Slow Burn

После того разговора в купальне о казне между ними повисла недосказанность. Они не возвращались к этой теме. Ни на следующий день, ни через день, ни ещё через день. Но она была здесь — невидимая трещина, которую оба старательно обходили, заполняя её тем, что у них получалось лучше всего — страстью. Суки и Тоф отправились домой, поэтому любое свободное и несвободное время Сокка предпочитал проводить где-нибудь рядом с Зуко. Они целовались в пустых коридорах, стоило только слугам скрыться за поворотом. В библиотеке, где Сокка однажды застал Зуко за перечитыванием его старых писем, а теперь заставал за ожиданием — Зуко стоял у стеллажей и смотрел на дверь, зная, что Сокка придёт. В тренировочном зале, где их спарринги теперь заканчивались не падениями на каменный пол, а тем, что один впечатывал другого в стену и целовал до головокружения. Они доводили друг друга до оргазма в самых неожиданных местах — в купальне, в спальне, однажды даже в кабинете Зуко, когда за дверью ждали советники, а Сокка опустился на колени перед его креслом и доказал, что умеет быть очень, очень тихим. Зуко всё ещё иногда терял контроль. Однажды он сжёг подушку — та просто вспыхнула, когда Сокка провёл языком по его животу. В другой раз — занавеску, но с каждым разом он держался всё дольше, а пламя становилось всё более контролируемым. Сокка видел, как тот старается. Видел, как смотрит на свечи, расставленные по всей спальне — их теперь было не меньше дюжины, — и пытается перенаправить жар в них. Эксперименты с перенаправлением огня стали их ритуалом. Зуко закрывал глаза, стараясь сосредоточиться, а Сокка начинал касаться его — медленно, дразняще. Пламя свечей колебалось, вытягивалось, иногда гасло, иногда вспыхивало ярче. Это была тренировка — и одновременно пытка для них обоих. Зуко учился отдавать огонь пламени, а не коже, а Сокка учился терпению, которое никогда не было его сильной стороной.

***

Военный совет проходил каждую среду — Сокка узнал об этом непосредственно от Зуко, и с тех пор ждал этого дня с особым предвкушением, которое раньше испытывал только перед сложными битвами. Не потому что любил заседания — он их не любил. Но это был первый совет, на который его пустили официально, с должностью военного советника и табличкой с его именем на столе — и первый раз, когда он мог сидеть напротив Зуко и смотреть на него столько, сколько хотел, под совершенно законным предлогом. Зал совещаний располагался в восточном крыле. Внутри всё было устроено с той церемониальной серьёзностью, которая, судя по всему, составляла основу политической жизни Царства Огня: длинный стол из полированного чёрного камня, кресла с высокими спинками, каждое с гербом занимающего его ведомства. Окна под потолком пропускали только утренний свет — ровный, холодный, без теней. Пахло бумагой, воском и чем-то металлическим — то ли чернилами, то ли самими советниками. Сокка занял своё место — третье слева, между военным министром и кем-то из морского командования — и огляделся. Советников было семеро, не считая Зуко. Все в официальных одеждах, все смотрели на него с той вежливой сдержанностью, которая на самом деле означала «кто этот мальчишка и зачем он сидит за нашим столом». Сокка привык к таким взглядам. Он улыбнулся всем сразу — открыто, чуть слишком широко, — и с удовольствием отметил, как несколько человек чуть заметно поморщились. Зуко вошёл последним. Это тоже было частью церемонии: все встали, пока он занимал место во главе стола. Сокка смотрел на него и думал о том, что видел эти же руки два дня назад — как они держали его в горячей воде купальни. Как дрожали. — Присаживайтесь, — сказал Зуко, и все сели. Первые полчаса были посвящены докладу о состоянии восточных верфей. Начальник гарнизона говорил долго и подробно, с цифрами и картами, используя слова «восстановление», «укрепление» и «стратегический приоритет» так часто, что они начали терять смысл. Сокка слушал, делал пометки и думал, что в Южном племени такие доклады укладывались бы в пять минут. Зуко сидел неподвижно с тем выражением, которое Сокка про себя называл «каменное терпение» — и только пальцы, лежавшие на краю стола, время от времени чуть сжимались. Потом перешли к налоговой реформе на