You're always my husband and I've been waiting

      Антиной вышел из купален, лёгкий пар ещё клубился у его плеч, а тяжёлые косы, собранные в сырой пучок, отдавали прохладной влагой. Он заплутал. Бесконечные коридоры замка Одиссея, о которых вчера с такой гордостью рассказывал Телемах, сплетались в лабиринт, ещё не освоенный его памятью. Этот замок, как говорил принц, царь строил сам, и это, несомненно, было достойно уважения. Антиной видел, как Одиссей держится с женой и сыном — не как властный правитель, а как любящий, внимательный муж и отец. Видел, как под его рукой цветёт Итака — не в роскоши, а в прочном, разумном благополучии. Это восхищало и... Ощущалось какое-то неловкое волнение. Сам принц приглянулся ему с первой же встречи, и та искра взаимности, что мелькала в его глазах, была очевидна. А тот факт, что Телемах был чист, не тронут, не принадлежал никому, лишь сильнее разжигал инстинкты альфы. Но это было не то примитивное желание, к которому Антиной привык. Ему не хотелось просто взять этого стройного, нежного юношу с волнующим запахом — как трофей, как собственность. Нет. Он хотел обладать им — как своей омегой. Любимой. Окружённой заботой и балованной до беспамятства. Вот что было ново и сбивало с толку.       Антиной прекрасно знал, как вести себя с омегами. До замка его уверенность и природная харизма не оставляли ему отказов. Но с принцем всё было иначе. Его не хотелось просто завалить в постель. Хотелось большего: долгих разговоров, этих украдкой украденных взглядов, права быть рядом. И от этого желания становилось одновременно тепло и тревожно. Но Эвримах, хоть и придурок, был прав в одном: Одиссей явно опекал сына и, скорее всего, прочил ему лучшую, династическую партию. Мысль об этом заставляла челюсть Антиноя непроизвольно сжиматься. Но с другой стороны… При их очевидной, почти осязаемой симпатии, вряд ли мудрый царь станет наперекор счастью любимого сына. К тому же, Антиной был полон решимости проявить себя здесь как лучший из лучших — не только в воинском искусстве, но и во всём.       Его размышления прервал тихий, мелодичный звук. Напевание. Оно доносилось из открытой арки, ведущей в сад. Антиной замер, затем неслышно подошёл к окну и выглянул. Увиденное заставило его губы растянуться в медленной, глубоко довольной улыбке. Под раскидистой оливой, в пятнистой тени, сидел Телемах. Он был сосредоточен на чём-то, склонившись над листом пергамента, зажатым в деревянной раме. В его руке мелькал угольный карандаш. Губы были сжаты в серьёзном усилии, но из них вырывалось тихое, нежное м-м-м-м, мелодия, рождённая внутренней гармонией. Ветерок шевельнул ветвями, и непослушная прядь тёмных волос сорвалась, упав на его щеку и частично заслонив глаз. Телемах, не отрываясь от работы, очаровательно нахмурился, словно эта прядь была главным препятствием в его творчестве, и ловким движением заправил её за ухо. Ухо было заострённым на кончике, и эта маленькая, божественная деталь заставило сердце Антиноя сделать странный, тёплый переворот.       Он стоял в тени, наблюдая, как работает принц — увлечённый, беззащитный в своей искренности, и абсолютно не подозревающий, что за ним наблюдают. Это был совсем другой Телемах — не официальный принц, не смущённый юноша, а творец, погружённый в свой мир. И этот мир Антиной захотел понять, изучить и, возможно, однажды разделить.       