А в чём? Я запнулась. Она задала простой вопрос, но ответить на него было сложно. — Я кажусь тебе слишком неаккуратной? Дзэта попала в точку, оттого мне стало неловко. — Наверное, это я слишком аккуратная. Она засмеялась, но почти сразу замолчала, будто хотела сказать что-то ещё и передумала. — Ну, хочешь заменим простыни? Я сразу сказала: «Да». Простынь с пятном после клубники Дзэта отнесла в стирку, пока я расстилала чистую. Очень скоро мы снова легли на постель. — Так лучше? — Perfetto! — Нет-нет. Perfetto! С чувством! А ты говоришь это как немецкий бухгалтер. Я слегка порозовела и отвела взгляд. Её плечо снова коснулось моего. — Меня мама всегда ругала, когда я ела в постели, — вспомнила я. — Правда? А мне часто приносили туда что-то вкусненькое. Я глянула на неё, и мы вместе засмеялись. После Дзэта уточнила, что детство провела со своей тётей в маленькой деревушке. Она сказала: «Там я никогда не оставалась одна, даже если хотела». Я расспросила, что это значит. Она рассказала, что в деревне все друг друга знали, и часто ходили в гости. Двери в дом почти не закрывались, висела только лёгкая гардина от насекомых. Дети либо играли во дворах, либо перекрикивались с балконов. — Как-то раз я сидела в туалете, двери были открыты. И к нам внезапно пришли соседи. Я крикнула: «Ну ба, закрой!», а она лишь отмахнулась. У девушки вырвался смешок. Я же даже не улыбнулась. — Это же нарушение всех личных границ. Так нельзя! Дзэта вмиг стала серьёзной и посмотрела на меня: — Mi dispiace. Я вскинула брови. — За что? — Ну, что зашла к тебе… тогда, в ванной. Если бы я услышала это ещё час назад наверняка бы добавила пару нотаций о важности личного пространства. Но тогда я просто кивнула. И к этой теме мы больше не возвращались. — Ну, а твоя мать? Вы не общаетесь? В ответ сначала послышалось отрицательное мычание. — Не-ет! Общаемся. Она мне звонит строго каждый день. Когда не хочу разговаривать, то просто сбрасываю звонки. Она вечно жалуется на своих соседей и других людей. А я их даже не знаю! Тут я вспомнила, как Дзэта несколько минут тараторила мне о своих соседях, словно они мои родственники. При этом я ничего не сказала. — А я к своей маме приезжаю раз в месяц. Кстати, я ей пообещала что-нибудь привезти. Она сказала «нужно что-нибудь итальянское». — И что? — Привезу масло. Или мыло. — Очень… по-датски. И ни одного магнита с надписью «I love Sicily» не захватишь? — подтрунивала итальянка. Засмеявшись, я помотала головой. Мы ещё немного поговорили. Наши плечи соприкасались друг с другом, я изредка посматривала на Дзэту и на то, как она шевелит пальцами ног, когда разговаривает. Через некоторое время я зевнула. Потом ещё раз. — Dio Mio! — вскрикнула итальянка, почти подорвавшись с постели и глянув на маленькие часики у кровати. — Уже полночь! А я тебя тут гружу своей болтовнёй. У тебя ведь завтра тяжёлый день. Я запоздало нахмурилась. — Почему тяжёлый? — Ну как же! Скупать дивные шляпки у бабулек и есть клубнику. Я посмеялась, а Дзэта слегка ущипнула мой открытый бок. — Никаких шляпок и базаров с клубникой, пока не выпью кофе на балконе. — Signora! И с кем ты собралась пить кофе на балконе? — она хитро прищурилась. Я не постеснялась и ответила: — С местной синьориной. Дзэта прыснула от смеха и встала с кровати, чтобы выключить свет. Она снова легла рядом, но в темноте всё ощущалось иначе. Девушка зашуршала простынями и лёгким одеялом. Её нога легонько коснулась моей пятки. Мне казалось, что нужно что-то сказать, но я заснула быстрее.  

