Тот, кто всегда рядом

      Темнота отступала медленно, неохотно, словно не хотела отпускать.       Первым пришёл запах. Сандал. Слабый, едва уловимый, он пробивался откуда-то с края сознания. Я потянулся к нему, ещё не проснувшись, ещё не понимая, что делаю. Тело узнавало его раньше разума. Рядом с этим запахом было безопасно и спокойно.       Потом пришло ощущение мягкой постели. Непривычно мягкой. Не той, к которой я привык дома: жёсткий матрас, сбитое одеяло, вечно влажная от пота наволочка. Здесь ткань под щекой была прохладной, гладкой и приятной. Одеяло тяжёлым, но не давящим. Запах здесь был гуще. Сандал пропитал подушку насквозь, впитался в простыни, обволакивал со всех сторон. Так пахнет не гостевая комната, где редко кто спит. Так пахнет место, где проводят каждую ночь.       Я открыл глаза.       Я огляделся и понял, что нахожусь в незнакомой комнате. Стены были тёмными, а плотные шторы не пропускали свет. У дальней стены стоял книжный шкаф, у окна низкий столик и пустое кресло. На стуле у стены висел тёмный пиджак. Тот самый, которым меня укрывали. На столике у изголовья лежала раскрытая книга и стояла кружка, из которой явно недавно пили. Всё было строгим, выверенным, чужим и в то же время невыносимо личным. Каждая вещь здесь носила отпечаток хозяина. Его запах. Его присутствие.       Это была его спальня. Не гостевая комната, не диван в гостиной. Его личное пространство, в которое он пустил меня и от этого осознания внутри что-то странно сжалось. Не страх, а скорее удивление, смешанное с непонятным теплом.       Я резко сел, и движение сразу отозвалось болью в плече и рёбрах, но я почти не обратил на это внимания. Комната была чужой и в то же время слишком его.       Сердце провалилось куда-то вниз, когда я осознал, что его здесь не было. Запах сандала почти исчез. Остались только слабые следы на подушке и одеяле, бледная тень, которую я втягивал ноздрями, пытаясь ухватить хоть что-то. Но его самого здесь не было.       Он ушёл. Оставил меня здесь одного.       Паника накрыла мгновенно. Сердце заколотилось где-то в горле, а железа на шее вспыхнула острой, пульсирующей болью, и по телу разлился жар. Я попытался успокоиться, взять дыхание под контроль, но ничего не выходило. Воздух застревал в горле, а феромоны выплёскивались из меня хаотично, неконтролируемо. Мой запах, обычно сладковатый и молочный, стал резким, кислым, почти удушающим. Я чувствовал его сам и ничего не мог с этим сделать. Раньше я хотя бы немного мог подавлять выбросы, но сейчас контроль совсем не выходил. Стресс и страх окончательно сломали всё, что держало меня в узде.       И страх был не перед этим человеком, а страх был потерять его.       Я должен был встать. Должен был найти его. Убедиться, что он не ушёл, что он всё ещё здесь.       Я рванулся с кровати, но ноги коснулись пола и тут же подкосились. Мышцы, ещё секунду назад казавшиеся просто ватными, отказали полностью. Я рухнул вниз, не успев даже выставить руки. Первым о деревянный пол ударилось плечо, потом бок, а следом и голова, и в висках взорвалась острая, ослепляющая боль. Перед глазами всё потемнело, и я потерялся в этой сплошной, густой черноте на несколько бесконечных секунд.       Боль была везде. Плечо горело, рёбра ныли, а затылок пульсировал так, что тошнота подкатила к горлу. Я лежал, распластавшись на полу, и не мог пошевелиться. Даже дышать было больно. Всё тело превратилось в один сплошной синяк, и каждый удар сердца отдавался новой вспышкой где-то в костях.       Где-то за дверью послышались шаги. Быстрые. Твёрдые.       Запах сандала стал сильнее. Он ударил в ноздри раньше, чем открылась дверь, и я почувствовал облегчение прежде, чем успел его увидеть. Просто потому, что запах стал ближе. Просто потому, что он возвращался. И от этого облегчения стало страшно уже мне самому. Когда я успел так привязаться? Когда его присутствие стало необходимым, как воздух?       