внутренних островах. Сокка поставил локти на стол, сцепил руки и над сцепленными руками посмотрел на Зуко. Прямо. Долго. Таким взглядом, который сам для себя называл «тактическим» — хотя в данном конкретном случае ничего тактического в нём не было. Зуко почувствовал взгляд — это было заметно по тому, как его плечи чуть напряглись, — но не отреагировал. Только чуть приподнял подбородок. Хорошо. Когда дошли до раздела о береговой обороне, Сокка поднял руку: — Можно? Военный министр посмотрел на него с нескрываемым скептицизмом. Зуко — с нейтральным выражением, в котором Сокка тем не менее различил крошечную тень чего-то. Напряжения или ожидания. — Советник, — произнёс Зуко ровно. — Текущая схема расстановки патрульных судов предполагает, что нападение пойдёт с северо-востока, — сказал Сокка, разворачивая перед собой карту. — Но если смотреть на течения, — он провёл пальцем по линии побережья, — здесь есть слепое пятно. Вот здесь. — Палец остановился. — Примерно в двух часах хода от столицы. Если я хотел бы устроить диверсию на верфях и при этом не попасться, я бы шёл именно отсюда. Повисла пауза. Военный министр открыл рот, потом закрыл. Начальник гарнизона уставился в карту с видом человека, который только что понял, что пропустил нечто очевидное и теперь предпочёл бы этого не знать. Зуко смотрел на Сокку. Его взгляд был ровным и непроницаемым, и Сокка не смог бы сказать, злится ли он, впечатлён или просто ждёт продолжения. Но под этой непроницаемостью — Сокка уже умел это различать — что-то мерцало. Что-то тёплое и острое одновременно. — Продолжайте, — сказал Зуко. Следующие двадцать минут Сокка говорил о перестройке патрульных маршрутов, о системе сигнальных огней и о том, почему классическая доктрина морской обороны Нации Огня устарела ровно на сто лет. Он говорил с картой, с цифрами, без лишних слов — и при этом каждые полторы-две минуты поднимал взгляд на Зуко и задерживал его ровно на секунду дольше, чем требовала вежливость. Не флирт — слишком тонко для флирта. Просто напоминание. Зуко ни разу не отвёл глаз первым. К концу его монолога в зале висела особая тишина — та, что бывает, когда люди одновременно впечатлены и раздражены тем, что впечатлены. Военный министр что-то помечал в своих бумагах с видом человека, который делает это исключительно чтобы не смотреть на докладчика. Начальник гарнизона, напротив, смотрел слишком пристально. — Благодарю, советник, — сказал Зуко. Ровно. Нейтрально. — Это будет учтено при пересмотре схемы. «Это будет учтено» — три слова, которые в устах Лорда Огня, судя по реакции советников, означали примерно «немедленно исправьте всё, что я только что услышал». Сокка сделал пометку в своих записях и опустил глаза. Улыбку он придержал при себе. Совет закончился через час с небольшим. Советники потянулись к выходу. Военный министр задержался рядом с Соккой — сказал что-то сухое и одобрительное насчёт анализа течений, и Сокка ответил ему, не переставая краем глаза следить за тем, как Зуко складывает бумаги и делает вид, что очень занят. Когда зал опустел почти полностью, Сокка встал, убрал карту и не спеша направился к выходу. Свернул — не к главным дверям, а в боковой коридор, мимо библиотеки. Прислонился к стене. Зуко появился через полминуты. Он шёл быстрым шагом — свитки под мышкой, взгляд вперёд, — и когда увидел Сокку у стены, на секунду замедлился. Только на секунду. — Мне нужно в кабинет, — сказал он. — Знаю, — согласился Сокка. И шагнул навстречу. Он взял его за отворот туники — мягко, без рывка, — и потянул в нишу за массивной деревянной колонной, где полутень была достаточно густой, чтобы поглотить их обоих. Зуко не сопротивлялся — просто позволил себя тянуть, с видом человека, который уже принял решение, но намерен соблюсти все формальности несогласия. — Сокка, — начал он. — Молчи, — сказал Сокка и поцеловал его. Не жадно — нет. Взял паузу в начале, просто коснулся, давая Зуко секунду на то, чтобы поймать ритм. Потом углубил — медленно, с нажимом, ведя, а не толкая. Губы Зуко раскрылись сразу, без промедления. Его рука — та, что не держала свитки, — легла Сокке на плечо. Пальцы сжались. Сокка ждал. Ждал жара под ладонью Зуко, ждал напряжения в его плечах, ждал того момента, когда