Антиной не стал звать его и не поспешил нарушить эту идиллию шумным шагом. Вместо этого он сошёл с каменной тропы и ступил на мягкую траву сада, движением почти бесшумным, несмотря на его размеры. Он шёл не прямо, а по широкой дуге, позволяя Телемаху постепенно войти в поле его зрения, будто появляясь из самой тени оливы. — Найти принца оказалось проще, чем выйти из лабиринта ваших коридоров, — прозвучал его голос, низкий и тёплый, но без резкости, чтобы не испугать. Он остановился на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди, но в позе его не было вызова — лишь спокойное, почтительное ожидание. Влажные дреды, собранные у него на затылке, отдавали лёгким запахом чистой кожи и травяного мыла, смешиваясь с ароматом нагретой солнцем хвои и земли. — Я немного заплутал, признаюсь. Искал дорогу к себе в покои, а нашёл нечто куда более приятное. — Его взгляд мягко скользнул с лица Телемаха на пергамент в его руках, и в уголках глаз залегло одобрительное любопытство. — Не помешаю? Или у художника бывают часы, когда мир должен оставаться за стенами? Телемах вскинул голову, и на его лицо, озарённое внутренней сосредоточенностью, медленно наползла робкая, солнечная улыбка. Он инстинктивно слегка прикрыл пергамент рукой. — Здравствуй, Антиной, — имя прозвучало у него на устах тихо и как-то особенно нежно. — Присаживайся, конечно. Антиной, кажется, только этого и ждал. Он опустился на траву рядом, под сень той же оливы, так близко, что Телемах снова уловил его запах. — Что ты рисуешь? — спросил Антиной, кивнув на пергамент. Его голос звучал не как допрос, а как искренний интерес. — Покажешь? Телемах замешкался на секунду, затем медленно повернул к нему рисунок. На пергаменте углём был запечатлён не портрет и не пейзаж, а сложный орнамент — сплетение морских волн, оливковых ветвей и звёзд, встроенных в форму щита. — Я редко показываю, — признался он тихо, следя за реакцией Антиноя. Тот долго и внимательно разглядывал работу, его бровь чуть приподнялась. — Это искусно. Чистая геометрия, но в ней чувствуется… движение. Почему скрываешь? Телемах пожал плечом, отводя взгляд. — Многие думают, что рисование — самое подходящее занятие для омеги. А мне… — он сделал паузу, — мне нравится тренироваться с оружием. — Интересно, — отозвался Антиной. — Не смотри на меня так, — вдруг сказал Телемах, нахмурившись. — Как? — Как будто ты тоже не воспринимаешь это всерьёз. Антиной покачал головой. — Просто… тебе, к счастью, воевать не придётся. — А может, я бы и хотел, — парировал Телемах, и в его глазах вспыхнул знакомый Антиною огонёк. — Защищать Итаку. Вести воинов в бой. — Этим будет заниматься твой альфа, — мягко, но уверенно произнёс Антиной, как бы констатируя непреложный, по его мнению, факт. — Я хочу сам. Антиной вздохнул, подбирая слова. — У тебя… другое предназначение, принц. — Нет у меня никакого «предназначения»! — голос Телемаха дрогнул от внезапной горячности. — Я сам решаю, как мне жить. — Твоя мать воюет? — мягко спросил Антиной, переходя на иной фланг. — Нет, — выдохнул Телемах. — Но она помогает твоему отцу в правлении. В других аспектах — мудростью, советом, дипломатией. Разве нет? — Так что, мне теперь надо быть точной копией своих родителей? — в голосе Телемаха зазвучала горечь. — Я хочу путешествовать. Видеть другие земли. Как делал отец в юности. — Но ты — наследник, — напомнил Антиной ещё тише. Телемах резко вздохнул и сложил руки на груди в явно оборонительном жесте. Он смотрел куда-то в сторону, его юное лицо омрачилось. Тогда Антиной осторожно, почти невесомо, положил свою большую, тёплую ладонь ему на предплечье. Прикосновение было успокаивающим, тяжёлым. — Не злись, — сказал он без укора, а так, будто старался вернуть его из далёких, тревожных мыслей. — Меня всё это ужасно раздражает, — прошептал Телемах, уже больше не сердясь на Антиноя, а делясь с ним давней, затаённой обидой. — Извини. Телемах наконец посмотрел на него, и напряжение в его плечах слегка