Take me in a snow-covered field

      Мягкая белая ткань переливалась в лучах утреннего солнца. Хрустела под пальцами будто заснеженное поле, коим практически и являлось. Слишком по многому схожее. Оно было бесконечным, что не видно краев. Абсолютно холодным, что даже несмотря на функцию согревать, выполняла полностью противоположную задачу. И, конечно, столь ярким, что слепило не привыкший к свету глаз. Что если зажмурившись крепко-крепко, будет светло будто бы ты смотришь прямиком на звезды. Вот так, безо всякой защиты или прикрытия. Голый и уязвимый.       Винсент не назвал бы себя лучше в данной ситуации. Он утопал в этом снегу. Одеяла, наволочки, простыни, они все имели свои границы и не являлись жидким или рассыпчатый веществом. Но его душили, забираясь запахом глубоко в нос и горло. Перекрывая последние глотки воздуха. Замораживая и его самого, и все происходящее вокруг. Сейчас существовали только огромные снежные покровы, заполоняющие собой все пространство вокруг. Что оглянувшись и не заметишь стен, потолков и окон. Их не существует пока в периметре ста девяносто на двести двадцать есть он и он. Словно ангелы, спустившиеся с самых небес в не менее нереальное место, созданное по меньшей мере божествами. Но ангелами их называть было чертовски трудно.       Под телом скрипел матрас, как плотно лежащие друг к другу снежинки, придавливаемые чужими телами. Они невероятно малы по сравнению с целыми равнинами миллиардов сложенных своих собратьев рядом. Совсем близко. Но никого это ни капельки никогда не волновало. И пусть они всегда были совершенно разными. Ни один не похож на другого. Но кое-что всегда было общим, что и позволяло им быть всегда целыми. Они были насквозь одинаковыми внутри. Одной сущностью. Они скреплялись своим составом и разъединялись силами извне. Но сами — практически никогда.       Проблеск земли, твердой, и напоминающий ту часть года, когда ледяной слой оттаивает и появляются первые ростки надежды. Но ничего живого там еще нет. Лишь поверхность, что отличается от молочной разве что невозможностью утонуть. Только закопаться с головой, хороня себя безвозвратно, но хотя бы не замерзая в холодах зимы.       И парень прятался. Он скрывался в тканевых складках, копаясь при этом в грязи чужих глаз. Он лез в самую бурю, всегда оказываясь пригвозжденным к почве. Она была тепла в ночи, убегая днем. Хотя в природе и принят прямо противоположный процесс, этот человек всегда был не от мира всего. И Уиттмен всегда поддавался.       Когда руки оказывались в чужом захвате, а кровь от покусанных губ оставляла следы на чистых подушках. Когда слезы оставляли тень на непорочной поверхности светлого полотна. А пот смешивался с чужой эякуляцией…       Их райские просторы были сплошь и рядом пропитаны грешными отметинами.       — О чем призадумалась, любовь моя?       Ласково вопросил Ал, как сам себя любезно просил называть. Его карие глаза были столь нежными в утренней неге, что не хотелось ни отвечать, ни как либо по другому влиять на такую волшебную атмосферу.       «Ты вновь уйдешь?»       Без раздумий бы осветил свои переживания юноша, не зная, что последует после его неосмотрительного ответа. Но он знал…       — Я думаю… Сегодня стоит одеться потеплее. Обещали снегопад.       Тихо пробормотал Винсент, пряча свое лицо в сгибе локтя, вытянутого вдоль матраца. Ему не хотелось вообще говорить. Смотреть на эту абсолютную улыбку, в коей тонул, закапывал и хоронил себя одновременно. За секунды без разбору оказываясь обезвреженным, даже будь у него пистолет с полностью заряженным магазином. Он бы в первую очередь выстрелил себе в голову. Выпустив пуль так тридцать три. Сколько ошибок он совершил. Сколько лет Иисус доверял этому миру. Сколько лет хватило двадцатому веку, чтобы разрушить тысячи жизней. И сколько хватило бы ему, чтобы выпустить всю муть из головы. Что уже из ушей льется, и перекрывает взор на очевидные вещи.       