You're always my husband and I've been waiting

      Антиной нашёл Эвримаха в одной из арочных галерей — тот полулежал на каменной скамье, лениво подбрасывая в воздух маленький кинжал и ловя его за рукоять. — Привет, путник, — лениво бросил Эвримах, не глядя. — Пора на ужин? — Нет, — Антиной опустился рядом, растянув ноги. В углу его рта играла довольная, хитрая улыбка. — Я искал тебя. Хотел поделиться новостями. Эвримах наконец перестал жонглировать и повернул голову, заинтригованный тоном. — Какими ещё новостями? Неужто о нашем милом принце? — Именно о нём, — Антиной наклонился ближе, понизив голос до конфиденциального шепота, хотя вокруг никого не было. — Мы пересеклись сегодня в саду, принц рисовал. И был очень милым и смущенным. Думаю, он очень заинтересован мной. — Ты времени зря не теряешь, — Эвримах присвистнул, впечатлённый. В его глазах промелькнуло уважение, смешанное с привычной долей скепсиса. — Но, друг мой, дальше-то что? Думаешь, тебе всерьёз позволят с ним быть? При всём… взаимном интересе? — Надеюсь, — просто сказал Антиной. — Его отец, — напомнил Эвримах, кивнув в сторону тронного зала, — кажется, довольно строгим в этих вопросах. Опекает его, как дракон золото. Антиной хмыкнул. — А принц, должен тебе сказать, чертовски упрям. У него свой ум. — Неужели? — Эвримах усмехнулся, явно не веря. — Милый омежка, который рисует цветочки в саду? — Ага, — глаза Антиноя заблестели. — Этот «милый омежка» заявил мне сегодня, что хочет воевать. Самостоятельно. Защищать Итаку. Эвримаха это повеселило. Он закинул голову назад и тихо рассмеялся. — Воевать? Как прелестно. Антиной тоже усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки. Была странная нежность. — Ну ладно, не смейся над омежкой, — сказал он, и его голос смягчился. Он провёл ладонью по своему бедру, словно представляя что-то. — Дай ему волю… он на мне наскачется по всем фронтам. И повоюет так, что мало не покажется. Эвримах перестал смеяться, изучающе глядя на товарища. В пусть и пошлых словах Антиноя он уловил не просто увлечение, а что-то более серьёзное. — Ох, — протянул он наконец. — Так ты и сам-то уже попал, да? Антиной лишь ухмыльнулся в ответ, не отрицая. Ответом было молчание, более красноречивое, чем любые слова. ---       Вечерний ужин в главном зале проходил под знаком тихого напряжения, невидимого для большинства, но остро ощутимого для двоих. Телемах сидел на своём месте, стараясь казаться погружённым в беседу с матерью о новых фресках в восточном крыле. Но всё его существо было натянуто, как тетива.       Он чувствовал взгляд. Тяжёлый, тёплый, намеренный. Не нужно было поворачиваться, чтобы знать, откуда он исходит — с дальнего стола, где разместились ученики. Сначала Телемах сопротивлялся, сосредоточенно разглядывая узор на своей глиняной тарелке. Потом, под предлогом того, что потянулся за оливкой, он позволил взгляду скользнуть в ту сторону. Их глаза встретились. Антиной не отводил взгляда. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, одна рука лежала на столе рядом с чашей. Он не улыбался открыто — это было бы слишком явно. Но в его глазах, в едва заметном наклоне головы читался тихий, интимный вопрос: «Помнишь?»       Телемах почувствовал, как тепло разливается по его щекам. Он быстро опустил глаза, сделав вид, что заинтересовался виноградом в своей чаше. Но через пару минут, будто против его воли, его взгляд снова сам нашел Антиноя. На этот раз тот как раз подносил чашу к губам, и его взгляд поверх края сосуда был пристальным, оценивающим. Он медленно моргнул, и это было похоже на одобрение, на секретный знак.       Так продолжалось весь ужин. Краткие, словно украденные, переглядывания, длившиеся не дольше удара сердца, но от которых у Телемаха перехватывало дыхание. Один раз, когда он не удержался и задержал взгляд чуть дольше, Антиной едва заметно, только для него одного, подмигнул. Это был тот же дерзкий, быстрый жест, что и утром на тренировке, и от него по спине у Телемаха побежали знакомые мурашки.       