Вселенная, которую мы проспорили

Агава цветёт один раз — и умирает. Но цветение это ослепительно красиво. Их любовь — агава, которая дождалась своего часа.

      Восемь месяцев. Достаточный срок, чтобы безумие стало рутиной, а рутина — безумием. Достаточный, чтобы научиться различать дыхание друг друга в темноте. Когда он простужен, воздух со свистом цепляется за горло на выдохе. Когда ей снится кошмар, она дышит часто и рвано, словно бежит во сне. Когда никто не спит и просто смотрит в потолок, считая трещины, которых стало больше. По одной на каждую крупную ссору и на пару мелких, разрешившихся смехом и укусами.       Их квартира напоминала коллаборацию музея современного искусства и склада стройматериалов. На одной стене — афиша «Эрго Прокси», пришпиленная канцелярским ножом. На другой — его чертежи, разложенные по спектру: от карандашного наброска до финальной визуализации. Она говорила, что это кладбище амбиций. Он поправлял: Хронология достижений. В такие моменты они оба закатывали глаза, но каждый — по своей причине.       Утро началось не с кофе. С вибрации. Три телефона на прикроватной тумбе зажужжали почти синхронно: его личный (чёрный, в идеальном силиконовом чехле), её рабочий (с треснувшим экраном, заклеенным изолентой цвета фуксии) и общий, который они завели для коммунальных платежей и который никто никогда не брал, потому что общий — это слишком по-взрослому.       — Боже, — простонала она в подушку. — Если это опять Вай с вопросом «как дела», я выйду в окно.       — Третий этаж. Максимум — растяжение, — отозвался он, не открывая глаз. Его рука нашла её бедро под одеялом, сжала — не для продолжения, просто чтобы обозначить: я здесь. — И потом, ты забыла. Сегодня важный день.       — Какой? Годовщина нашей первой драки? День, когда ты впервые назвал меня невыносимой? О, или день, когда я сломала твой карандаш 2H и ты чуть не расплакался?       — День, когда приходит ответ от мэрии, — он наконец разлепил веки и повернулся к ней. В утреннем свете, пробивающемся сквозь жалюзи, его глаза казались почти золотыми. — Проект по вентиляции города. Который звучит как скучнейшая хрень на планете, но ты подписалась со мной в команду.       — Я была пьяна. — Экко не повёл и бровью. Потому что знал: Паудер не пьёт. Не из принципа, не из морали — из чистого инстинкта самосохранения. Она и без того двигалась по жизни, как броуновская частица в перегретом реакторе: локти в чужих боках, колени в дверных косяках, язык — лезвие без ножен. Алкоголь просто снял бы последние предохранители.       — Ты была трезва. Ты не пьёшь перед тем, как подписывать документы. Говоришь, что алкоголь и бюрократия — это коктейль из двух ядов.       — Зануда, — она перевернулась на спину, и одеяло сползло, открывая его взгляду татуировку и свежий синяк на плече — результат вчерашней попытки починить заклинивший 3D-принтер с помощью молотка. Он тогда отобрал у неё инструмент и сказал, что если она ещё раз назовёт молоток универсальным ключом, он вызовет санитаров.

      Теперь это было их языком. Нежность, замаскированная под угрозу. Забота, упакованная в сарказм. Любовь, которая звучала как перестрелка и ощущалась как спасательный круг.