Он давно использован. Подчинен и полностью раздавлен одним человеком.       Что пригвождает его к любой поверхности раз за разом, позволяя наслаждаться в лучах своего внимания и плавиться под взглядом насмешливых глаз.       Ему вольно все.       Зажимать у стены, сжимая бледное бедро со столь явной силой, что фиолетовые пятна расцветут на следующий же день. Напоминая болью об оплошности. И одновременно выглядя как нежные бутоны незабудок. Что ассоциируются с синяками не только видом, но и по-простому своим названием. О том что он никогда не забудет.       Любить так, как не сможет ни одна живая душа. Но после которой нужно наклеивать пластыри, от того что ногти впились в ребра, разрезая хрупкую кожу без ножа, вдоль каждой из двенадцати пар. Бежевыми наклейками награждая после бурной ночи.       Ломая очередную кость, видимо, желая тем самым вылепить из него другого, более совершенного человека. Но вместо этого с нежностью заботясь и отвозя в больницу. Просидев до самого утра и растворившись с первым намеком на новое начало дня.       Все…       — Ну р-разве тебя это волнует, а? — проурчал брюнет, обнажая клыки, и одним своим голосом приподнимая голову парня, — Ты же совсем не выходишь из дома.       «По чьей вине?»       Так и прыскает внутри ядом молодой человек, в реальности показывая лишь закатанные глаза. Будто его действительность дает ему право что-либо изменить. А человек рядом не взбесится от всякого косого слова, что в любом случае рано или поздно окажется снаружи, вопрос лишь в каком состоянии будет на тот момент сказавшая его личность. Или то, что от нее к тому моменту останется.       — Я о тебе забочусь.       Пытается протестовать Уиттмен, упираясь щекой в тыльную сторону ладони, заранее выставленной для этого руки. Локоть сильно продавливает мягкую ткань подушки, почти полностью уходя в нее.       — Это так радушно с твоей стороны…       Уголки губ приподнимаются, окончательно освещая улыбку Аластора. Она широкая, показывающая его доброжелательное отношение и удовольствие от происходящего в данный момент. Но только Винсент знает что за ней стоит. И только Винсента плавит от нее так, что он вмиг забывает о своем мнимом сопротивлении, мире вокруг и всяком желании вообще работать головой.       Взгляд от родного выражения постепенно покрывается легкой поволокой, что, к счастью или сожалению, так же полностью загораживает любой обзор дальше кровати. Дыхание на секунду прерывается, чтобы позже ускориться с удвоенной силой. А мысли бегут из одурманеного сознания быстрее чем летят часы проведенного времени вместе.       Брюнет мгновенно считывает это изменение, подползая словно хищник перед броском, и нависая над своей будущей жертвой.       Точнее, постоянной, если быть до конца точным.       Не сводя взгляда с разных глаз, он наклоняется все ближе и ближе, пока дыхание не щекочет беззащитную шею. Светлая кожа покрывается мурашками, пока кадык судорожно сокращается от частых вздохов. В своей любимой манере он сначала выпускает язык, облизывая поверхность, делая ее блестящей и еще более вкусной на вид. Глянцевой. Он обводит им яремную вену, проводя вдоль всей длины, только чтобы насладиться затрепетавшими на мгновение веками. Чтобы после сразу же впиться туда клыками, прокусывая почти насквозь. И если бы не затуманенный разум, Уиттмен бы может даже подумал что это может быть травмоопасно. Но сейчас его собственные зубы впиваются в мягкие губы, изо всех сил сдерживая первый стон.       