Я вспомнил, как вцепился в него там, в своей комнате, когда он поймал меня у самого пола. Как не мог разжать пальцев. Как потерял сознание у него на плече, окружённый запахом сандала. Я уже тогда знал, что пропал. Но сейчас, лёжа на полу в чужой спальне, я просто хотел, чтобы он был рядом. Всё остальное казалось неважным. Без него становилось страшно, а с ним я мог дышать. Почему — я не хотел думать.       Дверь открылась. Хибари переступил порог и я втянул воздух, что мои лёгкие сразу же заполнились его запахом. Он был здесь. Он не ушёл. Он пришёл. И тело обмякло, вжалось в пол, перестав бороться. Из глаз сами собой потекли слёзы, но не от боли, а от облегчения.       Его взгляд скользнул по пустой кровати, по сбитому одеялу, по мне на полу и задержался. Он словно замер на секунду, заметив, что воздух пропитан моим запахом. На мгновение в его глазах что-то дрогнуло. Он посмотрел на мои пальцы, вцепившиеся в край половицы так, словно я боялся, что пол уйдёт из-под меня, и ничего не сказал. Только лицо стало чуть жёстче.       — Твои феромоны, — произнёс он ровно. — Ты их не контролируешь.       Это был не вопрос, а констатация. Затем он добавил всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом:       — Ты вообще плохо понимаешь, что с тобой происходит.       Я попытался ответить, но из горла вырвался только сдавленный всхлип. Тело трясло, я хотел подняться, но не мог даже пошевелиться.       Хибари подошёл ближе и его запах окутал меня. Железа сразу же на шее отозвалась горячей, сладкой пульсацией. Он наклонился и подхватил меня с пола. В этот момент, руки дёрнулись сами и я обвил его шею. Вцепившись изо всех сил, я прижался лицом к его плечу и замер, дрожа всем телом. Я не мог разжать пальцев, не мог отпустить. Каждая клетка кричала: держи-держи его и не дай ему уйти снова.       Он замер на секунду, затем выпрямился, держа меня на руках, и я почувствовал, как его ладонь легла мне на спину.       Я заметил, как его взгляд скользнул по моему плечу, по алым пятнам, проступившим сквозь бинты.       — Твои раны открылись, — произнёс он. — Нужно сменить бинты.       Я не шевельнулся, только вцепился крепче.       — Отпусти, — сказал он ровно. — Я не смогу обработать раны, если ты висишь на мне.       Я замотал головой, всё ещё прижимаясь лицом к его плечу. Отпустить значило дать ему возможность уйти, а я не мог этого допустить. Не сейчас. Не после того, как проснулся один.       — Я не уйду, — произнёс он. — Но тебе нужно лечь.       Я не верил, и пальцы только сильнее сжались на его рубашке. Он выдохнул — коротко, почти неслышно — и опустился на край кровати, усаживая меня рядом с собой. Мои руки всё ещё обвивали его шею.       — Я здесь, — сказал он. — И я останусь. Но раны нужно обработать. Отпусти.       Я слышал его слова, и где-то глубоко внутри понимал, что он прав. Но тело отказывалось подчиняться. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я заставил себя разжать пальцы. Медленно, неохотно, один за другим. Руки упали на колени, и я остался сидеть на краю кровати, дрожа и глядя в пол. Мне казалось, что стоит мне отвести взгляд и он исчезнет.       Он не исчез. Он достал аптечку и начал разматывать бинты. Теперь, когда я его не держал, его движения стали быстрее, точнее. Я чувствовал, как его пальцы касаются моей кожи: сначала на плече, потом на локте, потом на рёбрах. Ссадины саднили, ушибы ныли, но его прикосновения странным образом успокаивали.       — Где я? — прошептал я.       — В безопасности, — ответил он. — Этого достаточно.       Он не сказал «в моей спальне», но я уже знал.       Я помолчал. В голове всплывали обрывки вчерашнего дня. Отец. Кровь. Шаги. Тишина. Я не знал, что случилось после того, как я потерял сознание. Знал только, что Хибари был там. И что отца больше нет в моей комнате.       — Мой отец, — прошептал я. — Что с ним?       