      — Ты хоть помнишь, каким был до меня? — Экко и эту схему научился читать — она напрашивается на комплименты сразу после того, как парень оказался прав.       — Скучным, — он приподнялся на локте и провёл пальцем по её ключице, обводя облако. — Невыносимо, до зубного скрежета скучным.       — А теперь? — она спрашивает с напускной небрежностью. Губу прикусила — значит, ждёт. Ресницами хлопает чаще обычного — значит, волнуется. Пальцы теребят край простыни — значит, уже жалеет, что спросила.       — Теперь я просто скрежещу зубами. Но хотя бы есть на что смотреть.       Он наклонился и поцеловал её плечо — то место, где вчера вечером она разрешила ему оставить след. Не засос — они давно вышли из подросткового возраста. Просто лёгкое покраснение, которое к вечеру сойдёт. Знак принадлежности, который никто, кроме них, не увидит.       — И? — она подаётся вперёд, и тыкает пальцем в середину груди. — «Есть на что смотреть» — это всё? Серьёзно?       — А ещё есть что слушать. Ты не закрываешь рот. Вообще. Даже когда спишь — бормочешь.       Телефон снова завибрировал. На этот раз — конкретно его. Экко потянулся, не глядя смахнул уведомление, потом замер. Его спина напряглась — Джинкс почувствовала это кожей, потому что её лодыжка всё ещё касалась его бедра.       — Они ответили, — сказал он, и голос был странным. Не радостным, не разочарованным. А таким, каким он говорил, когда проверял расчёты и находил ошибку, которую ещё не знал, как исправить.       — Что там? — она села, подобрав под себя ноги. Одеяло упало окончательно, но ей было плевать. За это время она привыкла к тому, что он видит её всякой: взъерошенной, злой, голой, сломанной, собирающей себя заново. — Не томи, меня инфаркт хватит раньше, чем ты договоришь.       — Нас утвердили.       — НАС?! — она вскочила на кровати, едва не заехав ему локтем в челюсть. — Ты хочешь сказать, что эти бюрократические черви, которые полгода мурыжили твою заявку, требовали «дополнительные согласования» и «экологическую экспертизу», кото…       — Которым ты лично отправила двадцать три письма с правками и один раз позвонила в приёмную, представившись инспектором по очень важным делам из администрации, — он усмехнулся, перехватывая её руку, которая уже тянулась к телефону — очевидно, чтобы немедленно кому-то написать или атаковать чей-то сервер. — Да, нас утвердили. Проект стартует через два месяца. Бюджет одобрен. Команда… что ж, пока только мы.       Она замерла, по-настоящему, как замирает механизм, в который попала шестерёнка не того размера. Её глаза — всё такие же лазурные расширились. Он потянул её за руку, заставляя снова сесть.       — Паудер. Посмотри на меня.       В этом взгляде было всё — не слоями, не по очереди, а разом, как будто кто-то выкрутил рубильник на максимум и все лампочки в щитке загорелись одновременно.       Страх — тот самый, детский, который она таскала за собой, как рваный рюкзак с учебниками за прошлый год. Зачем несёшь? Выброси. Не могу — вдруг спросят, а у меня нет. Восторг — острый, как свежая заусеница на металле, которую не ждёшь, а она царапает до крови, и непонятно: больно или наконец-то что-то чувствуешь. Недоверие — старая привычка щуриться на слишком яркий свет: если лампочка горит без перебоев, значит, где-то подвох, где-то короткое замыкание, просто ещё не нашла где. И надежда — которую она прятала так глубоко, что сама забыла инвентарный номер, а он раскопал.       Телефон снова зажужжал — на этот раз общий. Экко бросил взгляд на экран и хмыкнул.       — Вай. Спрашивает, как дела. Третье сообщение за утро.       — Скажи, что мы умерли, — Джинкс упала обратно на подушку, раскинув руки. — Нет, скажи, что мы празднуем и будем недоступны ближайшие двадцать четыре часа. Или сорок восемь. Или неделю.       — Мы съехались полгода как, — он наклонился над ней, опираясь на локти. — А ты всё ещё пытаешься спрятаться от сестры.       — Не от сестры. От её «я же говорила», — она закатила глаза и дёрнула его за прядь волос, выбившуюся из дредов. — Знаешь, что она сказала, когда я впервые осталась у тебя на ночь? «Наконец-то. Я уж думала, вы будете ходить кругами до пенсии».       — Мудрая женщина.       — Бесячая, — она притянула его ближе, так что их носы соприкоснулись. — Ты тоже бесячий. Ты знаешь, что ты бесячий?       — Ты повторяешь это каждое утро. И каждый вечер. Иногда — посреди ночи, когда тебе кажется, что я слишком громко дышу.       — Потому что это правда! — она легонько стукнула его кулаком в плечо и тут же погладила это место, словно извиняясь. — Ты бесячий, дотошный, правильный до чертиков. У тебя носки разложены по цветам, и ты знаешь наизусть расписание вывоза мусора.       — Это называется «быть взрослым».       — Это называется «быть занудой», — она поцеловала его в уголок губ — быстро, почти невесомо. — Но что поделать, обмену и возврату не подлежит .— он ответил на поцелуй, углубляя его, и на несколько минут разговоры стали не нужны.

