Тот, кто всегда рядом

После того как Кёя поставил метку, дышать стало легче, но мир не стал тише. Чужие феромоны никуда не делись. В них по-прежнему смешивались порох и гроза Гокудеры, резкий мускус остальных, дешёвый дезодорант и чей-то приторный омежий парфюм. До метки этот коктейль был невыносим. Теперь он стал лишь контролируемым, как радио, у которого наконец убавили громкость, но не выключили. По крайней мере, пока я не оказывался в толпе на перемене. Особенно тяжело было именно там. Гокудера начинал втолковывать Саваде что-то про «Десятого» и размахивал руками так, что стоящие рядом беты шарахались в стороны. Ямамото, вечно улыбающийся, пытался их утихомирить, но получалось у него не очень. Он скорее подливал масла в огонь, и Гокудеру бесило, что кто-то смеет обращаться к его драгоценному боссу так запросто. Савада нервничал, Гокудера взрывался, Ямамото смеялся, и к середине перемены я уже чувствовал, как железа начинает пульсировать у основания шеи, а к горлу подкатывает тошнота. Я начал уходить. Сначала только на больших переменах, когда шум становился совсем невыносимым, потом перед уроками, а потом просто потому, что в кабинете Дисциплинарного комитета было тихо. Учителя не задавали вопросов. Может быть, им было всё равно, а может быть, Кёя с ними поговорил. Я не спрашивал. Сам Кёя ничего не говорил. Когда я приходил, он поднимал голову от бумаг, скользил по мне долгим, ничего не выражающим взглядом и возвращался к работе — ни одного лишнего слова. Но стоило мне переступить порог, как его феромоны чуть заметно теплели, смягчались, теряли колючие, сторожевые ноты. Он никогда не говорил ни слова, но этот безмолвный сигнал я научился читать. Иногда он уходил патрулировать территорию, и я оставался один. Делал домашнее задание, читал мангу, иногда просто лежал на диване и смотрел в потолок, на тонкие трещины в штукатурке, которые уже выучил наизусть. В кабинете было спокойно, и после шумных перемен это ощущалось почти как блаженство. За эти дни кабинет незаметно изменился. На столе, где раньше лежали только ровные, как солдаты в строю, стопки отчётов, появился электрический чайник. Кёя принёс его однажды утром, поставил в углу и ничего не объяснил. На полке сама собой возникла жестяная банка с чаем, тем самым, который я пил дома. Рядом с ней, аккуратно втиснутая между папками, обосновалась стопка моих тетрадей и пара учебников, которые я вечно забывал забрать. В шкафу, где раньше сиротливо висела только его запасная форма, теперь висела и моя: два чёрных кителя с серебряными пуговицами, почти неотличимые друг от друга. На диване появился мягкий серый плед, пахнущий сандалом так густо, будто его специально оставили здесь на несколько дней, чтобы намертво пропитать этим запахом. Рядом с диваном возникла небольшая подставка для кружек, чтобы я не оставлял чай на полу. Кёя никогда ничего не комментировал. Но его запах становился теплее каждый раз, когда я оставался в кабинете дольше обычного, и я научился читать этот безмолвный сигнал. Я привык к этой тишине. Привык к тому, что здесь меня никто не трогает. Этот кабинет стал моим местом не меньше, чем дом Кёи. И когда дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену, я даже не вздрогнул, только медленно поднял глаза поверх тетради. В кабинет ввалились люди. Первым вошёл Реборн: он оглядел помещение с таким видом, будто проводил инспекцию, поправил шляпу и удовлетворённо кивнул. Следом, нервно озираясь и шаркая, втиснулся Савада. Его взгляд заметался по кабинету, задержался на мне, на пледе, на пиджаке Кёи, и он побледнел ещё до того, как до конца осознал, куда попал. За