Slow Burn

Утро наступило тихо. Сокка проснулся первым — просто открыл глаза и несколько минут лежал неподвижно, чувствуя, как размеренно вздымается и опускается грудь Зуко под щекой. Тот ещё спал. Во сне его лицо разглаживалось, уходила вечная складка между бровей, и он выглядел младше — почти как в те времена, когда они только встретились, и Зуко был просто угрюмым принцем с дурацким хвостом и манией преследования. Сокка усмехнулся этому воспоминанию и осторожно, чтобы не разбудить, провёл кончиками пальцев по его скуле — по шраму, который он давно уже не замечал. Для него это было просто лицо Зуко. Внутри было легко. Не просто спокойно — именно легко. Он лежал, смотрел на пробивающееся сквозь шторы солнце и думал о том, что жизнь — странная штука. Зуко зашевелился, и Сокка тут же убрал руку, делая вид, что всё ещё спит. Не хотелось объяснять, почему он лежит и гладит его лицо, как влюблённый идиот. Хотя, по правде говоря, он и был влюблённым идиотом — куда деваться. — Я знаю, что ты не спишь, — пробормотал Зуко, не открывая глаз. — С чего ты взял? — Ты перестал храпеть. — Я не храплю. — Храпишь. — Зуко наконец открыл глаза и посмотрел на него. Сокка хотел ответить что-то остроумное — он всегда хотел ответить что-то остроумное, — но вместо этого просто наклонился и поцеловал его. Медленно, без спешки. Утро было длинным, и у них было время. День развёл их в разные стороны. Зуко ушёл на совет — что-то связанное с восстановлением верфи, — а Сокка отправился на тренировочный плац, где провёл несколько часов с не-магическими подразделениями, отрабатывая новое построение. После обеда он зашёл в свои покои, чтобы сменить пропотевшую тунику, и обнаружил на столе письмо. Он узнал почерк сразу. Первые же строки заставили его улыбнуться — Катара писала так же, как говорила: торопливо, эмоционально, перескакивая с темы на тему. «Сокка! Я получила послание от Тоф. Честно говоря, сначала я подумала, что это шутка — ну, знаешь, в твоём духе. Я рада за тебя. Правда. С удовольствием обсужу всё лично. Когда ты уже приедешь? Отец спрашивает о тебе каждый день. Я сказала, что ты жив и здоров, но он хочет увидеть тебя сам. И я тоже хочу. Мы все скучаем. Приезжай скорее. И привози Зуко — если он, конечно, не боится нашей стряпни. С любовью, Катара. P.S. Аанг передаёт привет и говорит, что хочет услышать твою версию событий. Я сказала, что ты вряд ли расскажешь всё в деталях. Он всё равно хочет.» Сокка перечитал письмо дважды, потом сложил его и убрал за пазуху. В груди было тепло — то самое тепло, которое приходит, когда понимаешь, что тебя любят и ждут. Но вместе с теплом пришло и другое — тихая, щемящая тоска. Он скучал. По Катаре. По отцу. По запаху моря на Южном полюсе — другому, не такому, как здесь. По скрипу льда под ногами и крикам пингвинов. По дому. Он стоял у окна и смотрел на море, когда дверь открылась и вошёл Зуко. Увидев лицо Сокки, он остановился. — Что случилось? Сокка молча протянул ему письмо. Зуко пробежался глазами — быстро, по диагонали, — и вернул обратно. Его лицо было спокойным, но Сокка видел, как дрогнули уголки чужих губ. — Она рада, — сказал он. — Это хорошо. — Да. — Тогда почему ты выглядишь так, будто потерял что-то? Сокка помолчал, подбирая слова. Потом вздохнул: — Я не был дома с тех пор, как... ну, ты знаешь. Они получили весть, что я ранен, а потом — что я остаюсь здесь надолго. Они волновались. И я... я тоже хочу их увидеть. Просто навестить. Ненадолго. Зуко подошёл ближе и встал рядом, глядя в окно. — Тогда поезжай. Сокка повернулся к нему: — Что? — Поезжай домой, — повторил Зуко. Голос был ровным, но в нём было что-то — не холод, а скорее решимость. — Ты получил ранение и остался здесь намного дольше, чем планировал. Они имеют право увидеть тебя живым и здоровым. И ты имеешь право увидеть их. — Ты же помнишь, что я не собираюсь там оставаться? — сказал Сокка быстро. — Просто навестить. — Помню. — Зуко наконец повернулся к нему и встретил его взгляд. — Я не сомневаюсь. Ты обещал, что не уйдёшь. Сокка выдохнул. Он не знал, чего ожидал — может быть, спора, напряжения, того же страха, — но Зуко говорил спокойно. Без надрыва. Без попытки удержать его силой. — Я хочу, чтобы ты поехал сегодня же, — продолжил Зуко. — Вечером. Я дам сопровождение. Дорога до порта безопасна, но после нападения на верфь лучше перестраховаться. — Сегодня? — Сокка моргнул. — Торопишься от меня избавиться? — Я тороплюсь дать то, что тебе нужно. — Зуко чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнула та самая суховатая ирония. — Ты скучаешь по семье. Это нормально. Слишком эгоистично лишать тебя возможности полноценно с ними встретиться. Сокка смотрел на него. Что-то внутри перевернулось — тепло, благодарность, нежность. Он шагнул вперёд и взял Зуко за руку. — Я уже скучаю, — сказал он тихо. Где-то на периферии мелькнула мысль, что он так и не поговорил с Зуко о том... о том, о чём собирался, но прямо сейчас тоска по семье перевесила. В конце концов, Сокка не врал и действительно не собирался полноценно возвращаться на Южный полюс.

