Тот, кто всегда рядом

Сначала была тишина. Глубокая, ватная, без сновидений. Я плавал в ней, не чувствуя ни времени, ни собственного тела. Где-то на краю сознания маячила мысль, что нужно вставать, но она казалась далёкой и совершенно неважной. Одеяло было тёплым, а подушка хранила знакомый древесный аромат, так что шевелиться не хотелось совершенно. — Вставай. Голос Кёи пробился сквозь сон, но я не пошевелился, только зарылся лицом глубже в подушку и пробормотал что-то невнятное. — Вставай, — повторил он, и на этот раз я почувствовал, как его пальцы коснулись моего плеча. Не сильно, но настойчиво. — Ещё пять минут, — пробормотал я, натягивая одеяло на голову. Пальцы с плеча исчезли. На секунду воцарилась тишина, и я уже подумал, что он сдался. А потом одеяло резко уехало вниз, и холодный утренний воздух коснулся обнажённых плеч. Я дёрнулся, но глаза не открыл, только зарылся лицом в подушку и снова что-то промычал. — Ты опоздаешь, — произнёс он где-то надо мной. Я всё равно не пошевелился. И тогда он наклонился. Я почувствовал его дыхание на своей шее, горячее и размеренное, за секунду до того, как лёгкий, почти невесомый укус обжёг кожу прямо над железой. Это было не больно, а скорее остро и неожиданно, до мурашек, которые волной прокатились по позвоночнику. Я вздрогнул и распахнул глаза. Кёя склонился надо мной, опираясь одной рукой на матрас. Его лицо было совсем близко, и я видел каждую ресницу, каждую тень на коже. Глаза его, как и всегда, оставались холодными и непроницаемыми, но сандал вокруг него стал гуще и тяжелее, с той самой тёмной нотой, которую я теперь различал сразу. Его пальцы задержались на моём плече на одно лишнее мгновение, прежде чем он убрал руку. — Вставай, — произнёс он ровно. — Я предупреждал. Я замер, чувствуя, как пульсирует место укуса. Кожу до сих пор покалывало, словно он всё ещё касался её губами. Я инстинктивно запахнул ворот рубашки, хотя прекрасно понимал, что это бесполезно. — Ты мог бы просто разбудить, — сказал я хрипло. — Словами. Как нормальные люди. — Я разбудил. Он выпрямился и отошёл к шкафу, где висела моя форма. Я проводил его взглядом, всё ещё не в силах заставить себя подняться. Он ложился позже меня и вставал раньше, и каждый раз выглядел так, будто вообще не ложился спать. Я медленно сполз с кровати и подошёл к нему. Форма уже лежала на стуле, аккуратно сложенная. А рядом с ней, на тумбочке, лежал пластырь. — Давай сюда шею, — произнёс он, беря пластырь в руки. Я замер. Дома я никогда не носил пластырь, потому что в этом не было нужды: вокруг пахло только сандалом, и прятать собственный аромат не требовалось. Но сейчас мы собирались в школу, и я знал, что он прав. Я так и не поднял голову. Пальцы сами собой сильнее сжали ткань его рубашки. — Можно без него? — спросил я тихо. — Хотя бы сегодня. Кёя молчал. Его рука всё так же лежала на моём затылке, пальцы едва заметно перебирали пряди волос. Я чувствовал, как размеренно бьётся его сердце, и этот ритм успокаивал, но ответа он не давал. Вместо этого его пальцы скользнули с затылка на шею, медленно и почти невесомо очерчивая контур железы. Я замер. Кожа под его прикосновением вспыхнула, и мой собственный аромат невольно вырвался наружу, смешиваясь с сандалом. Кёя провёл по краю один раз, другой, а затем легко, едва ощутимо надавил. По шее прошла горячая, сладкая пульсация. — Это не обсуждается, — произнёс он. Голос был ровным, но пальцы всё ещё лежали на моей шее. Я вдохнул, и сандал стал гуще. — А как вчера сделать? — спросил я. — Чтобы твой запах держался дольше. В его запахе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Ты просишь меня пометить тебя, — сказал он. Не вопрос, а констатация факта. Я почувствовал, как щёки заливает жаром. — Я прошу, чтобы не пришлось носить пластырь. Это разные вещи. — Это одно и то же. У меня на секунду перехватило дыхание. Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Спорить с ним было бесполезно. Кёя убрал пальцы с моей шеи и достал из кармана пластырь. Я стоял перед ним, чувствуя, как пульсирует открытая железа, как моё присутствие заполняет комнату, но его аромат оставался сильнее. Он шагнул ближе и аккуратно наклеил пластырь поверх железы, разгладив края. В ту же секунду мир словно потускнел. Сандал, который только что обволакивал меня со всех сторон, стал глуше и отстранённее, будто между нами опустили стеклянную стену. Я всё ещё чувствовал его на одежде, на коже, в воздухе, но железа больше не отзывалась. Я вдохнул ещё раз. В груди было пусто. Будто меня внезапно оставили одного. Я коснулся пластыря пальцами. Он был чужим, холодным и неприятным. — Если будет невыносимо, придёшь ко мне, — произнёс Кёя. Я кивнул. — Завтрак, — напомнил он. — Ты опоздаешь. Я пошёл на кухню. За завтраком я молчал, не демонстративно, а просто не начинал разговор. Кёя сидел напротив и пил чай, просматривая какие-то бумаги. Я чувствовал его взгляд, короткий, брошенный поверх листа, но не поднимал головы. Рис был безвкусным, чай слишком горячим. За окном нависало серое небо, и я смотрел на сухие ветки деревьев, машинально поправляя край пластыря на шее, потому что кожа под ним уже начала зудеть. В голове крутилась его фраза: «Ты просишь меня пометить тебя». Я не это имел в виду. Я правда не это имел в виду, а просто попросил усилить запах. Но когда он произнёс это вслух, пальцы сами крепче сжали палочки. Чай давно остыл. Я сделал глоток только затем, чтобы не думать. Кёя допил чай и поднялся. Я молча убрал посуду и пошёл в прихожую. Мы вышли из дома, не сказав друг другу ни слова. На улице было прохладно. Я шагал чуть позади, глядя под ноги, а не по сторонам. Обычно я шёл рядом с ним, но сегодня между нами образовалось расстояние, не физическое, но ощутимое. Кёя не спрашивал, в чём дело. Может быть, понимал, а может быть, просто ждал, когда я перестану. Я машинально втянул воздух, пахло сухой землёй и выхлопными газами от дороги. Никакого сандала. Пластырь снова дал о себе знать неприятным натяжением кожи. У школьных ворот он задержался и, повернувшись ко мне, произнёс: — Если что, ты знаешь, где меня найти. — Знаю, — ответил я, не глядя на него. Я пошёл к главному входу. Пластырь на шее почти не чувствовался, но я знал, что он там. Пальцы сами потянулись поправить его край. У лестницы было тихо, и я уже почти миновал поворот, когда заметил движение. Из тёмной ниши, которую я всегда принимал за старую подсобку, вышел младенец. В голове стало пусто, только где-то на периферии колотилось что-то смутно знакомое. Младенец в костюме. Шляпа. Пустышка. А потом мысль встала на место с тихим, но отчётливым щелчком. Реборн. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я боялся даже вдохнуть лишний раз, чтобы не привлечь его внимания. Всего секунда, и решение было принято. Самое правильное сейчас — это сделать вид, что я ничего не видел. Что разгуливающий по школе младенец в шляпе и с пустышкой на шее, это совершенно нормально. В Намимори и не такое случается. Я глух и слеп. Я опустил взгляд и пошёл дальше, будто в коридоре никого не было. В классе стоял гул. Ученики перешёптывались, оборачивались, указывали на кого-то в дальнем углу. Я проследил за их взглядами и увидел незнакомого парня: высокого, светловолосого, с острыми чертами лица. Форма на нём болталась расстёгнутой, галстук отсутствовал, а в глазах горел такой агрессивный огонь, что он казался единственным альфой в помещении, даже если это было не так. Ямамото, проходя мимо, хмыкнул: — Смотри, ещё один экстремальный. Интересно, он тоже в бейсбол играет? — Вряд ли, — отозвался я, усаживаясь за свою парту. Учитель попытался призвать класс к тишине и объявил, что у нас новый ученик, переведённый из другой школы. — Гокудера Хаято, — буркнул парень, даже не повернувшись к доске. Я замер с ручкой в пальцах. Гокудера Хаято. Услышать это имя вживую оказалось страннее, чем я думал. Теперь он сидел через несколько парт от меня и прожигал взглядом будущего Десятого босса Вонголы. Учитель попытался начать урок, но Гокудера не слушал. Он повернулся к Саваде