Ты мой ключ!

Тишина в Норе была неестественной. Обычно в Рождество здесь гремело, звенело, смеялось. Дом Уизли всегда был полон звуков — треск камина, стук вилок, гул голосов, топот ног по лестнице, крики «передай хлеб» и «мама, он меня щиплет!». Даже ночью Нора дышала, скрипела, шептала что-то на ухо своим обитателям. Сейчас же воздух словно застыл. Тяжёлый, напряжённый, как перед грозой. Даже камин, который всегда весело потрескивал, сегодня горел как-то тихо — ярко, но молчаливо, будто боялся нарушить тишину. Флёр сидела у окна. Она не отрывала взгляда от заснеженной дороги — той самой, которая вела от калитки к дому. Дорога была пуста. Только снег, летящий в свете уличного фонаря, да голые ветки старого дуба, качающиеся на ветру. Её пальцы покоились на животе — круговыми движениями, медленными и ритмичными, словно она успокаивала не только будущего ребёнка, но и саму себя. Она дышала глубоко и размеренно, как учили в школе для ведьм в Бобатоне — вдох на четыре счёта, задержка, выдох на четыре. Но её глаза... глаза выдавали её. В них не было паники. Только холодный, ледяной ужас, который она старательно прятала за маской спокойствия. — Он придёт, — сказала она. Голос звучал ровно, но акцент — французский, мягкий, обычно такой изящный — стал жёстче, заметнее. — Билл всегда приходит. Молли стояла у плиты. Хотя готовить уже было не нужно — обед давно съели, посуда вымыта, пироги убраны в кладовку. Она перебирала ложки. Доставала из ящика, перекладывала, ставила обратно. Потом снова доставала. Снова перекладывала. Её руки дрожали. Это было заметно только сейчас — когда она взяла тяжёлую чугунную сковороду и не смогла удержать, та с грохотом упала обратно на плиту. Молли вздрогнула, но не обернулась. — Мама, — тихо позвал Рон, делая шаг к ней. — Сядь. — Я в порядке, — ответила Молли, не поворачиваясь. — Ты не в порядке, — сказал Гарри мягко, поднимаясь с дивана. — Я сказала — я в порядке! Она резко обернулась — и пошатнулась. Мир качнулся перед глазами. Пол ушёл из-под ног. Стены поплыли. — Мама! — Джинни бросилась к ней, но Молли уже схватилась за столешницу — побелевшими пальцами, с силой, которая удивила даже её саму. Лицо её побледнело. Сразу. Будто кто-то выключил свет внутри. Глаза затуманились, зрачки расширились. — Кружится голова, — прошептала она. Голос был чужим — тонким, детским, беспомощным. — И ноги… ноги подкашиваются. — Мама, сядь! — это уже Рон крикнул, и в его голосе прозвучал приказ, которого никто от него не ожидал. Рон выхватил палочку — движение было быстрым, почти рефлекторным — и взмахнул: — Aguamenti! Ледяная вода хлынула из кончика палочки, наполняя стакан, который он держал в другой руке. Капли разлетелись по полу, оставляя тёмные пятна на старых досках. Он подал стакан матери. Молли взяла. Руки её тряслись так сильно, что вода плескалась через край, капала на пол, на фартук, на руки. Но пить она не стала. Просто держала. Смотрела в стену пустым, остановившимся взглядом. — Сядь, — повторил Рон, и в его голосе теперь была не просьба — требование. — Нет. — Молли покачала головой. Движение было резким, отрывистым. — Мне нужно… Я хочу посмотреть на часы. — Мама, часы подождут. — Рональд Биллиус Уизли, — голос Молли вдруг стал стальным. К нему вернулась сила — та самая, перед которой трепетали даже Фред и Джордж. — Отойди. Рон отступил. Молли сделала шаг. Потом другой. Она шла, судорожно ловя ртом воздух, опираясь на спинку стула, на край буфета, на стену. Гарри шагнул было помочь, но она остановила его жестом — резким, почти злым. Она должна была сама. Часы висели на прежнем месте — над камином. Дубовая рама, почерневшая от времени, хранила на себе следы детских карандашей, зарубки роста и царапины от летающих тарелок. Артур покрыл её защитными чарами много лет назад, когда Молли была беременна Биллом. С тех