ними, всё ещё споря на ходу, ввалились Гокудера и Ямамото. Ямамото, в отличие от остальных, сразу меня узнал. Его лицо озарилось широкой, открытой улыбкой, и он, забыв про спор, шагнул ко мне, чуть не споткнувшись о край пледа, свисавшего с дивана. — Наоми! Так вот ты где! А мы тебя обыскались. Ты чего тут сидишь один? — Отличное место, — перебил его Реборн, по-хозяйски обводя взглядом полки с папками, стол Кёи, чайник в углу. — Просторно, хороший обзор, и сюда просто так никто не сунется. Идеально для штаба. — Штаба? — выдохнул Савада, и его голос дрогнул. Он всё ещё стоял у двери, будто боялся сделать лишний шаг. — Прямо здесь? А это вообще законно? Это же чей-то кабинет... — Кому какое дело до законов! — рявкнул Гокудера, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Десятому нужно место для штаба, и это место подходит. Если он выбрал — значит, так тому и быть. Он развернулся ко мне и шагнул вперёд, заслоняя собой Ямамото. Его взгляд скользнул по моей фигуре на диване, по пледу, по чашке с чаем, а затем задержался на шее, где из-под воротника выглядывал край метки. Он замер. На секунду его будто выключили, будто он наткнулся на что-то, чего совершенно не ожидал здесь увидеть. А затем его лицо исказилось, и он процедил сквозь зубы, вкладывая в слова весь свой характерный яд: — Освободи помещение. Я медленно моргнул, даже не пошевелившись. — Нет. Гокудера застыл. На его лице отразилось почти комичное недоверие — он явно не ожидал, что ему откажут так прямо и спокойно. — Что? — переспросил он, и в его голосе зазвенела неприкрытая угроза. Кулаки его непроизвольно сжались. — Нет, — повторил я, не отводя взгляда. — Это кабинет Дисциплинарного комитета. Я здесь уже сижу. И уходить не собираюсь. — Ты... — его голос сорвался на рычание, костяшки побелели, а в глазах зажёгся опасный, пороховой огонь. — Да ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Десятый выбрал это место! Если он захотел, значит... — Ты пришёл без стука, — перебил я. Гокудера нахмурился, его брови сошлись на переносице. — Чего? — Без стука, — повторил я, чеканя каждое слово. — Ты вломился в закрытую дверь. Потом решил, что можешь распоряжаться здесь. А теперь пытаешься выгнать меня из кабинета Хибари Кёи. Ямамото нервно усмехнулся и примирительно поднял руки, стараясь разрядить обстановку. — Гокудера, остынь. Мы же просто искали место, а не войну начинали. — Заткнись, бейсбольный придурок! — огрызнулся Гокудера, не поворачивая головы, но в его голосе уже мелькнула тень неуверенности. Он осёкся, и я видел, что это случилось не потому, что он передумал, а потому, что впервые перед ним не отступили. В коридоре послышались размеренные шаги: один, второй, третий. Звук внезапно исчез, сменившись плотной, звенящей тишиной, в которой не было слышно ничего, кроме этих шагов. Сандал вошёл в комнату раньше него. И всё вокруг сразу стало тише. Гокудера застыл. Его рука безвольно опустилась. Он не отшатнулся, не бросился в атаку, а просто замер. Давление доминирующего альфы накрыло его и весь боевой запал схлынул в одно мгновение. Савада побледнел до цвета мела и вжался в стену. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, перебегали с Гокудеры на дверной проём и обратно. Ямамото перестал улыбаться: впервые за всё время, что я его знал, его лицо сделалось серьёзным и напряжённым, и он инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя Саваду. Реборн поправил шляпу, и в его тёмных глазах мелькнул странный, оценивающий блеск. Он смотрел не на драку, он смотрел на Кёю, и его взгляд задержался на нём дольше, чем на остальных. Я спокойно перевёл взгляд к дверному проёму. На пороге молча стоял Кёя. Он ничего не сказал. Его взгляд сначала остановился на выбитой двери, задержался на сломанном замке и следе от ручки на стене — глубокой борозде в штукатурке. Потом переместился на незнакомых людей: холодный, оценивающий, как у хищника, который ещё не решил, кто из добычи достоин его внимания. Затем задержался на мне, всё ещё закутанном в плед. И только после этого уголки его губ едва заметно, почти призрачно, дрогнули. — Травоядные... Кёя перевёл взгляд на Гокудеру. Тот вздрогнул, но не отступил. Кёя скользнул по нему взглядом так, как смотрят на прилипшую к подошве грязь. — Ты вломился в мой кабинет, — произнёс он ледяным, почти ленивым голосом. — Ты трогал то, что принадлежит мне. Он даже не ускорился. Просто шагнул, и расстояние между ним и Гокудерой словно исчезло, сжатое его волей. И только тогда стало ясно, что всё уже решено. Гокудера напрягся, попытался отступить, но его ноги будто приросли к полу. Я видел, как дёрнулись мышцы на его шее, как побелели костяшки сжатых кулаков, но тело отказывалось слушаться. На его лице отразилась растерянность, смешанная с первобытным ужасом. Договорить он не успел. Удар пришёл без замаха, короткий и точный, как ошибка, которой не дали случиться. Гокудера рухнул на колени, захлёбываясь сдавленным криком. Его правая рука повисла под неестественным углом. Савада взвизгнул, зажимая рот ладонью, и вжался спиной в стену. Его губы беззвучно шевелились, он явно пытался что-то сказать, но из горла вырывался только жалкий, тонкий писк. Ямамото рванулся вперёд, его рука дёрнулась к бите за спиной, но было слишком поздно. Второй удар не выглядел сильным. Он просто пришёл в нужное место, и этого хватило, чтобы Ямамото отбросило к стене, с грохотом впечатав спиной в стеллаж. С полки посыпались папки, одна из них раскрылась, и листы белым веером разлетелись по полу. Кёя схватил Саваду за шиворот и толкнул к окну — тот пролетел через весь кабинет и врезался в подоконник, с глухим стуком ударившись поясницей. — Вы нарушили порядок, — произнёс Кёя, и его голос был всё таким же ровным, лишённым каких-либо эмоций. — Вы заплатите за это. Он шагнул к ним. Гокудера всё ещё стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди и рыча от боли. Ямамото пытался подняться, опираясь на локоть. Савада смотрел на Кёю снизу вверх, и в его глазах мелькнуло дикое, безрассудное отчаяние загнанного в угол зверька. И тогда Реборн выстрелил. Хлопок прозвучал неожиданно: короткий, резкий, как удар хлыста. В ту же секунду Савада, который только что дрожал и прижимался к подоконнику, вдруг замер. Его тело напряглось, спина выпрямилась, а на лбу вспыхнуло яркое, оранжево-золотое пламя. А потом его одежда лопнула. Рубашка разошлась по швам с сухим треском, брюки слетели, и Савада остался стоять посреди кабинета в одних трусах. С утятами. — Серьёзно?.. — выдохнул я, на секунду теряя нить происходящего и неверяще глядя на это зрелище. — Это точно боевой режим? Савада, кажется, даже не услышал меня. Он бросился на Кёю с отчаянной, почти звериной решимостью, и в ту же секунду запах сандала изменился. Он стал резче, тяжелее, с отчётливой горьковатой нотой, похожей на запах раздавленных зёрен. Я никогда раньше не чувствовал его таким. Кёя перехватил Саваду за шиворот прямо в воздухе, рванул вверх и одним резким, неуловимым движением швырнул в окно. Савада вылетел наружу, не успев даже вскрикнуть. Кёя замер у подоконника. Его спина была напряжена, а плечи представляли собой жёсткую, прямую линию. Затем, не оборачиваясь, он пнул Гокудеру, и тот, зарычав от боли и бессильной ярости, покатился