***

      Позже, когда солнце уже поднялось над крышами, а три будильника были безжалостно проигнорированы, они сидели на кухне. Вернее, она сидела на столешнице, болтая ногами и наблюдая, как он варит кофе. Это тоже стало ритуалом. Он варил кофе — чёрный, без сахара, в турке, которую она когда-то подарила ему на день кухонного недотепы «Не благодари за подарок. Благодари, что я еще не сожгла твой чайник». Она сидела на столешнице, хотя у них было два стула, и комментировала процесс.       — Ты слишком долго его мешаешь. Он умрёт. — Она наблюдала за ним с тем самым выражением лица, которое он классифицировал «скоро начнётся». В одной руке чашка, пока пустая. В другой невидимый микрофон, в который она сейчас будет комментировать его жизнь.       — Кофе не умирает. Он экстрагируется, — он даже не обернулся. Просто продолжал мешать размеренно, методично, с дотошностью, от которой у неё чесались руки запустить в него ложкой.       — Зануда, — выдохнула она с чувством, почти с наслаждения, будто это слово было первым глотком кофе.       — Ты повторяешься, — он наконец повернулся, вытирая руки полотенцем, и позволил себе лёгкую усмешку. Самую малость. Чайную ложку.       Она спрыгнула со столешницы. Подошла вплотную так, что ему пришлось чуть отступить к плите. В её глазах плясали чёртики, а голос прозвучал ниже обычного, с интонацией, которую он научился распознавать как: сейчас будет либо поцелуй, либо укус.       — Потому что ты не меняешься. — Взяла турку из его рук. Сама. Без спроса. Налила кофе в свою чашку с надписью «Я — причина апокалипсиса». Сделала глоток. Обожглась — конечно, обожглась, она всегда обжигалась, потому что терпеть не умела. Поморщилась. И уже от двери бросила через плечо:       — И это, кстати, комплимент. Вдруг не понял.       Он не понял. Но улыбнулся. В спину. Она не видела, но, кажется, всё равно знала.       — Так, — крикнула она из прихожей — Проект утверждён. До старта два месяца. Что это значит?       — Это значит, что у нас есть два месяца, чтобы сделать то, на что у нормальных людей уходит полгода, — он прислонился к столешнице напротив ее бывшего места. — Разработать детальный план, собрать документацию, согласовать материалы…       — Скука смертная, — закатила глаза, ему не нужно смотреть, чтобы понять это — Я про другое. Два месяца — это восемь недель. Восемь недель, за которые мы сначала умрём от переработки, а после поубиваем друг друга, если случайно выживем. Что мы будем делать?       — Работать?       — Экко, — она поставила чашку и, выглянув из рамы дверей, посмотрела на него взглядом, который означал: У меня есть идея, и она тебе не понравится, но ты всё равно согласишься, потому что опции выбора нет. — Мы работаем без остановки с момента знакомства. Сначала проект, потом защита, потом эта чёртова бюрократия, теперь подготовка к новому проекту. Мы не брали отпуск ни разу.       — Мы были в отпуске. В прошлом месяце. Помнишь? Мы взяли выходной и поехали в парк аттракционов, где ты сломала тир.       — Это был не отпуск. Это был день, когда тир сам был виноват, что попался мне на глаза. Я говорю о настоящем отпуске. Пляж. Солнце. Коктейли с зонтиками. Ты, я и никаких чертежей.       — Но ты ненавидишь пляжи. Сама говорила, что песок забивается в непредназначенные для этого места, а солнце вызывает у тебя агрессию.       — Я изменилась. Я выросла. Я хочу в отпуск, — она зашла на кухню полностью и начала ластиться — еще одна привычка, что он выучил. — И ты хочешь. Ты просто боишься в этом признаться, потому что твой внутренний голос говорит: «Отпуск — это неэффективно, это простой, это…»       — Ладно! — он перехватил её руку, сжал в своей ладони. — Ладно. Отпуск. Куда?       Её глаза загорелись. Она подалась вперёд, и он уже знал, что сейчас последует идея, которая перевернёт всё с ног на голову. Идея, ради которой она, скорее всего, не спала полночи, просчитывая варианты и делая вид, что просто «листает ленту».       — Мексика — выпалила она.       — Что?!       — Слышал бы ты себя. «Что?!» — она скопировала его интонацию с пугающей точностью. — Да, Мексика. Там тепло. Там океан. Там текила. И там, между прочим, потрясающая архитектура — колониальная, майянская, современная. Ты будешь в раю. Я буду в раю. Мы будем в раю. Вместе. На две недели.       — У тебя подозрительно не смешной юмор — он всё ещё держал её кисть, но теперь скорее как спасательный трос. — Мексика — это не просто «купить билеты». Это виза, это перелёт, это куча организационных вопросов…       — Которые я уже решила, — она высвободила руку и достала телефон. Пара движений — и на экране засветилась страница с подтверждением брони. — Я всё оформила вчера. Ну, почти всё. Билеты, отель, страховка. Осталось только собрать чемоданы. Вылет через три дня.       — Ты… Ты оформила всё, и даже не спросив меня? — в его голосе смешались возмущение и что-то похожее на восхищение.       — Ты бы потратил неделю на выбор оптимального рейса, сравнение цен на отели, чтение отзывов и в итоге решил бы, что можно и дома отдохнуть! — она отмахнулась. — А так — вуаля. Всё готово. Осталось только сказать «да».       — Ты ставишь меня перед фактом.       — Я забочусь о тебе. О нас. О нашем совместном психическом здоровье, которое, честно говоря, трещит по швам со слов твоего психолога.       Он смотрел на неё — на её торжествующую улыбку, на рассыпавшиеся короткие пряди, которые она уже второй месяц пыталась отрастить и которые теперь вечно лезли в глаза. Еще недавно он бы взорвался. Начал бы спорить, доказывать, перечислять причины, по которым это невозможно.Сейчас он просто вздохнул и сказал:       — Кабо-Сан-Лукас или Плая-дель-Кармен?              Её лицо озарилось такой чистой, такой незамутнённой радостью, что у него перехватило дыхание. Она прыгнула, бросившись ему на шею — едва не опрокинув турку, едва не разбив чашку, едва не сломав что-нибудь ещё, потому что она никогда не умела быть аккуратной.       — Кабо! — чмокнула в щёку, в нос, в лоб. — Там киты! Там пустыня и океан одновременно! Там скалы, похожие на декорации к постапокалипсису! Тебе понравится!       — Мне уже нравится, — пробормотал он, обнимая её в ответ. — Даже если я ещё не до конца понимаю, на что согласился.       — На лучшее решение в твоей жизни, — она отстранилась, сверкая глазами. — После того, как ты согласился работать со мной над Хэллоуином, конечно. И после того, как ты не сбежал после нашей первой драки. После того, как ты…       — Я понял, — он закрыл ей рот ладонью, за что получил укус в большой палец. — Ай! Ты что, кусаешь меня?       — Это язык любви, Экко. Привыкай.