Хибари помолчал, продолжая перевязку, а затем ответил ровно, без эмоций:       — Единственное, что тебе нужно знать: теперь тебя никто не побеспокоит.       Я замер. Он не сказал, жив ли отец. Не сказал, что с ним случилось. Но в его голосе была уверенность. Та самая, с которой он говорил всё остальное. И почему-то этого оказалось достаточно. Потому что я ему верил. Я не стал спрашивать дальше. Только холод где-то в животе и это был не страх, не облегчение, а что-то между ними медленно угасало, сменяясь тихим, ещё не до конца осознанным покоем.       Он закончил с бинтами и убрал аптечку. Его руки исчезли и меня снова накрыло паникой. Я не хотел оставаться один, не хотел, чтобы он уходил. Я тут же потянулся к нему, схватил за рубашку, придвинулся ближе.       Он не стал ждать, пока я снова вцеплюсь в него, а просто лёг рядом. Но мне было мало просто лежать. Я прижался теснее, зарылся лицом в изгиб его шеи, туда, где запах был гуще всего и вдохнул.       Его феромоны стали гуще, насыщеннее и тяжелее. Словно само его тело откликнулось на моё присутствие и выпустило больше феромонов, не случайно, а целенаправленно, чтобы успокоить меня. Запах обволок меня плотнее, чем одеяло, проник в каждую клетку, и я почувствовал, как мой собственный хаотичный запах начинает выравниваться, подстраиваясь под его ритм. Феромоны замедлились, паника отступила. Я всё ещё дрожал, но уже не от страха, а от усталости.       Лёжа вот так рядом с Хибари я и не заметил, как уснул снова.       Проснулся я от того, что Хибари пошевелился. Его рука, лежавшая на моей спине, исчезла, а плечо под моей щекой напряглось. Он приподнялся, осторожно, почти неслышно, и в этот момент я понял: он встаёт. Уходит.       Я распахнул глаза и вцепился в него раньше, чем разум успел сформулировать мысль. Пальцы сжались на его рубашке, я прижался крепче и вдавился лицом в его плечо. — Куда? — выдохнул я.       Он замер. На секунду в его глазах что-то дрогнуло. Он посмотрел на мои пальцы, вцепившиеся в его рубашку так, словно я боялся, что он исчезнет, и ничего не сказал. Только взгляд стал на мгновение тяжелее.       — В ванную, — произнёс он ровно. — Я сейчас вернусь.       — Нет, — я не разжимал пальцев. — Нет, не уходите.       — Это ненадолго.       — Нет.       Я сам слышал, как по-детски это звучит, но страх был сильнее гордости. Стоило ему отойти, стоило исчезнуть из поля зрения, и я снова останусь один в этой чужой комнате, пропитанной его запахом и паника накроет с головой. Я не мог этого допустить. Не сейчас.       Он выдохнул коротко, почти неслышно. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице. Слишком долго. Словно мои слова значили для него больше, чем должны были. А потом перевернулся и одним текучим движением оказался надо мной. Его руки упёрлись в матрас по обе стороны от моих плеч, и я оказался запертым между его телом и кроватью. Его запах стал тяжелее, гуще, я чувствовал его всем телом. И чувствовал кое-что ещё, то самое напряжение, которое никуда не делось и которое упиралось мне в бедро, делая его близость ещё более ошеломляющей.       Его лицо было совсем близко, тёмные глаза смотрели на меня пристально, не мигая. А потом его пальцы коснулись моей шеи, там, где пульсировала железа. Он провёл по ней медленно, очерчивая контур, и я вздрогнул, чувствуя, как по телу разливается горячая волна.       Он наклонился ниже, и его губы коснулись моей щеки. Не нежно, но и не грубо. Короткий, сухой, собственнический поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание.       — Наоми, — произнёс он.       И замолчал. На несколько секунд в комнате повисла тишина, только его палец всё ещё лежал на моей железе.       — Я альфа, — сказал он наконец. Без угрозы, без извинения. Просто как факт. — А ты омега. Ты знаешь, что это значит?       Он не ждал ответа. По тому, как он смотрел на меня, внимательно, изучающе, я понял, что ответ ему не нужен. Он уже знал.       — Это значит, что я реагирую на твой запах, — продолжил он ровно. — Особенно сейчас, когда у тебя течка. Твои феромоны сводят меня с ума, а ты даже не замечаешь этого. Трёшься об меня, не отпускаешь, делаешь всё, чтобы спровоцировать, даже не осознавая.       Он чуть приподнял моё лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Я держу себя в руках только потому, что ты ранен. Поэтому, если ты сейчас не уберёшь руки, я могу не сдержаться.       Я перестал дышать. Его слова были простыми, жёсткими, лишёнными эмоций, но именно от этого они били сильнее. Он не угрожал. Он предупреждал. И по тому, как он говорил, спокойно, медленно, я чувствовал, что он догадывается. Догадывается, что я плохо разбираюсь в физиологии альф и омег.       Мои пальцы медленно, неохотно разжались.       Он выждал секунду, глядя мне в глаза, а затем отстранился. Матрас качнулся под его весом, и шаги мягкие, уверенные, удалились в сторону ванной. Дверь закрылась с тихим щелчком.       Я остался один.       Воздух в комнате всё ещё был пропитан нашими запахами, но без него он казался пустым. Я лежал, глядя в потолок, и пытался выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Его слова всё ещё звучали в ушах, но постепенно их сменяла обида.       Он ушёл. Он всё равно ушёл, несмотря на то, что я просил его остаться. Я понимал, что это глупо, понимал, что ему действительно нужно было в ванную, но внутри всё равно скребло чувство, похожее на детскую, беспомощную обиду.       Я натянул одеяло до самого подбородка, закутался в него, запутавшись в складках, и уставился в стену. Прошла минута. Другая. Пять. Десять. Его не было. Я снова начал нервничать, но в то же время где-то глубоко внутри понимал, что он вернётся. Потому что он обещал. Потому что он никогда не говорил того, чего не мог выполнить.       Прошло около двадцати минут, прежде чем дверь ванной наконец открылась.       Хибари стоял в дверном проёме. От него пахло водой, мылом и всё тем же сандалом. Он молча подошёл к кровати. Я не повернулся. Натянул одеяло на голову, закутался в него целиком и замер. Пусть видит. Пусть знает, что я всё ещё обижен.       Он остановился. Тишина. Потом я услышал, как он вздохнул, коротко, почти неслышно, а затем матрас прогнулся под его весом. Он лёг рядом и его руки обхватили меня поперёк спины прямо через одеяло. Он притянул меня к себе вместе с этим коконом, в который я замотался, и я оказался прижатым к его груди, уткнувшись лицом в его плечо сквозь ткань. Сандал и сталь просочились даже через одеяло. Тёплые, обволакивающие.       — Вы долго, — произнёс я глухо, всё ещё из-под одеяла.       — Я принимал душ, — ответил он ровно. — Это заняло время.       — Двадцать минут? — я всё ещё обижался. — Я ждал.       Он ничего не ответил, но его рука сжалась чуть крепче, прижимая меня к себе. И этого оказалось достаточно. Я выдохнул и с этим выдохом ушла часть обиды. Осталась только усталость и тихое, почти, незаметное тепло где-то в груди.       Я лежал, прижатый к нему и слушал, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, размеренно. Его рука лежала на моей спине и тепло проникало сквозь одеяло, сквозь рубашку, сквозь кожу. Его феромоны обволакивали меня, и я чувствовал, как по телу разливается знакомое, уже привычное спокойствие. Не сразу. Не резко. Постепенно, по капле, как вода, заполняющая пустой сосуд.       — Спи, — произнёс он негромко.       Я не ответил. Просто закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Мышцы, которые я даже не замечал напряжёнными, начали отпускать. Пальцы, всё ещё сжимавшие край одеяла, разжались. Дыхание выровнялось, подстроилось под ритм его сердца. Мысли, до этого крутившиеся в голове, замедлились, стали тише, мягче. Где-то на границе сна и яви я ещё чувствовал его запах, его тепло, его руку на своей спине. А потом даже это растворилось, уступив место чему-то глубокому, тихому и долгожданному.       И это была самая спокойная темнота за долгое время.