Ал приподнимается над работой, нежно обводя большим пальцем бордовый след. Не задерживаясь надолго. Мажа оставшейся слюной друго место. Оставляя прозрачный след к плечу, куда позже впивается вновь. В этот раз уже гораздо больнее. Выбивая не столь стон, сколько жалобный вой, переходящий в обреченный хнык. Когда кареглазый поднимается, на кончиках зубов виднеются бурые капли. Они капают на ключицы, стекая в ямку посередине. Пачкая простынь под телом Винсента, и заставляя его абсолютно безнадежную позицию окончательно сдать. Намертво приковать наивные глаза к одному личному существу. Так обожающему его.       Рука, чьи пальцы уже светятся в бликах солнца, проводят мокрую дорожу от ребер. Провожая каждую косточку, почти ласково ее облюбовывая. До самых ног. Останавливая себя на бедре, брюнет позволяет себе сомкнуться на всей поверхности, сжимая до громкого вздоха сверху. Он любит это.       Вторая рука держит опору, но не упуская возможности навредить любимому, опирается на чужое откинутое в сторону предплечье. Конечность начинает опасно ныть, но Винсенту от всей души наплевать на это.       Его интересует только человек, что уже тянется пальцами под одну из многочисленных подушек, выуживая красный флакон. Пятно позора в непорочной белизне спального места.       Крышка с характерным хлопком открывается одной рукой, но для большего, нужны обе. И Ал ненадолго отпускает розовую кожу, садясь на чужие колени, заранее зная что Уиттмен лишний раз моргнет от отсутствия контроля реакции на… Наслаждение. И от того что ему нравится эта боль. Он ею упивается ровно как и сам ее создатель, будто та имеет ровно противоположный эффект, или после ему будет лучше. Никогда не было, но он никогда не отказывается чтобы Аластор заставил страдать его снова.       Запах свежей вишни и мяты разливается по пропитанной хлоркой комнате, перебивая прежний аромат. Он забивается в нос, заставляя прижатого парня невольно прокашляться, пока ничего не волнующего брюнета сверху это вовсе не смущает. Его совсем не тревожит резкость в воздухе, и он совершенно спокойно выливает на пальцы немного скользкого вещества. Не давая прокатится жидкости по фалангам, попробовать разогреть ее для комфорта любовника, он почти сразу опускает их к нужному месту. И пусть их вчерашний секс был совсем недавно. За несколько часов произойти могло столько всего…       Не сгибая тех ни на лишний градус, тот почти сразу проникает двумя за один заход. Винсент выгибает шею, почти треснув макушкой по изголовью с такой силой, что та обязательно пошла бы некрасивым разломом. Ноги невольно подгибаются, и если бы не чужое тело, все еще устроившееся на коленях, парень обязательно бы их свел. Но ему не дают такой возможности. И дыхание, срывающееся на опасно частые вздохи, будто после длительного марафона, могло бы насторожить. Но Аластор безошибочно определяет по приподнявшемуся члену хозяина его судорожное удовольствия от процесса. Его лишнее вздрагивание…       Передышки никто не делает. Кареглазый, внимательно следя за партнером, разводит внутри двумя пальцами словно ножницами, выбивая второй желанный стон. Не восстановившееся дыхание. И руки, сомкнувшиеся за чужой спиной. Будто ограничивая себя от своих же поступков. Но Ал знает, что он просто царапает себя со стороны лопаток. Черча абстрактные линии вокруг позвоночника, догоняя себя лишними мучениями, и абсолютно прерывая четко выверенный путь оппонента. Но Аластор позволяет. Ему доставляет своеобразное счастье маленький грех любовника.       Когда добавляется третий палец, Уиттмен уже себя не сдерживает. Он натурально выгибает спину, самостоятельно вырывая из себя настолько пошлые стоны, что позавидовала бы любая случайно забредшая сюда актриса порно-фильмов. И руки парня уже хотят потянуться к собственному члену, что в отличии от остальных частей тела пока остался без чужого внимания. Мысли кричат в мольбе прикосновения к нему, но даже то что осталось от серого вещества в его голове всегда знает — пока нельзя. И он мечется. Пытается сдвинуть хотя бы верхнюю часть своего тела, но брюнет наваливается сверху, прижимая собой всего Винсента. Не оставляя ему ни капли своих собственных действий. Позволяя отчаянно желать любого контакта с плотью, из-за собственного бессилия. И почти окончательно сходить с ума…       Брюнет вынимает пальцы не сразу. Он растягивает удовольствие, вынимая фалангу за фалангой. Не отрывая взгляда от нервно качнувшейся головой парня под ним. И все же, чтобы услышать как партнер снизу несдержанным шепотом, срывающимся практически на сипение произносит.       — А-а-ал-лс-с-с…       Невольно заставляя веки кареглазого прикрыться сами собой, Винсент возможно даже не знает какую реакцию производит.       Алу не нужно себя дорабатывать, как либо подгонять для нужного состояния, так как одного вида по блядски закатанных глаз Уиттмена хватает, чтобы вставало только на это. И ни на что больше в мире. Член приближается к ягодицам, прежде чем последний раз заглянув в как раз распахнувшиеся глаза любовника, Аластор начинает входить. Не сразу, окунув только головку. Его стилем всегда было мучительно оттягивать, подстегивая совершенно ненужными в данных ситуациях поцелуями. Но он никогда не отступался. Целуя в обнаженное плечо, чуть ниже недавно оставленного укуса, парень входит на всю длину.       Винсент больше себя не сдерживает. Его руки сами собой смыкаются за чужой шеей. Пальцы буквально змеями проникают в слегка отросшие волосы, сжимая их, и тянут кожу головы. Причиняя легкий дискомфорт, но и одновременно так очаровательно приближаясь для самых приятных звуков прямо на ухо, что парень просто не может ему отказать.       Процесс у Аластора всегда был медленный. Он мучал своей неторопливостью, при этом всегда выбивая из своего партнера столько, сколько тот вообще мог дать.       У них не было передышки или перерыва. Это могло длиться часами, пока оба не выдыхались окончательно, выбрасывая такой огромный поток сил, что непонятно было как вообще вставали снова. Но оба этим наслаждались так, как ничем другим во всем этом необъятном мире.       Кареглазый выходил полностью, позволяя парню легко выдохнуть, но сразу же заходил на полную длину вновь. Не давая привыкнуть вообще ни к чему либо, теряя его в этих лабиринтах удовольствия и боли постепенно, но с концами. И на поиск самой замечательной, той точки, после которой Уиттмен будет умолять всем чем и кем угодно, урчать на ушко и тереться словно самая отпетая нимфоманка, ушло совсем немного времени.       Его любимого повело окончательно. Винсент несдержанно приподнимал пах в надежде найти сверху кожу, поверхность, хотя бы что-то для столь нужного трения. И пусть Ал его совершенно точно понимал, наслаждаясь чужим тесным, жарким нутром полностью и без остатка, другому такого не позволял. Обвивая пальцами основание органа в кольцо, прерывал всякий намек на приближающийся оргазм. Партнер уже не стонал, он почти хныкал от неудовлетворения и отсутствия реакции на свои мучения от любовника.       Но Аластор не был палачем. Он пытал людей, но не доводил до убийства. Он давал надежду и толкал к пропасти отчаяния.       И все же, чувствуя собственный конец, тот застыл. Заставляя Уиттмена поерзать, открыть глаза и наконец чуть-чуть отстраниться. Брюнет приблизился и поцеловал эти очаровательные розово-бордовые губы. Чувствуя каждую зажившую царапину, он открывал ее вновь. Проникал в нее ядом, которым была пропитана каждая частичка его души, и позволяя ненадолго затянуться опять. Проникал языком, сплетаясь с чужим в схватке не на жизнь, а на смерть, но в конце обязательно одерживая победу. Такую, что можно было позволить человеку задохнуться, но Ал никогда этого не делал. Давая партнеру незабываемый поток дофамина и окситоцина, чтобы не только голова, но и вообще все пошло кругом. Обводя кончиком ровные ряды зубов, чтобы быстро спрятаться, и уже своими клыками прикусить нежную кожицу. Отпуская с громким вздохом, будто отрывая себя от своей же половинки. Соприкасаясь не только тонкой нитью слюны, но и жаждущим блаженства взглядом.       