Тот, кто всегда рядом

      Я проснулся от прикосновения. Не от звука, не от света, а от чужих пальцев на своей коже. Они скользили по плечу медленно, ощупывая каждый сантиметр, и в этом движении жила странная, давящая уверенность, от которой хотелось замереть и не дышать.       Воздух был густо замешан на травах и спирте. Прохладная влажная мазь ложилась на кожу, пальцы втирали её размеренными кругами, и с каждым кругом плечо начинало теплеть, будто внутри разгорался крошечный уголёк. Я лежал, боясь пошевелиться, и не мог понять, что именно пугает меня больше: то, что он это делает, или то, что моё тело отзывается так жадно, так безотказно.       Хибари сидел на краю кровати, склонившись над моим плечом, и его пальцы не просто наносили мазь. Они изучали. Проходились по контуру раны, задерживались на припухлости, очерчивали края ссадины с осторожностью, в которой не было и тени нерешительности, только власть. Только право трогать мою кожу в любое время, когда он пожелает. От этого осознания внутри всё переворачивалось, но не от страха. От чего-то другого: от чувства, что я нужен, что обо мне заботятся, что я под защитой.       Я перестал дышать, когда его пальцы двинулись ниже, к локтю, к предплечью. Он взял мою ладонь в свою, перевернул её и провёл большим пальцем по запястью, прямо там, где бился пульс, который становился всё быстрее, гулко отсчитывая моё смятение. Он не проверял моё состояние. Он знал, что пульс частит, и слушал его, как слушают музыку, которую сами же и создали. Потом так же спокойно вернулся к плечу и продолжил наносить мазь, медленно и тщательно, с абсолютным знанием того, что он может это делать.       Внутри разгорался жар. Медленный, тягучий, совсем не связанный с болью. Он поднимался откуда-то из живота и растекался по телу, смешиваясь с запахом сандала, который пропитывал подушку, одеяло, сам воздух. Этот запах стал моим якорем и моим проклятием. Я чувствовал, как каждая клетка оживает под его пальцами, как тело тянется к нему, и это было странно, непривычно и одновременно так естественно, что я не мог представить, как жил без этого раньше.       Я попытался подавить ощущение, сжать бёдра, замедлить дыхание, думать о чём угодно, кроме его пальцев на моей коже. Но тело не слушалось. Оно реагировало на него, на Хибари, на его прикосновения, на само его присутствие остро, жадно, бесконтрольно. Я чувствовал, как краснею, как горят кончики ушей, как сердце колотится где-то в горле. Мне было стыдно. Мне было приятно. И от этого становилось только жарче.       А потом его пальцы коснулись моей ноги. Лодыжка, где был старый ушиб. Кожа там пожелтела и синяк почти сошёл, но его рука всё равно скользнула по косточке. Он взял мою ступню, приподнял её и провёл ладонью по голени снизу вверх, медленно и тщательно. Его пальцы чуть сжались, ощупывая мышцы не столько для проверки, сколько утверждая безмолвное «это тоже моё». И от этого простого, хозяйского жеста у меня перехватило дыхание.       Я вздрогнул. Не от боли. От тепла, которое хлынуло по позвоночнику, сжало горло и скрутилось тугим узлом внизу живота. Феромоны вырвались наружу раньше, чем я успел их сдержать: сладкие, густые, предательские. Они заполнили комнату, смешались с сандалом, и я понял, что пропал. Он почувствовал это. Я знал, что почувствовал. От него не могло укрыться то, как изменился воздух.       Он остановился. Его ладонь замерла на моей голени. Он поднял голову и встретился со мной взглядом. В его лице не было ни удивления, ни смущения, только спокойное, тёмное удовлетворение. Он знал, что я не сплю. Знал с самого начала. И ждал.       — Ты не контролируешь свои феромоны.       Я сглотнул. Он не спрашивал, а констатировал, и от этого делалось только стыднее. Я попытался втянуть феромоны обратно, инстинктивно спрятать их, как всегда делал, когда боялся. Но они не слушались. Только сильнее заметались, смешиваясь с сандалом, предательски выдавая меня с головой.       — Ты пытаешься подавить запах. Прекрати. Становится только хуже.       