спало. — Забудь. И я… извини, что навалил на тебя всё это. Ты только приехал. Не должен был слушать мои жалобы. — Не переживай, — Антиной слегка сжал его руку и отпустил. Его улыбка стала мягче, понимающей. — Мне интересно. Всё, что касается тебя. — Хорошо, — кивнул Телемах, и в его улыбке, наконец, снова появилась тень прежней лёгкости. Он помолчал, снова почувствовав, как по коже от прикосновения Антиноя бежит приятное тепло. Чтобы отвлечься, он взял уголь и сделал на краю пергамента несколько лёгких, отвлечённых штрихов. — А почему ты решил приехать сюда учиться? — спросил он, не поднимая глаз. — Статус. Развитие, — ответил Антиной, его голос был ровным, но в нём слышалось спокойное убеждение. Лёгкий, стойкий запах обработанной кожи и сухого, тёплого дерева становился для Телемаха почти осязаемым. — Любишь власть? — уточнил Телемах, наконец взглянув на него. — Может быть, — уголки губ Антиноя дрогнули в усмешке. — Все альфы её любят, разве нет? — Наверное. Но не все в этом признаются. — Ну а что поделать, — Антиной пожал плечами, и движение заставило играть мышцы под тонкой тканью его хитона. — У меня большие амбиции. — Это чувствуется, — прошептал Телемах, и его собственный аромат — лёгкая прохлада морского бриза, смешанная со сладковатым запахом пергамента и угля — стал чуть ярче, откликаясь на интерес. — Что ещё ты чувствуешь? — вопрос прозвучал тихо, с лёгким, явным подвохом. Антиной наклонился чуть ближе, его тёмные глаза прищурились от улыбки. Телемах почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он отвёл взгляд, делая вид, что поправляет складки своего хитона. — А что я должен чувствовать? — Мой интерес, — прямо сказал Антиной, его палец слегка коснулся края пергамента, рядом с рукой Телемаха. — Интерес… значит, — Телемах выдавил из себя, чувствуя, как учащается пульс. — Вообще-то отец сказал держаться от вас, альф, подальше. — Почему? — Антиной приподнял бровь, и в его взгляде заиграла весёлая искорка. — Переживает, что страшные альфы что-то сделают его храброму сыну? — Так и есть, — с лёгким вызовом признал Телемах. — В замке, полном царской стражи, это было бы самоубийством, — усмехнулся Антиной, но его взгляд стал тяжелее, изучающим. — И всё же. — А ты что думаешь? — теперь уже Антиной откинулся на локоть, его поза была расслабленной, но всё его внимание было приковано к юноше. Телемах глубоко вдохнул, пытаясь унять лёгкую дрожь. Запах альфы — тёплый, древесный, мужской — обволакивал его. — Думаю, что мне ничего не грозит. — Это хорошо, — протянул Антиной, и его голос стал низким, бархатистым. — Выглядишь слишком довольным, — парировал Телемах, пытаясь сохранить лёгкость тона. — Я общаюсь с принцем, — Антиной улыбнулся так, что у него заблестели зубы. — Разве это не повод для счастья? — Прямо счастливчик, — фыркнул Телемах, но его собственные губы предательски тянулись в улыбку. — Так и есть, — без тени сомнения согласился Антиной.       И прежде чем Телемах успел что-то ответить, Антиной мягко, но уверенно взял его руку — ту самую, что только что держала уголь. Его пальцы были тёплыми и шершавыми от тренировок. Он поднёс её к своим губам и коснулся губами тыльной стороны ладони, чуть ниже косточек. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он обжёг кожу, как раскалённый воск. Телемах замер. Мир сузился до этого прикосновения, до смешивающихся ароматов — своего собственного, лёгкого и свежего, и его — густого, пряного, захватывающего дух. Он почувствовал, как земля под ним словно поплыла, а сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно по всему саду. Он не мог пошевелиться, не мог отвести руку, мог только смотреть на склонённую тёмную голову Антиноя и чувствовать, как его захлёстывает волна чистого, ослепляющего чувства.       