***

      Квартира погрузилась в состояние управляемого хаоса. Именно «управляемого» — потому что Экко взял на себя роль дирижёра этого оркестра из одного музыканта, который носился по комнатам, разбрасывая вещи и приговаривая: Я точно помню, что клала паспорт сюда! Или сюда? Может, он в холодильнике?       — Паспорт не может быть в холодильнике, — методично складывая свои футболки в идеально ровную стопку, отозвался он. — Ты не кладёшь документы в холодильник. Это противоречит законам физики и здравого смысла.       — Ты недооцениваешь мою свободу действий, — она вынырнула из-под дивана с победным криком. — Нашла! Он был в коробке с деталями для дрона. Очевидно же!       — Очевидно, — эхом повторил он и добавил в чемодан ещё одну пару носков, на случай если она забудет свои и будет, как обычно, воровать его.       Сборы превратились в представление. Джинкс, которая могла спроектировать сложнейший механизм с закрытыми глазами, оказалась абсолютно беспомощна перед задачей — собрать чемодан на две недели. Она то доставала из шкафа зимнюю куртку (вдруг там холодно по ночам?), то засовывала в ручную кладь гаечный ключ (для самообороны), то пыталась упаковать в багаж три пары обуви, одна из которых явно не переживёт перелёта.       — Ты берёшь с собой паяльник? — обречённо спросил Экко, наблюдая, как она заворачивает инструмент в футболку с надписью «Я не волонтёр».       — А вдруг? — она подняла на него глаза, со смесью упрямства и озорства, которая когда-то сводила его с ума. Сейчас она тоже сводила, но по-другому.       — Паяльник не пропустят в ручную кладь, — он аккуратно извлёк инструмент и положил на стол. — Как и отвёртки. Как и мультиметр. Как и…       — Окей-окей! — она подняла руки, сдаваясь. — Я возьму только самое необходимое. Купальник. Крем от загара. И тебя.       — Я, кажется, тоже не прохожу по габаритам ручной клади.       — Ты проходишь по всем параметрам, — она подошла и обняла его со спины, уткнувшись носом в лопатку. — Ты самый необходимый предмет.       Экко накрыл её руки своими и прижал крепче.       — Ты становишься сентиментальной.       — Это всё предотпускное настроение, — буркнула она в его футболку. — Пройдёт, как только мы окажемся в аэропорту и ты начнёшь паниковать из-за опоздания, хотя мы приедем за три часа.       — Четыре, — поправил он. — Международные рейсы требуют…       — Я знаю, — она поцеловала его между лопаток. — Именно поэтому я и бронировала билеты сама. Ты бы потратил неделю на анализ статистики задержек рейсов.