Он убрал руку с моей голени медленно, почти неохотно, затем выпрямился и сел ровнее, глядя на меня сверху вниз. Я думал, он сейчас отстранится, но вместо этого его пальцы потянулись к моей шее, туда, где край бинта выглядывал из-под ворота рубашки. Он поправил его коротким, точным движением, и его костяшка скользнула по коже. У меня перехватило дыхание.       Он не спрашивал разрешения. Просто отодвинул ткань и склонился чуть ближе, разглядывая железу. Его взгляд стал сосредоточенным, холодным. Он не смотрел на меня, он смотрел на неё. А потом его большой палец лёг прямо на припухшую, чувствительную точку и надавил. Не грубо, но уверенно. Ровно с такой силой, чтобы по телу разлилась горячая, сладкая волна.       Я всхлипнул. Феромоны выплеснулись наружу горячей, неуправляемой волной, густые и предательски сладкие, и заполнили воздух прежде, чем я успел хотя бы попытаться их сдержать. Он держал палец ещё секунду, следил за моей реакцией, а затем убрал руку так же спокойно, как если бы проверял пульс.       — Тебе надо научиться контролировать свои феромоны.       Я почувствовал, как у меня горят щёки. Он сказал это прямо, без намёков и обходных путей, и от этой прямоты сделалось только жарче. Одно дело знать, что твой запах выходит из-под контроля, и совсем другое слышать это вслух, произнесённое его ровным, ничего не выражающим голосом.       — Прямой контакт с железой дал временный эффект, — произнёс он. — Для обучения нужен другой подход.       Он замолчал. Его лицо ничего не выражало, он просто сидел и смотрел на меня, холодно и выжидающе. Я чувствовал, как внутри поднимается что-то жгучее, требовательное, с чем я не мог справиться, но суть его слов была ясна: есть способ, и он сработает.       — Какой подход? — спросил я тихо. Слова вырвались сами, раньше, чем я успел их обдумать.       Он не ответил сразу. Вместо этого поднял руку и коснулся моего лица. Пальцы прошлись по скуле, спустились ниже, к подбородку, и замерли на нижней губе. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я почувствовал его всем телом. Он следил за мной пристально, не мигая.       — Через слизистую, — произнёс он наконец, и его большой палец чуть надавил на мою губу. — Так эффективнее.       Я перестал дышать. Слизистая… это могло означать что угодно. Но его палец лежал на моих губах, и в голове билась только одна мысль, смутная, пугающая и одновременно манящая. Я не мог заставить себя её озвучить.       — Через слизистую? — переспросил я, чувствуя, как горят щёки. — Вы имеете в виду…       Я осёкся. Слова застряли в горле. Но он всё понял. По моему взгляду, по румянцу, по дрожащему голосу понял.       Он не ответил ни да, ни нет. Просто смотрел, и его палец всё ещё лежал на моей нижней губе, чуть надавливая. В этой тишине я почувствовал, как внутри что-то переламывается. Он сказал, что это эффективнее. Если он сказал, значит, это правда. Если это поможет, если я смогу контролировать, тогда…       — Хорошо, — выдохнул я. — Покажите.       Он кивнул и наклонился ближе. Ладонь легла на мой затылок, фиксируя голову, а большой палец всё ещё оставался на губе, чуть оттягивая её вниз. Я зажмурился.       — Не зажмуривайся, — сказал он. — Это не больно.       Я открыл глаза. Его лицо было совсем близко, я видел каждую ресницу, каждую тень на коже. А потом его губы коснулись моих, мягко, сухо, без нажима. Это было похоже на первый вдох перед прыжком в воду, на момент, когда всё замирает.       Я думал, он остановится. Думал, что это будет короткое, почти клиническое прикосновение, как и всё, что он делал. Но он не остановился. Его губы приоткрылись, и в меня хлынула волна его феромонов, густых, концентрированных, горячих. Они заполнили рот, проникли на нёбо, на язык, в горло, и я почувствовал их вкус: терпкий, металлический, с горьковатой ноткой сандала. В ту же секунду моё тело ответило.       Железа на шее отозвалась острой сладкой пульсацией, и мой собственный феромон вырвался наружу, уже не хаотичный, не испуганный. Он потянулся к его запаху, как растение к свету. Я чувствовал, как они смешиваются в воздухе: мой сладковатый, молочный и его глубокий, обволакивающий. Они сплетались, перетекали друг в друга, создавая что-то новое, что пахло нами обоими.       