контроль начнёт скользить, но этого не случилось. Ладонь Зуко оставалась горячей — как всегда, — но ровной и управляемой. Никаких искр на кончиках пальцев, никакого запаха горящей ткани. Никакой невидимой борьбы с самим собой, которая раньше ощущалась так явно. Сокка отстранился, посмотрел на него. Зуко смотрел в ответ — с тем выражением, которое у него бывало, когда он пытался казаться безразличным, но не вполне справлялся. Его дыхание было чуть учащённым, на скулах стоял румянец. — Никакого огня, — сказал Сокка. — Я знаю. — Ты даже не пытался держаться. — Я всегда пытаюсь держаться. — Нет. — Сокка чуть улыбнулся. — Раньше ты держался — это было видно, а сейчас всё было под контролем. Зуко помолчал. Посмотрел куда-то мимо, на стену — с видом человека, который обдумывает что-то важное и не спешит делиться выводами. Потом посмотрел на Сокку. Прямо. Без той привычной оговорки в глазах, которая обычно предшествовала чему-то важному. — Я тут… размышлял, — сказал он. Сокка ждал. Он уже знал, что торопить Зуко в такие моменты — всё равно что пытаться ускорить прилив. Лучше просто стоять рядом и не мешать. — Мы всегда останавливаемся, — продолжил Зуко. Голос был ровным, но под этой ровностью Сокка слышал то, что умел слышать только у него: усилие. Не страх, не отказ — именно усилие человека, который произносит вслух то, что долго держал внутри. — Каждый раз — либо я останавливался, либо что-то шло не так. Я думал, что это предел и что дальше я не смогу. — А теперь? — тихо спросил Сокка. — Теперь я не уверен. — Зуко сжал свитки под мышкой чуть крепче. Жест, который выдавал напряжение лучше любых слов. — Последние дни… каждый раз немного лучше. — Он помолчал. — Я хочу попробовать зайти дальше. Если ты… Он не закончил, но Сокка услышал конец фразы без слов. Несколько секунд он просто смотрел на него — на прямую спину, на сжатые губы, на то, чего Зуко это стоило: произнести вслух «я хочу» без немедленного «но» следом. — Хорошо, — сказал Сокка. — Хорошо? — Зуко чуть прищурился — с тем недоверием человека, который ожидал больше слов. — Хорошо, — повторил Сокка. — Вечером. Он взял его за подбородок — ненадолго, всего на секунду — и поцеловал коротко, без намерений, затем отпустил. — До вечера, — сказал он и пошёл по коридору. Зуко смотрел ему вслед. Сокка этого не видел — но чувствовал. Спиной.

***

Дальше день шёл как обычно. То есть — невыносимо долго. Сокка провёл учения с солдатами на тренировочном плацу, объяснял фланговые манёвры, переставлял людей как фигуры на карте, говорил правильные вещи правильным тоном. Руки и голос были заняты. Голова — нет. Он думал. Не в том размытом смысле, в каком думают люди, когда называют свои тревоги мыслями. Думал о словах Зуко — дальше, тот сказал, что хочет зайти дальше. Это означало — дальше, чем было. Сокка знал, что именно означает это «дальше», и знал, что это впервые для Зуко. По-настоящему впервые — не в смысле «впервые с мужчиной», а в смысле «впервые вообще». Это меняло всё. Дело было не в том, что Сокка не знал, что делать. Он знал — в теории, в достаточной мере, чтобы не потеряться. Дело было в другом. В том, что Зуко не просто не делал этого раньше — он боялся своего тела годами. Подход требовал осторожности. Не той осторожности, с которой ходят по тонкому льду — быстро, затаив дыхание, желая поскорее добраться до берега. А другой — той, с которой делают что-то впервые и хотят, чтобы это первое «впервые» было хорошим. Сокка думал о темпе. О том, что торопиться нельзя — не потому что он сам не хочет, а потому что у Зуко должно быть время в каждый момент. Время почувствовать, оценить, решить, что дальше. Он думал о том, что важно следить за ним — не с тревогой, а с вниманием. Замечать, когда что-то меняется. Когда нужно притормозить, а когда — наоборот. Думал о том, что Зуко, скорее всего, тоже сейчас думает. Сидит в своём кабинете над петицией губернатора, которую не читает, и думает. Может быть, злится на себя за то, что сказал. Может быть, жалеет. Может быть — нет. Один из солдат кашлянул. Сокка моргнул и обнаружил, что стоит посреди плаца и смотрит в пустоту уже, судя по всему, несколько секунд. — Повторим ещё раз, — сказал он и вернулся к схеме. До вечера было ещё очень далеко.