Их уединение разрезал чёткий, спокойный голос. — Телемах, идём. Оба вздрогнули. В арке, ведущей из сада, стоял Одиссей. Он не выглядел гневным, но его осанка была прямой, а взгляд, скользнувший с сына на Антиноя, был ясным и непроницаемым, как поверхность озера в безветрие. В этом взгляде читалось не столько неодобрение, сколько настороженная оценка. Телемах инстинктивно отодвинулся от Антиноя, словно между ними и вправду было что-то предосудительное, а не просто разговор. Рука, которую только что целовали, слегка дрожала. — Я тут рисую, пап, — попытался он мягко возразить, голос звучал чуть выше обычного. Сбоку раздался едва слышный, низкий звук — Антиной тихо усмехнулся про себя. Он поднялся с травы с лёгкой, почти небрежной грацией воина, неспешно отряхнул с колен несуществующие травинки. — Я, пожалуй, пойду. Не буду мешать. До ужина, принц, — сказал он, кивнув Телемаху. Его взгляд, встретившись с царским, был вежливо нейтральным, но в самой этой нейтральности чувствовалась сталь.       Телемах молча смотрел, как высокая фигура удаляется по садовой тропинке. Он физически ощущал, как тот густой, древесно-кожаный аромат, что только что обволакивал его, рассеивается, замещаясь запахом оливы и нагретой земли. В груди оставалось странное, щемящее чувство потери. Подойдя к отцу, он приготовился к разговору. — И что это было? — спросил Одиссей без предисловий. Его голос был тихим, для них двоих. — Я рисовал в саду. Антиной заплутал в коридорах и вышел сюда. Решил составить компанию, — объяснил Телемах, стараясь говорить ровно. — Что он хотел? — Ничего особенного. Мы просто… общались. Говорили о замке, об учёбе. Одиссей смотрел на него, и в его мудрых, уставших глазах читалась не злость, а глубокая, знакомая сыну озабоченность. Он молчал, будто взвешивая каждое слово. — Хорошо, — наконец произнёс он. Это не было одобрением. Это была констатация — «я услышал». — Не переживай так, — мягко сказал Телемах, касаясь отцовской руки. — Я же не ребёнок. Одиссей вздохнул, и напряжение в его плечах слегка спало. Он положил руку на голову сына, затем наклонился и поцеловал его в лоб. В этом жесте была вся невысказанная тревога и вся безмерная любовь. — У меня слишком прекрасный сын, — прошептал он, погладив его по волосам. — Как тут не переживать. Телемах улыбнулся, ощущая знакомую, прочную безопасность этого прикосновения. — Думаю, в случае чего, Афина мне поможет. Она же учила меня не только сражаться, но и… распознавать людей. Одиссей отступил на шаг, держа его за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза. — Богиня мудрости — сильная покровительница. Но помни, сын, что даже мудрейшим из нас иногда застилает глаза то, что находится слишком близко к сердцу. Будь осторожен. Не с оружием в руках — с ним ты справишься. Будь осторожен здесь. — Он легонько ткнул пальцем в грудь Телемаха, туда, где билось сердце. Потом обнял его ещё раз, быстро и крепко, и, отпустив, повернулся к выходу. — Идём. Мама ждёт. И… — он бросил последний взгляд на пустующую тропинку, — постарайся не рисовать в одиночестве в столь отдалённых уголках сада. Телемах кивнул, подбирая свои рисунки. Он шёл за отцом, чувствуя странную смесь: прохладную тень родительской заботы и всё ещё живое, тёплое эхо от прикосновения чужих губ на своей руке. Путь вперёд, казалось, разделился на две тропы, и ему только предстояло выбрать, по какой ступить. Но сегодняшняя глава его жизни, начавшаяся с трепета ожидания и наполненная ароматом моря, кожи и тайных взглядов, была закончена. Осталось лишь лёгкое, сладкое беспокойство и предвкушение ужина.