***

Вечерний ветер с моря был холодным — не таким, как в Царстве Огня, где даже зимой воздух оставался мягким и влажным. Здесь, на Южном полюсе, холод был сухим, острым и пах льдом. Сокка стоял на краю тренировочного плаца — того самого, где обычно учил молодых воинов держать строй, — и смотрел, как его ученики заканчивают упражнения. Они выросли. Он заметил это сразу, как только прибыл, — ещё до того, как обнял Катару, до того, как выслушал отца, до того, как рассказал им всем о своём решении. Ребята, которых он тренировал до ранения, стали шире в плечах, увереннее в движениях. Они всё ещё были юными, но в их стойках уже чувствовалась тяжесть, которая отличает обученного воина от новичка. Сокка смотрел на них и чувствовал странную смесь гордости и грусти. Он вложил в этих ребят много сил, а теперь — теперь он оставлял их. — Учитель! — один из них, самый младший, заметил его первым и бросился через плац, размахивая тренировочным мечом. Остальные подтянулись следом — кто-то бежал, кто-то шёл с достоинством, но все до одного улыбались. Сокку окружили за секунды. Он не был здесь всего несколько месяцев, а казалось — целую вечность. — Ты вернулся! — Мы слышали, тебя ранили! — Ты теперь живёшь в Царстве Огня? — Тихо, тихо, — Сокка поднял руки, усмехаясь. — По одному. Вы что, не знаете, что такое дисциплина? Я вас этому не учил? — Ты нас учил не сдаваться, — выкрикнул кто-то, и остальные засмеялись. Сокка сел на деревянный ящик, служивший скамейкой на краю плаца, и жестом пригласил учеников последовать его примеру. Они расселись вокруг — кто на землю, кто на соседние ящики, — и уставились на него с выражением, каким дети смотрят на путешественника, вернувшегося из дальних стран. — Ну, давайте по порядку, — сказал он. — Да, меня ранили. Арбалетный болт. Пробил бок навылет. Я десять дней был без сознания, а потом ещё несколько недель не мог встать с кровати. Ученики ахнули. Самый младший — тот, что прибежал первым, — округлил глаза так, что они стали похожи на две луны. — Но ты же жив! — сказал он. — Жив, — подтвердил Сокка. — И да, я всё это время был в Царстве Огня. Во дворце Лорда Огня. Он... в общем, он меня выходил. — Лорд Огня? — переспросил кто-то из старших. — Тот который Зуко? — Тот самый. Он... — Сокка на секунду замолчал. Он думал о том, как сформулировать мысль для ребят, которым было по двенадцать-пятнадцать лет. — Я возвращаюсь к нему. Буду жить в Царстве Огня. Повисла тишина. Ученики переглянулись. Сокка приготовился к вопросам — неудобным, детским, тем, на которые трудно отвечать, — но первый вопрос оказался совсем не таким, как он ожидал. — А какой он? — спросил самый младший. — Лорд Огня. Он страшный? Сокка усмехнулся. — Иногда. — И ты будешь там жить? — спросил кто-то из старших. — Совсем? — Совсем, — сказал Сокка. — Я приехал попрощаться. И сказать вам, что вы — лучшее, что случилось с этим плацем. Я горжусь вами и знаю, что вы справитесь без меня. Уже справляетесь. Ученики молчали. Потом самый старший — парень лет шестнадцати, которого Сокка помнил ещё неуклюжим новичком, — встал и поклонился. — Спасибо, учитель. Мы не подведём. — Верю, — сказал Сокка. Он поднялся и обвёл взглядом плац — старые мишени для метания, вытоптанный снег, тренировочные мечи, сложенные у стены. Он учил этих ребят, смеялся с ними, ругал их, когда они ленились, и гордился, когда они побеждали. Это место навсегда останется частью него. Но теперь у него был другой дом. Вечером, сидя у огня в родительском доме, Сокка думал о том, как странно устроено время. Казалось, он только вчера уехал — а теперь он сидит здесь снова, ест лепёшки, слушает рассказы Катары об Аанге и смотрит, как отец чинит старую упряжь. Всё было таким же, как раньше. И