***

Сокка постучал в дверь позже обычного — уже за полночь, когда дворец затих и коридоры стали пустыми. Стоял у двери и выждал секунду, прежде чем поднять руку. Не потому что сомневался. Просто — секунда, чтобы выдохнуть. — Войдите. Зуко стоял, прислонившись плечом к каменному откосу и глядя на море в окно. Когда Сокка вошёл, обернулся. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё то, о чём оба думали весь день. — Ты долго шёл. — Думал по дороге. — О чём? Сокка прошёл в комнату и остановился в паре шагов от него, не вплотную. — О тебе, — ответил Сокка. Зуко чуть приподнял бровь — едва заметно, почти вопрос. — Ты нервничаешь, — отметил Сокка. — Нет. — Зуко. Пауза. — Да, — послышался честный ответ. — Я тоже. Это, кажется, удивило Зуко. Брови чуть сдвинулись — не хмуро, а скорее озадаченно, будто он не рассматривал такую возможность. — Ты? — произнёс он. — Я, — подтвердил Сокка. — Обычно ты… — Зуко осёкся. Подбирал слово. — Уверен. — Я уверен. — Сокка сделал шаг ближе. — Это не мешает нервничать. Он шагнул вплотную и взял лицо Зуко в ладони — обеими руками, без спешки. Почувствовал тепло его кожи. Зуко не двинулся. Стоял и смотрел на него сверху вниз — они были почти одного роста, но сейчас «почти» ощущалось отчётливее. Сокка не стал тянуть и поцеловал его. Губы Зуко раскрылись сразу, и Сокка ощутил его выдох — тёплый, чуть дрожащий — и углубил поцелуй. Язык скользнул внутрь, нашёл чужой, и Зуко ответил — не робко, как в первые разы, а твёрдо. Уверенно. Его руки легли Сокке на бёдра. Горячие ладони через ткань — уже знакомый жар, уже не пугающий. Сокка отстранился на сантиметр — только чтобы видеть его лицо. — Всё нормально? — спросил он. — Да, — хрипловато сказал Зуко. — Не останавливайся. Сокка поцеловал его снова — на этот раз жёстче, притянул нижнюю губу зубами, отпустил, снова взял. Зуко сделал короткий звук — низкий, сдавленный, — и его пальцы сжались на бёдрах Сокки сильнее, притянув ближе. Они добрались до кровати не торопясь — несколько шагов, несколько поцелуев по дороге. Зуко сел на край, и Сокка встал перед ним, глядя сверху вниз. В свете одинокой лампы его лицо было тёмным и открытым одновременно — без той обычной маски, которую он носил при всех остальных. — Я кое-что принёс, — признался Сокка. — Что? — Зуко смотрел на него. Сокка достал из кармана наручники — простые, металлические. Он держал их открыто, на ладони, давая Зуко время, чтобы рассмотреть. И Зуко смотрел. Долго. Потом поднял глаза на Сокку. — Зачем, — произнёс он. Не вопрос — скорее констатация: он понимал зачем. Просто произносил вслух, чтобы услышать ответ. — Потому что сжечь сталь сложнее, чем шёлк, — сказал Сокка и чуть склонил голову. — И потому что связывание работает. Пауза. Зуко смотрел на наручники. Сокка ждал — не торопил, держал их на ладони и ждал. — Хорошо. Сокка убрал наручники в сторону — пока — и сел рядом на кровать. Взял Зуко за руку — просто взял, пальцы в пальцы, — и почувствовал, как тот чуть крепче сжал в ответ. Потом, не говоря ничего, Зуко потянулся и поцеловал его сам. Без прелюдии, сразу с нажимом, одна рука легла Сокке на шею — горячая, твёрдая, — и большой палец надавил на точку под ухом так, что Сокка почувствовал это до самых кончиков пальцев. Зуко умел удивлять. Именно тогда, когда Сокка думал, что уже знает, чего ожидать. Они опустились на кровать вместе. Зуко лёг на спину — без сопротивления, без напряжения, — и Сокка навис над ним, упёршись руками в матрас по обе стороны от его плеч. Смотрел на него сверху вниз. На распущенные волосы, разметавшиеся по подушке. На приоткрытые губы. На то, как поднимается и опускается его грудь. — Красиво выглядишь, — сказал Сокка. Зуко поморщился — лёгко, почти автоматически, — но уши у него покраснели. — Не говори глупостей. И вообще… Перестань разговаривать и сделай что-нибудь. — Ты такой нетерпеливый, — сказал Сокка с притворным сожалением. — Мы же договаривались не