И мне было хорошо. Так хорошо, как не было никогда.       Это удовольствие шло откуда-то из глубины, из самого нутра, не просто физическое, а всепоглощающее и правильное, словно моё тело наконец-то получило то, чего жаждало всё это время, словно каждая клетка, измученная страхом и болью, сейчас пела от наслаждения. По телу разлилась горячая волна, мышцы ослабели, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон. Не боли и не страха, а чистого, незамутнённого удовольствия. Я даже не сразу понял, что это я его издал. Это было так естественно, так неконтролируемо, что я не успел смутиться.       Мои пальцы, до этого безвольно лежавшие на одеяле, сами потянулись к нему, вцепились в его рубашку и сжали ткань, притягивая его ближе. Я не думал, что делаю. Тело знало. Тело требовало. И я не мог ему отказать.       Хибари замер на секунду. Я почувствовал, как его дыхание стало глубже, как пальцы на затылке сжались чуть крепче. А потом он углубил поцелуй, не грубо, не жадно, а медленно, почти лениво, словно пробуя меня на вкус. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я приоткрыл рот, впуская его. Сандал и сталь накрыли меня с головой. Мои феромоны больше не метались, они подстраивались под его ритм, успокаивались, затихали.       Когда он наконец отстранился, я остался сидеть с приоткрытым ртом, чувствуя, как по телу разливается спокойствие. Воздух в комнате изменился. Он больше не пах просто сандалом или просто мной. Он пах нами, смесью двух запахов, которые сплелись воедино и уже не могли существовать по отдельности. Где-то на периферии сознания билась мысль, что надо бы отстраниться, но тело было слишком расслабленным, слишком довольным, чтобы слушаться. Я чувствовал, как мой собственный феромон осел на нёбе, сладкий, покорный, подстроившийся под его ритм.       Его большой палец всё ещё лежал на моей губе, и он убрал его не сразу. Задержался на секунду, глядя на моё лицо, на расширенные зрачки, на румянец, который уже невозможно было скрыть. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, удовлетворение. Он добился того, чего хотел. Он слышал мой стон, чувствовал, как я вцепился в него, и ему это явно нравилось.       — Запомни это ощущение и удерживай.       Я закрыл глаза и попытался. Это было трудно, но возможно. Мой запах стал тише, ровнее, и впервые за долгое время я действительно чувствовал, что управляю им, а не наоборот.       Когда я открыл глаза, он всё ещё смотрел на меня, холодно и оценивающе. А потом произнёс то, чего я не ждал.       — Молодец. Ты справился.       Я замер. Два коротких слова, сказанных ровно, без тёплых интонаций, просто как констатация факта. Но внутри что-то надломилось и одновременно встало на место. Слова, которые не были насмешкой, не были упрёком, не были предвестником удара. Просто признание. Просто «я вижу, что ты сделал». И от этого было больно и хорошо одновременно, так, что защипало в глазах. Я не ответил. Просто лежал и чувствовал, как эти два слова оседают внутри, занимая пустоту, которую я так долго носил в себе.       Он выждал ещё секунду, а затем выпрямился. Я думал, он сейчас отстранится, но вместо этого он взял со стола чистый бинт и снова сел на край кровати.       А я всё ещё не мог прийти в себя. Вкус сандала, терпкий, горьковатый, ни на что не похожий, стоял на губах. Я чувствовал его постоянно, стоило только провести языком по нёбу, и от этого внутри всё сжималось снова и снова. Я не знал, куда деть руки. Не знал, куда смотреть. Он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и его присутствие давило на плечи почти физически, и я не мог заставить себя поднять глаза. Боялся, что он увидит, как сильно я всё ещё дрожу. Не от страха. От чего-то, чему я пока не мог подобрать слова.       — Подними руку.       Я поднял. Он начал разматывать старые повязки. Пальцы скользили по коже деловито и уверенно, и каждое прикосновение отдавалось внутри глухим эхом недавнего удовольствия. Минуту назад его пальцы лежали на моих губах, а теперь он спокойно перевязывал мне локоть, как будто ничего не случилось. Но для меня случилось всё. И когда его пальцы скользнули по внутренней стороне локтя, я чуть не вздрогнул, не от боли, а от того, что тело помнило. Я чувствовал, как снова краснею, и не мог заставить себя посмотреть ему в лицо. Взгляд упирался в его руки, в бинт, в край одеяла, куда угодно, только не выше.       — Больно? — спросил он, коснувшись края раны.       — Нет, — ответил я, но голос дрогнул. Не от боли.       — Хорошо.       Он закончил быстро, так же быстро, как начал. Проверил синяки на рёбрах, нанёс свежую мазь, поправил бинты на плече. Убрал инструменты, вытер руки и повернулся ко мне. Я лежал, всё ещё оглушённый, и чувствовал, как внутри что-то расправляется. В голове было тихо, непривычно, почти пугающе тихо. Феромоны не метались, тело не дрожало, и запах сандала больше не казался чужим. Он был везде.       Несколько секунд я просто лежал и смотрел на него, собираясь с духом. Вопросы, которые крутились в голове с самой первой минуты, вдруг показались возможными. Не опасными. Как будто тишина, которую он принёс с собой, наконец позволила мне заговорить.       — Что теперь будет? — спросил я тихо. — Со мной. Что со мной будет дальше?       Хибари посмотрел на меня. В его лице ничего не изменилось — ни жалости, ни удивления. Только холодная, спокойная уверенность.       — Пока не восстановишься — останешься здесь.       — А потом? — вырвалось у меня.       — После восстановления вернёшься к учёбе.       Я сглотнул. Оставался ещё один вопрос. Самый важный.       — А после учёбы?       Он чуть склонил голову, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на тень усмешки.       — Потом посмотрим.       Я выдохнул. Меня не вернут обратно. Не заставят переступить тот порог. Не оставят одного в той комнате. Я не знал, что будет дальше, но теперь знал, что будет завтра. И послезавтра. И через неделю. И всё это здесь.       Хибари выдержал короткую паузу, будто убеждаясь, что его слова дошли до меня, а затем отошёл к двери. Через минуту он вернулся. В руках у него был поднос.       Он поставил его на прикроватный столик, и я увидел лёгкий бульон в пиале, рисовую кашу и чашку бледного, едва тёплого чая. Никаких резких запахов, никакой тяжёлой еды.       — Сначала поешь, — сказал он.       Я покачал головой.       — Я не хочу.       — Поешь.       Я неохотно взял ложку. Бульон был тёплым и почти безвкусным, но после первого глотка внутри разлилось мягкое тепло. Я не замечал, насколько голоден, пока не начал есть. И пока я ел, в голове билась мысль, простая и глупая, но от неё снова защипало в глазах. Никто никогда не приносил мне еду просто потому, что я голоден. Я не помнил, когда в последний раз кто-то следил, чтобы я доел.       Хибари стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону, но я знал, что он замечает каждое моё движение. Когда я отставил пустую пиалу, он забрал поднос и произнёс:       — Лекарство примешь через час. А пока спи.       Я кивнул и опустился обратно на подушки. Лекарства, которые он дал раньше, наконец начали действовать, и тело налилось приятной, ватной тяжестью, а дышать стало легче.       Хибари не ушёл. Он взял со стола стопку бумаг и сел в кресло у окна. Достал ручку, щёлкнул колпачком и начал читать, быстро и сосредоточенно. Свет лампы падал на его лицо, выхватывая острые скулы и тени под глазами.       Я смотрел на него сквозь полуопущенные ресницы. Он перелистывал страницы, и в комнате стояла тишина, не пустая, а полная. Тишина, в которой кто-то рядом дышит, шуршит бумагой, существует.       Я не понимал, сколько прошло времени. Но впервые за долгое время мне не нужно было следить, ушёл он или нет. Потому что он был здесь. Я закрыл глаза, и он всё ещё был здесь.       Страницы шелестели. Где-то за окном тихо шуршал ветер. Сандал висел в воздухе, смешанный с запахом чернил и бумаги, и этот странный, невозможный уют обволакивал меня, как второе одеяло.       Я засыпал. Впервые за долгое, бесконечно долгое время я засыпал не от изнеможения, а от спокойствия. И последнее, что я услышал, прежде чем провалиться в темноту, был тихий стук ручки о край стола.       Он всё ещё работал. Всё ещё был здесь.