Брюнет продолжил с чуть более быстрым темпом, позволяя кольцу из пальцев теперь путешествовать по чужому члену, и наконец даря такое нужное удовольствие партнеру.       Уиттмен, впившись в корни волос ногтями почти до крови, не отводил глаз. Он сохранял зрительный контакт, производя при этом такие звуки, что и самим демонам похоти во влажных снах не снились. Но кареглазому были доступны каждую ночь.       Апогей наступил яркой вспышкой, когда белизна застелила глаза, а Винсент издал последний вздох, прежде чем излиться на чужой подтянутый живот. Его дыхание замерло, пока парень над ним доходил до нужной точки всего лишь несколькими движениями. Ведь когда первый самым нужным образом сжался вокруг него, Алу просто не было необходимости как либо себя стимулировать.       Они оба рухнули в ворох из одеял, пытаясь возвратить должное дыхание. Руки автоматически притянули Уиттмена к себе в объятие, пока голова наклонилась для мимолетного поцелуя в истерзанную шею. Оргазм всегда его балует на нежности.       Винсент задышал после перерыва относительно скоро, внезапно разрезая тишину частыми вздохами. Будто вынырнул с самых далеких подводных глубин и сейчас достаточно быстро пытался осознать реальность. Брюнету не понадобилась видеть его лицо чтобы знать — он открыл глаза. Повернул голову, и не смотря на расслабленность тела в посторгазменной неге, все равно посмотрел невозможно серьезно и неосознанно одновременно.       Дневные лучи заливали пространство, уже не так сильно слепя глаза, но преобладая режущей силой в светлой комнате. Это была не ночная комфортная темнота, что сама собой закрывала глаза, давая спасительный для провала в небытие сон. Свет обнажал.       Его партнер нежно, и вместе с этим тревожно, по его мнению, спросил.       — Ты уйдешь?       Спина спереди напряглась, уже ожидая негативный ответ. Он был готов к тому что его бросят. Кареглазый поступал так из раза в раз, особо не изменяя своим привычкам. Приходя к вечеру, уходя утром. Зная что его чудесный любовник будет ждать здесь всегда, так же не изменяя их ненормальной стабильности. Как самый верный на свете пес Хатико. Ожидая когда ему вновь причинят боль, одновременно с этим доставляя удовольствие, и покидая как только появятся первые предвестники на окончание ночи. Не мысля себя без подобного обряда, повторяя его уже больше месяца, и не прерываясь ни разу по истечении практически пяти недель.       Они были уже зависимыми от этого. Оба. Как два отчаянных наркомана, что в надежде выбраться из этого кошмара, приходили каждый раз к одному и тому же дилеру. К своей личной дозе, что вставляла так, что ничего больше за периметром этой кровати не существовало. Какая вселенная, земля, остальной мир? Глупость. Пока они смотрят друг на друга так.       Они сами один сплошной кошмар. Но если первые обычно бывают ночью, для них наступает ближе к светлой поре суток. И пусть сейчас все в порядке. Пусть они дышат в унисон и готовы при любой возможности вновь сойтись, будто никогда и не существовало границы меж их телами. Меж их личностями. На самом деле они уже давно были одним ужасным целым, на разрыв которого ни у кого не набиралось сил.       Их разъединение бы означало потерю всего. Оглушительную пустоту, за которой следует еще большее ничего. И в этом страшно. А с партнером рядом еще страшнее. И они остаются. Сбегают, расстаются, воссоединяются, занимаются любовью, и опять расходятся. И остаются.       Как бы оба не отдалялись друг от друга. Как бы не скрывались. Они неизменно появлялись. Неизменно сокращали расстояние до немыслимых обыкновенному человеку размеров. И они так поступали всегда.       Они оставались.       И Аластор уже знал ответ.       Наступил новый день.