торопиться. — Тебе так и хочется поиграть с огнём. — В голосе Зуко была низкая, тёмная нота, которую Сокка уже успел полюбить. — Что поделать? Люблю огонь, — усмехнулся Сокка и наклонился к его шее. Он целовал медленно — от ключицы вверх, по линии шеи, до угла челюсти. Чувствовал, как под губами бьётся пульс — быстро, горячо. Зуко лежал тихо, но его дыхание становилось всё более неровным с каждым сантиметром. Когда Сокка добрался до места за ухом и провёл там языком, Зуко сделал короткий, резкий вдох — почти беззвучно, почти незаметно. Почти. — Чувствительное место, — сказал Сокка тихо, губами у его уха. — Ничего от тебя не скроешь, — прошипел Зуко. — Не стоит и пытаться. — Сокка снова прикусил кожу — чуть сильнее. Зуко что-то ответил — что-то короткое, категоричное, — но Сокка уже не слушал слова. Он слушал голос. Слушал, как меняется чужое дыхание, как чуть дрогнули пальцы, которые лежали на матрасе — не сжатые, просто открытые ладони, — и от кончиков пальцев не летело ни одной искры. Прекрасно. Сокка выпрямился и взял наручники. — Можно? Зуко посмотрел на стальные браслеты с тонкой металлической цепочкой между ними. Потом — на Сокку. Молча протянул руки — оба запястья, рядом. Сокка надел их и медленно защёлкнул — не туго, с запасом, проверил пальцем, что не давит. Цепочка была короткая, но достаточная, чтобы руки двигались вместе, но не отдельно. Зуко лежал и смотрел, а его взгляд становился темнее. — Нормально? — спросил Сокка. — Да. — Не жмёт? — Нет. — Если захочешь снять — скажи. — Сокка. — В голосе Зуко прорезалось что-то, похожее на смех, только суше и ниже. — Я скажу. — Хорошо. — Сокка поднял его связанные руки и завёл их над головой — мягко, без рывка, — прижал запястья к подушке. Почувствовал, как Зуко чуть напрягся под ним. Не от страха — скорее от ожидания. — Тогда лежи. Он поцеловал его с нажимом, который к этому моменту уже перестал быть деликатным. Зуко отвечал ему снизу, его скованные руки чуть дёрнулись — рефлекторно, — и Сокка почувствовал это движение через матрас. Сокка снял с него тунику — медленно, давая ткани сползти. Провёл ладонями по груди — по широким плечам, по рельефу рёбер, вниз по животу. Зуко лежал, подняв связанные руки, и смотрел на Сокку — в его взгляде было что-то между голодом и доверием — два слова, которые редко стоят рядом, но здесь, прямо сейчас, стояли. Сокка наклонился и поцеловал его в грудь — в центр, где кость, — потом сместился левее, к соску. Провёл по нему языком — медленно, по кругу. Зуко вздрогнул всем телом. Его цепочка тихо звякнула, когда руки дёрнулись. — Проверяю, — сказал Сокка и повторил — на этот раз с лёгким прикусом. Он опустился вниз по животу Зуко и затем стянул с него штаны — по-прежнему медленно. Не потому что дразнил, а потому что хотел, чтобы каждая секунда этого момента осталась в памяти. Ткань соскользнула с бёдер, открывая напряжённые мышцы, влажную от пота кожу, член — уже полностью твёрдый и прижатый к животу. Теперь Зуко лежал перед ним обнажённый. Сокка провёл ладонями по его бёдрам, затем скользнул выше — по животу, по рёбрам, по груди — и обратно вниз. Ему нравилось это: касаться Зуко везде, изучать его тело, которое он уже знал практически наизусть, но каждый раз открывал заново. Нравилось, как Зуко реагирует — не словами, а дыханием, дрожью, короткими, сдавленными звуками. — Всё ещё нервничаешь? — спросил он, проводя пальцами по внутренней стороне бедра — туда, где кожа была самой тонкой и нежной. — Нет. — Голос Зуко прозвучал хрипло, но твёрдо. — Уже нет. Сокка потянулся к тумбочке. — Если что-то вдруг будет не так — скажи. Остановлюсь в ту же секунду. — Знаю. — Зуко чуть приподнял голову, чтобы видеть его. — Я доверяю тебе. Сокка не ответил — просто опустился ниже и взял член Зуко в рот. Губы сомкнулись вокруг головки, язык прошёлся по уздечке — медленно, с нажимом, — и Зуко выдохнул так, будто его ударили под дых. — Какой же ты… горячий, — бросил