всё изменилось. Он рассказал им всё — ну, почти всё. Смеялся, отшучивался, но где-то глубоко внутри копилось другое. Тоска по Зуко. Он скучал по нему так остро, что иногда ловил себя на том, что смотрит на дверь и ждёт, что тот сейчас войдёт. По вечерам, лёжа в своей старой кровати, он думал о том, как Зуко спит один в их спальне. О том, зажёг ли он свечи перед сном или оставил темноту. О том, что слишком поторопился с отъездом и не сказал напоследок главного. И сейчас, сидя у огня в доме, где он вырос, он вдруг отчётливо понял: он не хочет жить врозь. Не хочет писать письма и ждать ответа. Не хочет гадать, как там Зуко, — один, в своём огромном дворце. Он хочет быть рядом. Дышать одним воздухом. Засыпать в одной постели и просыпаться от того, что Зуко ворчит на его храп. Он хотел домой. И дом теперь был там, где Зуко. Утро отъезда выдалось ясным и морозным — солнце висело низко над горизонтом, снег скрипел под ногами, а воздух был таким прозрачным, что казалось — протяни руку и коснёшься неба. Он стоял у причала, где покачивался на волнах небольшой корабль под флагом Царства Огня — тот самый, что доставил его сюда несколько дней назад и теперь должен был отвезти обратно. Команда уже закончила приготовления, и капитан — немолодой, обветренный моряк с седыми висками — терпеливо ждал, не решаясь торопить советника Лорда Огня. Катара стояла напротив, кутаясь в накидку, и смотрела на брата с выражением, которое бывает у старших сестёр, когда они понимают, что младший брат вырос, но всё ещё не могут перестать о нём волноваться. Рядом с ней, как всегда, был Аанг — в своей оранжевой накидке, босой, несмотря на снег, и улыбающийся вечной, чуть рассеянной улыбкой. — Ну вот, — сказала Катара. — Опять уезжаешь. — Я же обещал, что вернусь, — отозвался Сокка. — И вернулся. И ещё вернусь. Это не навсегда. — Знаю. — Она вздохнула и шагнула вперёд, обнимая его. — Просто... теперь ты будешь приезжать раз в год. Или раз в два года. У тебя там своя жизнь. Свои обязанности. Свой... — она чуть запнулась, — свой Лорд Огня. — Я буду приезжать чаще, — пообещал Сокка. — И ты можешь приезжать ко мне, во дворец. Там куча места. Зуко будет рад. Ну, или сделает вид, что рад — у него это отлично получается. Катара фыркнула и отстранилась, вытирая глаза — то ли от ветра, то ли нет. — Езжай. И передай ему, что если он тебя обидит, я лично приеду и устрою ему взбучку. Аватар мне поможет. — Эй, — Аанг поднял руки, — я вообще-то за мирное урегулирование конфликтов. — Вот и урегулируешь, — отрезала Катара. — Потом. Сокка рассмеялся и повернулся к Аангу. Своим взглядом тот частенько сбивал Сокку с толку. Как можно быть Аватаром, пережившим сто лет во льду и несколько войн, и при этом выглядеть так, будто ты сейчас предложишь поиграть в снежки? — Знаешь, — сказал Аанг, — я тоже рад за тебя. И за Зуко. Вы оба прошли через многое. Он был... ну, ты помнишь. Злой, загнанный, одинокий. А теперь — посмотри на него. У него наконец есть цель. Да и ты изменился тоже. — Я? — Сокка приподнял бровь. — Я всегда был идеален. — Ты стал спокойнее, — сказал Аанг, и в его голосе не было шутки. Сокка не нашёлся, что ответить и просто кивнул. — Ладно, — сказал он, подхватывая дорожную сумку. — Мне пора. Капитан уже нервничает. Ещё немного — и начнёт подавать сигналы. Катара в последний раз обняла его — быстро, почти скомканно, — и отступила. Он поднялся на борт. Корабль отчалил медленно, плавно — парус поймал ветер, и судно заскользило по тёмной воде прочь от берега. Сокка стоял у борта и смотрел, как две фигуры — синяя и оранжевая — становятся всё меньше и меньше. Он махал им, пока они не превратились в точки на горизонте. Потом опустил руку и повернулся лицом к открытому морю.