Одиссей, восседая во главе стола, казался полностью погруженным в обсуждение предстоящего ремонта портовых укреплений со своим советником. Он кивал, задавал вопросы, его лицо выражало спокойную сосредоточенность. Лишь иногда, в моменты общей паузы или смены блюд, его взгляд, привыкший охватывать всю залу одним беглым, оценивающим скольжением, мягко останавливался на сыне. Он видел, как тот внезапно задумывается, глядя в пространство, и как легкий, невольный румянец окрашивает его скулы. Видел, как пальцы Телемаха теребят край скатерти — старая, детская привычка, когда он был взволнован. Затем взгляд царя, ничего не выражая, плавно переходил к дальнему столу, к группе учеников. Его лицо оставалось невозмутимым, отеческим, слегка усталым после долгого дня. Лишь в глубине его глаз, тех глаз, что читали намерения врагов и узоры звёзд, можно было уловить легчайшую тень размышления. Не подозрения, а скорее глубокой, молчаливой осведомленности. Он видел, как его мальчик взрослеет, как ветер нового интереса колышет его спокойствие. И мудрый правитель, знавший, что нельзя остановить прилив, а можно лишь подготовить корабль, делал в уме свои заметки, не спеша, не выдавая своих мыслей ни единым жестом. Он просто был рядом, как скала, о которую пока лишь плескались первые, робкие волны. ---       После ужина, когда свечи в его покоях были задуты, а лунный свет серебрил мозаичный пол, Телемах лежал на ложе, уставившись в узор из теней на потолке. Тишина вокруг была густой, но внутри него звучал целый мир — мир, сотканный из одного имени. Он закрыл глаза, и перед ним всплыл образ: не сегодняшний ужин с переглядками, а сад. Тёплые пальцы Антиноя, обхватывающие его руку. Губы, такие лёгкие и такие жгучие на коже. Телемах перевернулся на бок, прижав ладонь к той самой точке на тыльной стороне руки. Ему почти казалось, что он чувствует отпечаток того поцелуя до сих пор — призрачный и настойчивый.       Он фантазировал. Не о чём-то дерзком или запретном, а о простом. О том, как завтра они снова окажутся рядом. Как Антиной, проходя мимо, не просто подмигнёт, а наклонится и что-то шепнёт на ухо. Шепот, который будет только для него, шепот, от которого по спине побегут мурашки, а сердце забьётся в бешеном ритме. Он представлял их разговор не в саду, а где-нибудь на пустынной вечерней галерее, где свет факелов играет на резких чертах лица Антиноя. Представлял, как тот смеётся — не хищно, а открыто, — и как этот смех заполняет всё пространство между ними, стирая всякое расстояние. Он фантазировал о том, как их руки снова соприкоснутся, но уже не случайно, а намеренно, пальцы сплетутся, и Антиной скажет что-то вроде: «Вот видишь, принц, а ты боялся», — и его голос будет звучать так близко, так низко…       Телемах уткнулся лицом в подушку, чтобы заглушить глупую, счастливую улыбку, которая никак не сходила с его губ. Он фантазировал о запахе — о том густом, древесно-кожаном шлейфе, который теперь казался ему самым волнующим ароматом на свете. О том, как однажды, может быть, этот запах будет окружать его постоянно, будет на подушке рядом, на одежде… Он был юн, наивен и пьян от первого, острого чувства. Его фантазии были светлыми, смутными и бесконечно сладкими. В них не было ни тревоги отца, ни холодного расчёта, ни мыслей о династиях. Было только «он» и это тёплое, щемящее ожидание следующей встречи.       Которая не заставила себя долго ждать. Телемах вздрогнул от внезапного, но тихого стука в дверь. Сердце ёкнуло. Родители? Нет, они бы постучали иначе да и уже приходили пожелать добрых сно. И тогда, тонкой, неопровержимой струйкой, сквозь щель под дверью до него донеслось — желанное. Тот самый густой аромат кожи, смешанный с прохладой ночи. Он сорвался с ложа и подбежал, накинув на плечи легкую накидку. Сердце колотилось в горле. Открыв дверь, он замер.       Перед ним, залитый лунным светом из окна напротив, стоял Антиной. В руках он держал небольшой, но удивительно нежный букет — несколько белых асфоделий и веточку цветущего мирта. — Здравствуй, мой принц. Это тебе, — его голос был тише обычного, бархатистым в тишине ночного коридора. Телемах зарделся так, что, казалось, щёки осветят весь мрак. Он инстинктивно осмотрелся — пусто. — Боги, Антиной… Решил по-настоящему за мной поухаживать? — прошептал он, уже отступая и торопливо жестом приглашая альфу внутрь. Тот переступил порог, и комната внезапно наполнилась его присутствием, его запахом, стала уютнее. — Я думал, это уже очевидно, — улыбнулся Антиной, мягко закрывая за собой дверь. — В нашем же саду нарвал? — шутливо спросил Телемах, пряча смущённую улыбку, пока брал букет. Его пальцы слегка дрожали. — Обижаешь, — с наигранной серьезностью покачал головой Антиной. — Я их специально в горах сегодня искал. Меж скал и пропастей. Телемах фыркнул, и смешок вырвался у него легкий, счастливый. Он нашел небольшую глиняную вазу у ложа и поставил в неё цветы. Пространство между ними стало теплеть. — Миленько у тебя, — осмотрелся Антиной. Его взгляд скользнул по свиткам на столе, по наброскам на пергаменте, по резному деревянному кораблику на полке — детской игрушке. — Мне тоже нравится, — тихо сказал Телемах. Он не стал говорить главного: о том, как правильно, как будто так и должно быть, чувствуется запах Антиноя среди его собственных вещей. — Мм… может, фрукты? — спросил он, чтобы разрядить натянувшуюся тишину, и сел на край широкого ложа, подвинув к себе блюдо с фруктами. Антиной прислонился к столу, взял несколько ягод винограда. — У нас лучшее вино, так что и виноград хороший, —заметил с улыбкой Телемах. — Вино я уже оценил, — подтвердил Антиной. — Расскажи мне о себе ещё, — попросил он, его глаза в полумраке блестели с любопытством. — Чем ты ещё увлечён? — Мне нравится стрелять из лука, — признался Телемах, оживляясь. — И вырезать по дереву. У меня есть нож, отец подарил. Получаются… птицы, в основном. — Ого. Разносторонние интересы, — в голосе Антиноя прозвучало уважение. — Просто… хочется всё уметь, — сказал Телемах, смущённо пожимая плечами. — Всё знать. — Ты же знаешь, что это невозможно? — мягко спросил Антиной. — Да, — вздохнул Телемах, и его взгляд стал мечтательным. — Но я всё равно к этому стремлюсь. Антиной молча смотрел на него несколько долгих секунд. Лунный свет выхватывал из полумрака его черты, делая их резче и в то же время мягче. — Я тобой очарован, — произнёс он наконец, и слова прозвучали не как легкий комплимент, а как неоспоримый факт. Телемах почувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Он не смог сдержать широкой, сияющей улыбки. — Прямо так? — прошептал он, почти не веря. — Так и есть, — подтвердил Антиной. Он оттолкнулся от стола, сделав шаг вперёд, а затем шаг назад, к двери, будто силой отрывая себя от места. — Но мне пора. Уже поздно.       Он подошёл к ложу, где сидел Телемах, и снова, как днём в саду, взял его руку. На этот раз его прикосновение было ещё медленнее, ещё осознаннее. Он поднёс ладонь к своим губам и оставил на ней поцелуй — не на тыльной стороне, а на самой чувствительной внутренней, в центре, где пульсировал кровоток. Поцелуй был тёплым, влажным и полным обещания. — Доброй ночи, мой принц, — прошептал он, и его дыхание коснулось кожи Телемаха. Затем он отпустил руку, повернулся и вышел, бесшумно закрыв дверь.       Телемах остался сидеть на краю ложа, сжав в кулак ту ладонь, что всё ещё горела. Он смотрел на дверь, потом на белые асфоделии в вазе, символы не только загробного мира, но и невинности и вечной памяти. Аромат Антиноя ещё висел в воздухе, смешиваясь с легким запахом цветов. Он медленно лёг, прижав поцелованную ладонь к губам, и закрыл глаза. Сон теперь был не нужен. Реальность оказалась прекраснее любой фантазии.       Для Антиноя возвращение в свою комнату в гостевом крыле было не отступлением, а тактической перегруппировкой сил. Он шел по прохладным, темным коридорам, и на его губах все еще играла улыбка. Этот визит, этот дерзкий, почти безрассудный шаг был продиктован не импульсом, а расчетом, смешанным с подлинным, все более жгучим интересом.       Обладание. Именно это слово грелось в глубине его души. Телемах не был очередной легкой победой, милой омежкой, которую можно покорить парой уверенных взглядов. Он был сложной, ценной территорией. Его упрямство, его наивные мечты о подвигах — все это не раздражало, а очаровывало. Антиной хотел не просто обладать им физически, хотя это желание было сильным. Он хотел обладать его доверием, его вниманием, его улыбкой, направленной только на него. Хотел быть тем, к кому этот гордый принц повернется за советом, защитой, близостью.       Визит с цветами был продуманной провокацией, проверкой границ. И реакция Телемаха — смущенная, радостная, принимающая — говорила о многом. Цепь, брошенная утром в саду, зацепилась. Теперь нужно было аккуратно подтягивать ее к себе, не порвав. Сопротивление Одиссея было ожидаемым препятствием, но препятствием преодолимым. Упрямство самого принца было скорее союзником, чем врагом. В груди, под слоем уверенности, плескалось новое, непривычное чувство — нетерпеливое ожидание. Ему хотелось ускорить время, чтобы видеть его каждый день, слышать его голос, чувствовать, как тот редкий, чистый аромат моря и бумаги смешивается с его собственным. Это было не просто желание, это было намерение. Намерение стать частью его мира и сделать его частью своего. Закрыв за собой дверь своей спальни, Антиной вдохнул. В воздухе все еще стоял тонкий запах пыли с улицы. Но в его памяти был ярче другой — смесь ночных цветов, морского бриза и того легкого, влюбленного волнения, что исходило от принца. Игра началась по-настоящему. И он не намерен был проигрывать.