препараты плохо влияют

В бледную руку впивается игла-бабочка. На белом больничном потолке расползается трещинка. Лили знает эту трещинку уже четыре дня. Белые стены, белые простыни, белый свет льется в коридоре из-под двери палаты. От этой белой-белой тишины кружится голова. Холодное утреннее солнце светит сквозь жалюзи, расчерчивая пол белыми полосами и падая на бледное, безжизненное лицо соседки по палате. Её пустые глаза, как две стеклянные пуговицы, равнодушно наблюдают за... трещиной на потолке? за прозрачной трубкой капельницы, что спускается вниз к ее руке, впиваясь в кожу острым поцелуем иглы-бабочки, – эта бабочка такая жестокая, такая неправильная, – и Лили кажется, что это не лекарство течёт ее по венам, а что-то совсем другое, мертвенно-синее и холодное. Девочка лежит тут давно, но Лили знает ее всего четыре дня, как трещинку на потолке и неправильную бабочку. Врачи сказали, что Рэйчел пережила нечто ужасное и очень серьёзно больна, просили ее не беспокоить. Но больничная тишина давит с каждым часом все сильнее, от белизны вокруг болят глаза. — Рэй? — голос Лили звучит тише, чем ей хотелось бы. Рэйчел не оборачивается. – А почему ты оказалась в больнице? В воздухе, пахнущем какими-то лекарствами и спиртом, повисает замогильное молчание. И есть в этом что-то… нервное, как у проводов, что гудят от перенапряжения. – Я больна мерзостью. Впервые за все эти дни Лили слышит ее голос. Не грустный или печальный, какой, она думала, должен быть у серьезно больного человека. Спокойный, даже слишком – бесцветный, как все в этой больнице. – А как это? – Искренне удивляется Лили. В её мире обычно мерзкими бывают червяки после дождя или запах в сыром, будто сгнившем изнутри подвале. Но не девочка с красивыми светлыми волосами и ресницами, как у фарфоровой куклы с полки знающего коллекционера. – А почему ты лежишь в больнице? – Неожиданно задав встречный вопрос, Рэйчел наконец поворачивает голову. Её прозрачно-пугающий взгляд проходит сквозь Лили, словно та – всего лишь оконное стекло. – Я не знаю... – Лили замялась, сжав край простыни, – врачи говорят, что я очень слабенькая и хрупкая... – Получается, ты больна хрупкостью? – Лили никогда не приходило в голову назвать это болезнью. – Ты слишком хрупкая и ломкая для этого мира, – тихо добавляет Рэй. – А ты слишком мерзкая для этого мира? Но это же не правда! Ты же такая красивая и милая, – быстро проговаривает Лили, пытаясь переубедить ее. Рэйчел отворачивается обратно, глядя в скучный потолок. Кажется, эта трещинка стала больше. Некоторое время она снова молчит, но после продолжает, словно вспомнив, о чем хотела сказать: – Но внутри я слишком мерзкая. Слишком-слишком, настолько много, что даже мой Бог не смог простить мне мою мерзость, и у меня остаётся только один выход, – снова замолчав, она прикрывает кукольные глаза, в которых Лили не увидела ни грамма мерзости. Конечно, они слишком глубокие, как океан, и не искрятся чистотой искренности, но кристально чисты пустотой, прозрачной и холодной, как лед, отражающий зимнее бледное солнце, – нет в них мерзкой, страшной черноты. Капельница капает один раз, потом второй. Игла-бабочка больнее впивается, когда пальцы еле заметно дёргаются, как от тремора. – Лечиться? – С надеждой продолжает так внезапно обрывающийся диалог Лили, не желая снова тонуть в больничной тишине. – Умереть. – Рэйчел не шевелится, не открывает глаз. Но капельница вдруг капает быстрее.