***

У ворот дворца его встретила стража. Они узнали его — ещё бы, после стольких недель, — и пропустили без вопросов. Сокка пересёк внутренний двор, поднялся по знакомой лестнице и остановился у двери в покои Зуко. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял руку, чтобы постучать, но дверь открылась раньше. Зуко стоял на пороге. Они замерли друг напротив друга — Сокка в дорожной одежде, с сумкой через плечо, с обветренным после морского путешествия лицом; Зуко в простой домашней тунике, с распущенными волосами, босой. Он, кажется, собирался ложиться спать — Сокка не предупредил, когда приедет обратно. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и дни разлуки, и месяцы, проведённые вместе, и целая жизнь впереди. — Ты поздно, — сказал Зуко. Голос прозвучал хрипло, и в нём было что-то похожее на облегчение. — Припозднился, — осторожно согласился Сокка. Он перешагнул порог, бросил сумку на пол и притянул Зуко к себе. Поцелуй вышел жадным, почти отчаянным — они не виделись меньше недели, но за эту неделю Сокка успел соскучиться так, будто прошёл год. Руки Зуко легли ему на плечи, сжали ткань дорожной туники, притянули ближе. Когда они наконец отстранились, Сокка заметил, что в комнате горят свечи. Много свечей — на подоконнике, на столе, на тумбочке у кровати. Они горели ровно и тихо, и в этом ровном свете было что-то очень правильное. — Я практиковался, — немного смущённо пояснил Зуко. — Хотел, чтобы, когда ты вернёшься... Он осёкся, не закончив. Сокка понял без слов. — У меня кое-что есть, — сказал он, наклоняясь к сумке. — Подарок. Зуко смотрел, как он роется в вещах. Сокка наконец достал то, что искал, и протянул ему на раскрытой ладони. Это был кулон — небольшой, вырезанный из китовой кости, на тонком кожаном шнурке. На кости был выгравирован простой узор: две переплетённые линии, напоминающие языки пламени — или волны. — Это сделал наш резчик, — сказал Сокка. — Я попросил его вырезать огонь и воду. Ну, знаешь. Ты и я. Пламя и море. Символизм. Мне показалось, это... в общем, вот. Он чувствовал себя немного глупо, стоя посреди спальни с этим кулоном на ладони, но Зуко смотрел на подарок так, будто ему вручили бесценное сокровище. Он взял кулон — осторожно, кончиками пальцев, — и провёл большим пальцем по гравировке. — Огонь и вода, — повторил он тихо. — Ага. — Сокка чуть улыбнулся. — Ну, и ещё там с обратной стороны вырезан пингвин. Маленький. На удачу. Зуко перевернул кулон. На обратной стороне действительно был вырезан крошечный, схематичный пингвин — всего несколько штрихов, но безошибочно узнаваемый. Зуко посмотрел на него, потом на Сокку — и вдруг рассмеялся. Тихо, но искренне, запрокидывая голову. Зуко надел кулон через голову. Костяная пластинка легла на грудь, поверх туники, и шнурок почти слился с тканью. Он поднял руку и коснулся кулона — просто коснулся, будто проверяя, что он настоящий. — Я его не сниму, — пообещал он. — Ну и отлично. Я старался. Сокка снова притянул его к себе и поцеловал — на этот раз медленнее, глубже, без спешки. Руки Зуко скользнули под тунику Сокки, провели по его спине — тёплые, не обжигающие, — и Сокка почувствовал, как внутри разливается знакомый жар. Они добрались до кровати, не разрывая поцелуев. Зуко лёг на спину, и Сокка навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его плеч. На секунду он замер — просто чтобы посмотреть. На кулон, лежащий на его груди. На приоткрытые губы. На расширенные зрачки, в которых отражались свечи. На то, как часто и глубоко Зуко дышит, и на то, как его пальцы уже сжимают простыню — знакомый жест, от которого у Сокки внутри всё закручивалось в тугой узел. — Все эти дни, — сказал он. Голос прозвучал ниже, чем он ожидал. — Я не мог перестать думать ни о чём, кроме этого. — Так не думай, — ответил Зуко. — Делай. Сокка не заставил просить дважды. Он стянул с Зуко тунику — быстро, без церемоний, — и провёл ладонями по груди. Затем наклонился и поцеловал его — не нежно, а жадно, с напором. Зуко ответил тем же: его руки скользнули под тунику Сокки, сжали бока, притянули ближе. Он не контролировал силу — и не