он, отрываясь на секунду и проводя языком по головке. Смазанные пальцы коснулись входа — и Зуко охнул. Его тело напряглось на секунду и тут же расслабилось, бёдра чуть раздвинулись шире, приглашая. Сокка видел это — видел, как Зуко хочет его, — и от этого собственное желание скручивалось в тугую спираль. Первый палец вошёл плавно. Внутри было горячо и тесно — Сокка замер на секунду, просто чувствуя. Чувствуя, как Зуко сжимается вокруг него, как его мышцы адаптируются, как он дышит — часто, глубоко, уже не пытаясь выровнять ритм. Он двинул пальцем — медленно, глубоко, — одновременно беря его член в рот снова. Заполняя его с двух сторон. Зуко выгнулся. Его скованные руки дёрнулись над головой, цепочка звякнула. Он стремительно терял контроль. Свечи вокруг кровати дрогнули и зажглись, пламя тенью растянулось по стенам. Сокка чувствовал, как Зуко приближается к краю. Второй палец вошёл медленнее — Сокка не хотел торопиться. Он ощутил, как мышцы Зуко сопротивляются и одновременно принимают его, впуская глубже. Зуко застонал. Сокка смотрел на него — и не мог оторваться. Распущенные волосы, прилипшие ко лбу. Приоткрытые губы. И член — твёрдый, мокрый, прижатый к животу. Сокка никогда раньше не думал о том, как легко быть с мужчиной. Как всё очевидно. Никаких догадок. И от этой простоты внутри всё переворачивалось. Не нужно читать мысли. Можно просто смотреть. Слушать. Чувствовать. — Я так хочу тебя, — голос прозвучал ниже, чем он ожидал, и более хрипло. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — выдохнул Зуко. — Заткнись и продолжай. Сокка усмехнулся и ускорился — губы и пальцы в одном ритме. Он нашёл кое-какие интересные свитки в библиотеке Зуко и потому знал, что существует та самая точка — оставалось только понять, как её найти. Он попробовал несколько раз и разными способами, надавил глубже, одновременно беря член глубже в рот. В следующее такое нажатие Зуко вскрикнул — громко, отчаянно, — и его тело содрогнулось. Свечи вокруг кровати взметнулись разом и погасли, оставив только лунный свет, льющийся из окна. Темнота. Тяжёлое дыхание. Цепочка наручников тихо звякнула, когда Зуко опустил руки — Сокка уже расстегнул их, отбросив в сторону. — Ну? — спросил он. — Заткнись, — повторил Зуко, но его губы дёрнулись в улыбке. — Просто… дай отдышаться. — И всё? Он повернулся к Сокке — всё ещё тяжело дыша, — и его рука легла на чужую грудь. Провела вниз, по животу, к паху. Сокка коротко выдохнул. — Ты… — начал он. — Молчи, — отрезал Зуко, уже наполовину стянув с Сокки штаны. Его голос был хриплым, но рука легла уверенно. — Дай мне сделать хоть что-нибудь. — Ответный жест? — Сокка усмехнулся, но смех оборвался, когда большой палец Зуко прошёлся по головке, размазывая выступившую влагу. — Именно. — Зуко задвигал рукой быстрее, жёстче. Сокка хотел ещё что-то сказать, но так и не смог. Рука Зуко на собственном члене была лучшим аргументом в пользу молчания. Его большой палец снова прошёлся по головке, указательный надавил на уздечку, ладонь скользнула вниз по стволу — и Сокка почувствовал, как внутри всё дрожит от предвкушения. — Быстрее, — на выдохе попросил он. — Кто теперь нетерпеливый? — хмыкнул Зуко и ускорился. Сокка чувствовал, как напряжение скручивается в животе, а бёдра сами подаются навстречу. Терпеть стало невозможно и он кончил, содрогнувшись всем телом. На несколько секунд мир сузился до одной точки — до этой руки, этого голоса, этого человека. Когда Сокка открыл глаза, Зуко смотрел на него. В лунном свете его лицо было спокойным и удовлетворённым. — Вот так, — сказал он. В голосе не было ни злорадства, ни гордости. Просто констатация факта. В комнате пахло сексом и воском. И где-то под рёбрами горело. Не желание — что-то большее. Что-то, что уже требовало слов. Та дурацкая недосказанность требовала высказаться. Но Сокка никак не мог подобрать нужных фраз. Засыпая, он твёрдо решил, что подумает над ними завтра.