***

В моё плечо напекало солнце, и даже в закрытые глаза врезался яркий свет. Я уронила голову куда-то вниз, и моё лицо скрылось в копне чужих волос. Нос почувствовал запах лимона и чего-то мыльного. Совсем скоро я услышала рядом шуршание. Запах лимона исчез. И после снова засветило солнце. Я подремала ещё некоторое время, сквозь сон слыша жужжание вентилятора и другие шорохи. Затем всё же медленно открыла глаза, увидев ярко-голубое небо через окно. И голубя на периле балкона. Он посидел, прокурлыкал. Вдруг я услышала небольшой грохот дверей, а потом крик: — Via! Голубь поспешно улетел. Я сонно улыбнулась. Опустив босые ноги на тёплый пол, я встала с мятой постели и, впервые её не заправив, отправилась в ванную. Пока я была в туалете, сквозь приоткрытые двери я слышала, как ходит хозяйка из одной комнаты в другую и что-то напевает. Потом я смыла, помыла руки и умылась. Глядя в зеркало, я заметила разводы и следы зубной пасты. Наверное, Дзэта оставила, когда чистила зубы. Я взяла кусочек бумажного полотенца и машинально протёрла зеркало. Зайдя на кухню, я увидела Дзэту в майке и трусах с кофеваркой в руках. — Buongiorno, — поздоровалась итальянка. Я улыбнулась ей и сказала: — Ты прогнала бедного голубя. — Голуби клюют мои вещи на сушке, — пробурчала девушка. — Тогда ладно. Вдруг кому-то снизу на голову упадёт твой лифчик. Итальянка прыснула от смеха. — Или твой. — Как это, мой? — нахмурилась я. Я точно помнила, что все мои вещи лежали в рюкзаке. — Захожу я сегодня в ванную, а там твой лифчик. Я его быстренько простирала. Вот, висит, сушится. Я закрыла лицо руками и почувствовала, как оно горит. — Det er slemt… — Что? — не поняла Дзэта. — Это ужасно. Ты ведь могла просто оставить его там. — Герда, мне несложно. — Дзэта, мне сложно. Мы посмотрели друг на друга. Дзэта перестала улыбаться. Я почувствовала себя виноватой, но говорить об этом не хотела. — Кофе будешь? Я молча кивнула. Она разлила кофе по чашкам. — У тебя есть молоко? — Зачем? — выгнула брови девушка. — Добавлю в кофе. Он горький. Дзэта ничего не ответила и просто открыла низенький холодильник. Её майка подскочила выше, оголяя больше тела, и я отвела взгляд. Она поставила передо мной молоко, а сама молча ушла на балкон. Плеснув немного молока в кофе, я вернула его в холодильник и тоже вышла наружу. Дзэта стояла, облокотившись о перила, а её волосы развевал тёплый ветер. Я встала рядом. Щебетали птицы, из соседних квартир слышались детские голоса, а во дворе сидели несколько пенсионеров. — Ты что, вышла босиком на балкон? — первая заговорила девушка. — А как же песок? Я чувствовала, что итальянка немного обижена. И раньше я бы тоже рассердилась, но сейчас я понимала, что она права. — Ничего страшного. Обтрушу, — спокойно ответила я. Дзэта удивлённо вскинула брови и снова улыбнулась. — Солнце печёт, — констатировала я. — Нестрашно. У тебя ведь шляпка. Мои губы растянулись в смешливой улыбке. — Наденешь сегодня? — спросила она, подхватив меня за локоть. Наши плечи снова соприкасались. — Нет. Выброшу. Или оставлю тебе как напоминание о себе. Вдруг я ощутила, как на мою ногу легла чужая стопа. С мелким царапающим песком. — Зачем тогда купила? Итальянка смотрела на меня совершенно обычно. И было бы всё нормально, если бы её нога не касалась моей. — А я не покупала. Мне её насильно надели. Итальянка угукнула и слегка отстранилась, посмотрев куда-то вдаль. Ласки ног прекратились. И я впервые пожалела. Солнце пекло на мою руку с кофе, и становилось вдвойне жарче. Внизу послышался шум, и мы обе глянули вниз. Это были дети. Они что-то бурно тараторили на итальянском, но я не могла разобрать ни слова. — Почему они кричат? — спросила я. — Они не кричат, а разговаривают. Тот мальчик в синей кепке сказал: «Ты что, не взял мяч? Мы же договорились!», а тот другой, в красной футболке, отвечает: «Сегодня без мяча! Моя ужасная тиранка-мать запретила». — Как родную мать так можно называть?! — возмутилась я, даже чуть отставив чашку с кофе. — Ну… может, он и не так сказал, а я чуть приукрасила… Дзэта немного замялась, а я цокнула языком, когда поняла, что мне приврали. На своей чашке я увидела кофейный подтёк. Не прошло и секунды, как я стёрла его пальцем. — Эх, Герда, не для Италии ты создана. Я хмыкнула: — А для чего же? — Не знаю. Для чего-то очень правильного. Ты всегда всё поправляешь. — Это не так, Дзэта. — Зеркало? — Там были разводы. — Простыня? — Пятна от клубники. Дзэта вдруг запнулась, но я продолжала смотреть на неё. — А меня? Я нахмурила брови. — В смысле «тебя»? — Меня тебе тоже хочется поправить? Я шумно выдохнула, отставив чашку с кофе на маленький столик неподалёку. — Знаешь, раньше бы я от тебя очень устала. — А сейчас? Я снова взглянула на неё. — Не знаю. Мы молча постояли рядом. Только ласточки пели. Я потянулась к девушке и легонько поцеловала её в тёплую щёку. — А в Дании у вас так принято? — Нет. Это только я. И только сегодня, Дзэта. Я снова почти не дышала. Но сицилийская жара теперь ощущалась иначе.