нуждался в этом. Свечи вокруг кровати горели ровно. — Я скучал по этому, — выдохнул Сокка, отрываясь от его губ и перемещаясь ниже — к шее, к ключицам. — По чему именно? — Голос Зуко был хриплым. — По тебе. По твоему голосу. По твоим рукам. По тому, как ты дышишь, когда я... Он не закончил — вместо этого провёл языком по соску, и Зуко выдохнул так, будто из него выбили воздух. Его бёдра дёрнулись, но Сокка прижал их к матрасу — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: не торопись. — Ты издеваешься, — прошипел Зуко. — Я наслаждаюсь. Разницу чувствуешь? — Чувствую, что надо мной издеваются. Сокка стянул с Зуко штаны и провёл ладонями по бёдрам — медленно, с нажимом, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. Член уже был твёрдым — полностью, — и Сокка, не удержавшись, провёл по нему языком от основания до головки. Зуко застонал — громко, не сдерживаясь, — и его рука легла на затылок Сокки. Сокка взял его в рот — глубоко, уверенно, прекрасно зная, что и как ему нравится. Язык скользнул по уздечке, губы сомкнулись вокруг ствола. Сокка двигался в ритме, который чувствовал: то быстрее, то медленнее, то почти останавливаясь и дразня головку кончиком языка. Зуко дышал громко, сбивчиво, и с его губ срывались низкие звуки — ради них Сокка готов был заниматься этим бесконечно. Но он не хотел, чтобы всё закончилось так. Не сегодня. Он отстранился — Зуко застонал от потери контакта, — и стянул с себя штаны. Лёг рядом, прижимаясь к его боку, чувствуя, как их разгорячённые тела соприкасаются по всей длине. Перехватил их обоих одной рукой — прижал член Зуко к своему, чувствуя, как они трутся друг о друга, как пульсируют в его ладони. Зуко повернул голову и поймал его губы. Поцелуй вышел смазанным, рваным — они оба были слишком близко к краю, чтобы координировать движения. — Быстрее, — выдохнул Зуко в его губы. Сокка ускорился. Его рука двигалась быстро и жёстко, совсем без нежности. Зуко кончил первым, и Сокка ощутил, как горячая влага ударила в его ладонь. Этого хватило, чтобы добить его самого — он кончил через несколько секунд, уткнувшись лицом в изгиб шеи Зуко и заглушая собственный стон. Свечи вокруг кровати вспыхнули ярче — и замерли, горя ровно и высоко. Они лежали, тяжело дыша. Сокка приподнялся на локте и посмотрел на Зуко — на влажные волосы, прилипшие ко лбу, на приоткрытые губы, на расслабленные плечи. Он был красивым. Всегда был. Но сейчас — особенно. — Тёплые, — сказал Сокка. Зуко открыл глаза: — Что? — Твои руки. Раньше они обжигали, а теперь — просто тёплые. Как будто всегда так было. Сокка слабо усмехнулся, но усмешка вышла мягкой, почти невесомой. Он провёл пальцами по скуле Зуко, по шраму, по линии челюсти. В груди было тесно от чувств, которые он так долго не мог назвать, а теперь они рвались наружу. Он вспомнил их первую встречу. Вспомнил, как этот человек — тогда ещё вечно недовольный принц — ворвался в его деревню, требуя Аватара. Вспомнил, как они сражались, как становились врагами, потом временными союзниками, потом друзьями. Как Зуко рисковал жизнью ради них. Как сидел у его постели десять дней, когда он был между жизнью и смертью. Как боялся прикоснуться. Как учился заново — доверять, любить, быть уязвимым. Огонь — он такой, подумал Сокка. Может сжечь всё дотла, если его бояться и запирать внутри. А может стать светом, если позволить ему гореть свободно. Зуко всегда думал, что его огонь — это проклятие. Что он может только разрушать. Но на самом деле ему просто нужно было найти того, кто не побоится подойти ближе. — Знаешь, — продолжил Сокка, — я думал, что дом — это Южный полюс. Лёд, снег, пингвины. А потом я уехал и понял: дом — это не место. Дом — это ты. Зуко замер. Его глаза — золотые, с тёмными крапинками — стали влажными. Он не отвёл взгляд. — Я люблю тебя, — сказал он. Тихо и просто. — Знаю, — ответил Сокка. — Я тоже тебя люблю. Зуко притянул его к себе и поцеловал — медленно, глубоко, без слов. И в этом поцелуе было всё. Прошлое. Настоящее. Будущее. Свечи горели ровно. Они лежали вдвоём — два человека, которые прошли через огонь и нашли друг друга. Навсегда.