пор часы не старели, не портились и никогда не требовали ремонта. Золотые стрелки — всего две — показывали общее время. Здесь, в Норе, всегда было «Дом». Даже когда все разбегались по работам и школам, дом оставался домом. Неизменным. Тёплым. Живым. А по кругу, по краю циферблата, были нанесены тонкие золотые линии — девять маленьких циферблатов, по одному на каждого члена семьи. Артур. Молли. Билл. Чарли. Перси. Фред. Джордж. Рон. Джинни. На каждом циферблате — своя стрелка. Стрелки двигались. Они сообщали Молли, где сейчас её дети: «Дом», «В пути», «Школа», «Работа», «В опасности». Она научилась читать их ещё до того, как научилась читать книги. Молли подняла глаза. Её взгляд медленно прошёлся по циферблатам. Артур — «Дом». Он сидел в кресле, но ещё не ушёл в Министерство. Чарли — «В пути». Где-то в Румынии, возможно, уже на драконьей ферме. Перси — «Дом». Остался с ними. Сегодня он не читал нотаций. Фред и Джордж — «Дом». Их стрелки почти не двигались — они сидели на подоконнике, плечом к плечу. Рон — «Дом». Он всё ещё сжимал стакан. Джинни — «Дом». Прижималась к Гарри, но её глаза были прикованы к часам. И Билл. Стрелки Билла не было. Маленький металлический стержень, который всегда держал её, торчал пустым — без указателя. Полый. Чёрный. Пустой. Таким его никто никогда не видел. Стакан выпал из рук Молли. Он упал на пол — вода разлетелась брызгами, стекло звякнуло, покатилось по доскам. Никто не обратил внимания. — Нет, — выдохнула Молли. Голос её сорвался на шёпот — хриплый, чужой, как будто не она это сказала. — Нет, нет, нет… — Что? — Джинни подбежала ближе, положила руку на плечо матери. — Мама, что такое? Молли не ответила. Она медленно поднесла дрожащую руку к циферблату, коснулась пустого стержня. Подушечкой пальца. Осторожно, будто боялась, что он исчезнет и под пальцем. — Его нет, — сказала она едва слышно. — Стрелка… испарилась. — Этого не может быть, — выдохнул Артур. Он встал с кресла так резко, что плед — тёплый, шерстяной, связанный Молли двадцать лет назад — упал на пол. Артур не заметил. Лицо его, обычно добродушное и спокойное, стало серым. Будто сама жизнь вытекла из него. — Артур, — Молли обернулась к нему. В её глазах стояли слёзы. — Что это значит? — Я… — Артур провёл рукой по лицу. Движение было медленным, тяжёлым, словно ему пришлось поднимать тонну груза. — Не знаю. Такого никогда не было. Даже когда Билл работал на Гринготтс в самые опасные места… даже когда его прокляли… стрелка всегда была. — «Вне опасности»? — спросил Гарри хрипло. — Нет, — Артур покачал головой. — Наоборот. Циферблат Билла всегда показывал что-то. «В пути», «Работа», даже «В опасности» однажды было. Но пустого — никогда. — Это значит, что часы его не чувствуют, — тихо сказала Гермиона. Все повернулись к ней. Она стояла у камина, сложив руки на груди. Лицо бледное, но спокойное. Слишком спокойное для того, кто только что услышал об исчезновении друга. — Магический артефакт, связанный с кровью, — продолжила она, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё похолодело. — Если часы перестают показывать человека… это может означать только одно. — Не говори этого, — оборвал её Рон. — Просто не говори. — Он жив, — встряла Флёр, поднимаясь с места. До этого она сидела неподвижно, как статуя. Теперь встала — плавно, опираясь на подлокотник кресла. Её голос звенел, как натянутая струна, но она сдерживалась из последних сил. — Я бы почувствовала, если бы… — она не договорила. Положила обе руки на живот. — Он жив. — Конечно, жив, — сказал Артур, и его голос вдруг обрёл твёрдость. Он взял себя в руки — видимо, усилием воли. Плечи расправились, подбородок поднялся. — Техническое заклинание могло ослабнуть. Часам много лет. Я сам их починю... — он уже накидывал мантию — старую, дорожную, в которой ездил в Министерство в самые страшные дни