***

      Сборы закончились далеко за полночь. Два чемодана стояли у двери: его — идеально упакованный, с вещами, отсортированными по категориям; её — набитый так, что молния грозила разойтись в любой момент, но каким-то чудом держалась. Он уже предвкушал, как будет перекладывать её вещи в аэропорту, чтобы избежать перевеса, а она будет стоять рядом и говорить: «Я же говорила, надо было брать три чемодана».       — Устал? — лежа на кровати, раскинувшись звёздочкой и занимая большую часть пространства буркнула Паудер.       — Смертельно, — он прилёг рядом, её голова тут же перекатилась, укладываясь на плече. — Но не настолько, чтобы не напомнить тебе поставить будильник.       — Уже поставила. Три. Один на телефоне, один на планшете, один на том старом радио, которое ты хотел выбросить, а я починила.       — Ты починила его так, что оно теперь показывает время в двоичной системе.       — Держит в тонусе твой умный мозг— она зевнула и прижалась теснее. — И, Экко.       — М?       — Спасибо, что согласился. На Мексику. На проект. На всё это, — она неопределённо повела рукой, охватывая и комнату, и квартиру, и их жизнь целиком.       — Это все, потому что я неотразима? — она приподнялась на локте, и в темноте он скорее угадал, чем увидел, её ухмылку. — Потому что у тебя иммунитет к здравому смыслу? Потому что ты тайно коллекционируешь нервные срывы, а я твой главный экспонат? Или потому что после знакомства со мной твоя жизнь стала похожа на круглосуточный аттракцион, а ты, как выяснилось, адреналиновый маньяк?       Он молчал, не потому что нечего было сказать — потому что она загнала его в угол, и оба это знали. Она всегда загоняла его в угол. С первого дня. С первого рулета.       — Ну же, архитектор, — она легонько ткнула его пальцем в плечо. — У тебя была целая жизнь, чтобы отказаться. Ты не отказался. Почему? Только не говори про таблицу. Если ты взвешивал «за» и «против» в своем дурацком блокноте, спать будешь на полу.       — Я взвешивал, — признался — Первые недели две. Потом перестал. Потому что «против» всегда было больше, но они были скучные. А «за» были… — он запнулся, подбирая слово. — Громкие. Ты для меня сирена воздушной тревоги, — он говорил тихо, но без насмешки. — От тебя невозможно спастись. Ты перекрываешь всё остальное. И когда тебя нет, становится слишком тихо. А я, оказывается, ненавижу тишину. Раньше я этого не знал.       — Это было почти красиво, — сказала она наконец. — Почти. Я бы даже растрогалась, если бы ты не сравнил меня с сиреной. — Он убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо. Движение, о котором мечтал ещё в первые недели их знакомства.       — Спи, — вдруг скомандовала она, снова укладываясь. — Завтра ещё собирать документы, проверять бронь, убеждать тебя, что я не забыла загранпаспорт…       — Ты не забыла загранпаспорт?       — Он в холодильнике.       — ЧТО?!       — Шучу, — она хихикнула, и этот звук был таким заразительным, что он невольно улыбнулся в темноту. — Он в коробке с деталями. Рядом с правами на управление дроном и купоном на бесплатную пиццу, который просрочен на два года, но я храню его как память.       И оба уснули, не зная ещё, что споры, которые ждали их впереди, будут жарче мексиканского солнца. Что бюджет затрещит по швам быстрее, чем молния на её чемодане. Что соблазны, подначки и старая добрая война характеров развернутся на новом поле — с пальмами, океаном и текилой в качестве декораций. Но также они не знали, что каждое «ненавижу» по-прежнему будет означать «люблю», а каждый спор закончится перемирием, которое стоит любых сражений.

Потому что таковы были правила их игры.

Контрасты.

И они не собирались их менять.