и принялся что-то втолковывать ему вполголоса, однако довольно быстро перешёл на повышенный тон. По классу поплыл чужой аромат: смесь пороха и металла, тяжёлый и острый, царапающий ноздри. Он давил, заполнял пространство, и я почувствовал, как сидящие ближе к ним беты начали нервно переглядываться. А потом я заметил ещё кое-что. Сандал, который держался на мне всё утро, почти исчез. Я втянул воздух раз, другой, но уловил только слабый, едва различимый след. Его перебивал порох Гокудеры, мускус альф с задних парт, сладковатый омежий парфюм откуда-то слева. Чужое. Всё чужое. Край пластыря всё сильнее впивался в припухшую железу. Каждый поворот головы отзывался тупой ноющей болью. Я машинально поправил его, но легче не стало. Железа запульсировала ещё сильнее. Сандал окончательно исчез под запахами окружающих. Я задышал ртом и прикрыл глаза. К середине урока мне стало совсем невмоготу. — Можно выйти? — спросил я учителя. Тот кивнул, не оборачиваясь. Я собрал сумку и вышел в коридор. Там было тихо и пусто. Я прижался плечом к стене и выдохнул. Ноги сами понесли меня в крыло Дисциплинарного комитета. Я заметил это, только когда уже стоял перед знакомой дверью. В кабинете было пусто. Я так и остался стоять в дверях, а пальцы не отпускали ручку, будто стоило её разжать и признать, что его здесь действительно нет. Я стащил пластырь с шеи резко, почти зло, и кожа наконец вздохнула свободно. Зуд утих почти сразу. Я смял пластырь в кулаке и бросил на стол. Здесь пахло сандалом: густо, спокойно, правильно. Но самого Кёи здесь не было. На спинке стула висел его пиджак. Я подошёл и почти сразу взял его, а потом перебрался на диван. Пиджак был тяжёлым и тёплым, а аромат от него шёл густой и концентрированный. На одежде он держался дольше, чем на коже, и хотя это было совсем не то же самое, что чувствовать его рядом, этого хватило, чтобы шум в голове наконец начал стихать. Я уткнулся лицом в ткань, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Знакомый сандал обволок меня, как вторая кожа. Пальцы медленно разжались сами. Разбудил меня звук открывающейся двери. Я вздрогнул и открыл глаза. Кёя стоял в дверях и глядел на меня. Его лицо ничего не выражало, но взгляд задержался на мне чуть дольше обычного: на моём лице, прижатом к его пиджаку, на моих пальцах, всё ещё сжимавших ткань. Он закрыл дверь, но не пошёл к столу, как обычно. Вместо этого он подошёл к дивану и сел рядом. Я всё ещё лежал, прижимая к груди его пиджак, и смотрел на него снизу вверх. Сандал стал ближе, и под ним угадывалась лёгкая металлическая нота. — Ты снял пластырь, — произнёс он. Не вопрос, а констатация. — Он натирал, — ответил я. — И твой запах выветрился. И в классе шум, и этот новенький… Я осёкся, а потом добавил тише: — Мне вообще не нравится его носить. Кёя чуть склонил голову. Его пальцы коснулись моей шеи, туда, где раньше был пластырь. По коже прошла тёплая волна, и я вздрогнул. — Дома я никогда не прячу запах, — продолжил я. — А в школе приходится. И этот пластырь давит, натирает. И твой аромат на нём всё равно выветривается за пару часов. Я замолчал, подбирая слова. Кёя ждал. Его пальцы всё ещё лежали на моей шее, тёплые и спокойные, и этот молчаливый жест придавал мне смелости. — Ты утром сказал про метку, — наконец выговорил я. — Что для этого нужно сделать? Он помолчал, и его большой палец медленно скользнул по краю железы. Прикосновение было лёгким и почти невесомым, но внутри тут же вспыхнул жар. — Это укус, — произнёс он. — Прямо в железу. Клыки прокалывают кожу, и альфа впускает свои феромоны напрямую. После этого запах омеги на несколько дней смешивается с запахом альфы. Другие альфы чувствуют это и не приближаются. Я замер. Перед глазами на мгновение всплыла совсем другая картина: худая женская шея, сплошь покрытая грубыми, рваными шрамами и свежими, ещё не зажившими следами зубов. Мать сидела на кухне, глядя в телевизор пустым, стеклянным взглядом, и даже не пыталась их спрятать. Тогда я отвёл взгляд. Сейчас не смог. Меня передёрнуло. Кёя заметил. Его пальцы замерли на моей коже, а потом легко скользнули к затылку. Я сам не заметил, как снова вдохнул. — Я не хочу завтра опять надевать пластырь, — пробормотал я. — Я хочу, чтобы твой запах держался сам, чтобы его не нужно было обновлять каждый час. Кёя чуть отстранился. Его лицо оставалось всё той же холодной маской, но в запахе скользнуло что-то новое: не удивление, а скорее удовлетворение. Как будто он ждал, что я попрошу. — Ты хочешь временную метку? — произнёс он. У меня пересохло во рту. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно дышать. Я молчал, только смотрел на него и не находил в себе ни одной причины сказать «нет». — Да, — выдохнул я. — Я не остановлюсь, — произнёс он низко, у самого уха. — Если ты сейчас не скажешь «нет», я поставлю метку. Ты понимаешь? Я сглотнул, но не отвёл взгляда. Его аромат обволок меня со всех сторон, и где-то глубоко внутри я знал, что не передумаю. Знал с самого начала. — Понимаю, — прошептал я, прижимаясь ближе. — Я хочу этого. Кёя выдохнул, коротко и почти неслышно. Его пальцы неторопливо скользнули по моей шее, очерчивая контур железы, и я почувствовал, как по телу разливается спокойное, тягучее тепло. Сандал стал гуще и обволакивающим, и я обмяк в его руках, перестав дрожать. Он прижался губами к тому самому месту, где пульсировала железа, горячо и влажно, и замер на секунду, давая мне последнюю возможность отстраниться. Я не отстранился. Клыки вошли глубоко. На одно короткое мгновение мир словно остановился. А потом острая, пронзительная боль вспыхнула в шее и молнией прошила всё тело. Я вскрикнул, хватаясь за его плечи, и почувствовал, как по коже разливается жар. Сандал хлынул в рану, концентрированный и горячий, смешиваясь с моим собственным ароматом и заполняя каждую клетку. А потом по телу разлилось тепло, глубокое, тягучее, успокаивающее. Железа, которая болела и пульсировала весь день, наконец затихла. Когда я разжал пальцы, на его плечах остались тонкие полумесяцы от моих ногтей. Кёя разжал челюсти и провёл языком по месту укуса, слизывая выступившую кровь. Я всхлипнул. Хотел вдохнуть глубже и вдруг понял, что впервые за весь день не задыхаюсь. Боль растворялась так же быстро, как появилась. — Теперь не понадобится, — произнёс Кёя. Голос звучал ниже обычного. Я только судорожно вдохнул. Голос почему-то не слушался. Я прижался к нему ещё крепче, глубоко втягивая знакомый сандал. Уже не чужой. Мы просидели так ещё несколько минут. Я не спешил слезать с его колен, а он не торопил меня. Его пальцы всё ещё лежали на моей спине, тёплые и спокойные, и я чувствовал, как его присутствие обволакивает меня со всех сторон. Укус на шее уже не болел, только тихо пульсировал в такт сердцу. А потом я крепко обнял его и откинулся головой ему в шею, туда, где сандал был гуще всего. Закрыл глаза и замер, чувствуя, как его сердце бьётся рядом с моим: ровно, размеренно, спокойно. Я потёрся щекой о его шею, вдыхая глубже. Сандал обволакивал, успокаивал, прогонял остатки тревоги, которая копилась весь день. Хотелось просто остаться здесь, в этом тепле, и никуда не уходить. — Можно мы ещё немного так посидим? — пробормотал я, не открывая глаз, и мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал. Кёя молчал несколько секунд. Затем я почувствовал, как его пальцы скользнули по моему затылку, перебирая пряди волос. Жест был лёгким, почти невесомым, но от него по телу разлилось тепло. — Сиди, — произнёс он. Всего одно слово. Но в запахе сандала мелькнуло что-то мягкое, едва уловимое, чего я никогда не чувствовал раньше. Я не знал, как это назвать. Знал только, что мне хочется слышать это снова. Я улыбнулся краем губ и прижался к нему ещё теснее. За окном серело небо, где-то далеко гудели голоса учеников, покидающих школу, а здесь, в кабинете, было тихо и спокойно. Кёя не торопил меня. Его пальцы всё ещё лежали на моём затылке, а большой палец едва заметно поглаживал кожу. Я закрыл глаза и выдохнул. Впервые за весь день тревога наконец отпустила меня.