войны. — А сейчас я еду в Министерство. В отдел международного магического сотрудничества. Там работают с Биллом. — Я с тобой! — сказал Гарри, делая шаг вперёд. — Нет. — Артур поднял руку, останавливая его. — Оставайся здесь. Присмотри за всеми. Он обвёл взглядом комнату — Молли, Флёр, Джинни. — Я вернусь с новостями. — Артур, — прошептала Молли. Он подошёл к ней — быстро, почти бегом — и обнял. Крепко, как в молодости, когда они только поженились и каждый отъезд был маленькой катастрофой. Поцеловал в лоб, сжал её ладони в своих. — Всё будет хорошо, — сказал он твёрдо. — Я не верю, что с нашим сыном что-то случилось. Он сильный. Он справится. Но я узнаю, что произошло. Молли кивнула. Губы её дрожали, лицо было белым, как снег за окном. Артур отошёл к камину, взял щепотку летучего пороха, бросил в огонь. — Министерство магии! — крикнул он. Зелёное пламя взметнулось вверх — и Артур исчез. Тихий хлопок. Запах дыма и тревоги повис в воздухе. Молли усадили в кресло. Рон принёс ещё воды — новый стакан, холодный, с капельками на стекле. Она взяла, но пить не стала. Просто держала, глядя в одну точку. Джинни накрыла её пледом — тем самым, который Артур уронил, когда вставал. Она поправила край, пригладила складки. Молли не ответила. Не посмотрела на неё. Гермиона подошла к камину, взмахнула палочкой, и огонь взметнулся выше, ярче. Тени на стенах заплясали, но теплее не стало. Флёр не плакала. Она сидела с прямой спиной — такой прямой, что, казалось, вот-вот треснет. Положила одну руку на живот, другую — на подлокотник кресла. Пальцы её побелели от напряжения. Гермиона села рядом. Подала ей чашку чая — Молли успела заварить, перед тем как всё началось. — Выпей, — тихо сказала Гермиона. Флёр покачала головой. — Нельзя сейчас нервничать, — сказала она ровно. Голос её был пустым, безжизненным. — Ребёнок чувствует всё. Я буду ждать. — Хотя бы воды, — настаивала Гермиона. — Нет. Гермиона не спорила. Она поставила чашку на стол, взяла Флёр за руку — её ледяную, дрожащую руку — и накрыла своей. Тёплой. Флёр не отняла. Не посмотрела на неё. Но пальцы чуть расслабились. Фред и Джордж не шутили. Они сидели на подоконнике, плечом к плечу, как в детстве, когда боялись грозы. Фред крутил в руках палочку — нервно, быстро. Джордж смотрел в окно. Оба молчали. Перси сидел в кресле с книгой на коленях — той самой, «Правила магических бракосочетаний для начинающих». Он не читал. Просто смотрел на обложку. Рон крутил в руках стакан, который не допил. Крутил — стакан вращался, вода плескалась. Крутил и крутил. Гарри обнимал Джинни. Она впервые за весь день молчала. Не шутила, не подкалывала, не спорила. Просто сидела, прижавшись к его груди, и слушала, как бьётся его сердце. А Гермиона смотрела на огонь. Сначала — министерство со своими расспросами о пожирателях смерти — а теперь — пропадает опытный маг, работающий на Гринготтс в Египте. Это не совпадение. Она украдкой взглянула на пустой циферблат. Холодок пробежал по позвоночнику. Война могла не закончиться. Она просто сделала паузу. Где-то далеко. Египет. То же время Где-то далеко. Египет. То же время Огромный багровый диск разрезал горизонт, окрашивая песок в цвета крови и меди. Тени стали длинными, тягучими, они ползли по барханам, как живые, цеплялись за песок, замирали в низинах. На вершине одного из барханов сидел человек. Он смотрел на закат. Безмолвно. Неподвижно. Мантия его была тёмной, выгоревшей на солнце, волосы трепал ветер. Лицо скрывал полумрак, но осанка выдавала в нём того, кто привык властвовать — или наблюдать. В руках он крутил медальон. Золотой, круглый, гладкий. Он поблескивал в лучах заходящего солнца — то вспыхивал алым, то оранжевым, то золотым. Человек смотрел на закат и ждал. Ни души вокруг — только песок, ветер и тишина. Медальон сверкнул в последний раз и погас вместе с солнцем.