следом. Ямамото вылетел за ним через секунду. Реборн всё ещё стоял у двери. Он проводил взглядом вылетевшего в окно Гокудеру, перевёл взгляд на Ямамото, который пытался подняться, и поправил шляпу. Его тёмные глаза задержались на спине Кёи дольше, чем требовала простая оценка. Затем, не произнеся ни слова, он развернулся и выпрыгнул в окно сам. Маленькая фигурка в чёрном костюме бесшумно исчезла за подоконником, и с улицы донёсся короткий, сухой звук приземления. Я уткнулся в тетрадь, делая вид, что меня здесь нет. Кёя не повернулся ко мне сразу. Сначала он подошёл к двери, которая всё ещё была распахнута настежь, и аккуратно, даже нежно, закрыл её. Щелчок замка прозвучал в повисшей тишине кабинета громче, чем должен был. Затем он пересёк помещение, подошёл к окну и задвинул раму. Его пальцы задержались на задвижке чуть дольше обычного, словно он заставлял себя не сорваться. Только после этого он повернулся ко мне. В его глазах, как всегда, ничего нельзя было прочесть, только всё та же ледяная пустота, но запах дрожал горьковатой нотой, такой густой и резкой, что мне стало трудно дышать. Я не понимал, что с ним происходит, но чувствовал: это что-то другое, не похожее на обычную злость. — Ты смотрел на него. Я закатил глаза и поплотнее закутался в плед. — Я смотрел на утят, — поправил я. — Это разные вещи. И вообще, что это за парень, который бегает с огнём на лбу и раздевается посреди кабинета? Он у вас тут кто, эксгибиционист? Кёя ничего не ответил. Просто шагнул ко мне. Впервые за всё время он не контролировал расстояние, и его запах накрыл меня с головой: тяжёлый, давящий, горьковатый. Я не успел ничего сказать, как он рывком притянул меня к себе за плечи, развернул и вжал спиной в диванные подушки. Плед сбился куда-то в сторону. Его колено упёрлось в край дивана, а руки легли по обе стороны от моей головы, как две стальные балки. Он навис надо мной, молча, хищно, сжигая меня взглядом. На лице была всё та же маска и пустые, замороженные глаза. Но запах, резкий, горький, почти обжигающий, выдавал его с головой. Так пахло что-то, чего я раньше в нём не знал. Его пальцы скользнули по моей шее, задержались на месте укуса, и я вздрогнул от того, насколько горячими они были. Он не сжал горло, просто положил ладонь, фиксируя меня на месте, и наклонился ближе. Его губы почти касались моего уха, когда он произнёс низким, вибрирующим голосом: — Что. Ты. Видел. Не вопрос. Приказ. Я чувствовал, как его тело напряжено до предела, каждое движение давалось ему с трудом. Контроль трещал по швам. Но я не боялся. Я смотрел ему прямо в глаза и чувствовал, как внутри разливается странное, тёмное удовлетворение. Его тело говорило громче любых слов: пальцы дрожали на моей коже, грудь вздымалась от тяжёлого, рваного дыхания. Я обвил его шею руками и притянул ближе. Медленно, мягко, почти мурлыча, я потёрся щекой о его скулу, оставляя на коже свой запах. Его запах дрогнул, теряя горьковатую ноту. — Я смотрел на тебя. Только на тебя. Ну не злись, Кёя. Ну пожалуйста. Я снова потёрся щекой о его кожу, уже настойчивее, заискивающе, как кот, который хочет, чтобы его погладили. Мои пальцы скользнули вверх по его затылку, перебирая мягкие волосы, и я почувствовал, как его плечи едва заметно расслабились. — Ты увидел его раздетым, — произнёс он всё тем же холодным тоном. — Ну да. А я что, как девица, должен был прикрыть глазки и отвернуться? — фыркнул я, не переставая гладить его по затылку. — Там трусы с утятами, Кёя. Утята. Там не на что смотреть, это просто... Я осёкся. Воздух в кабинете стал ещё холоднее. Кёя смотрел на меня всё тем же ледяным взглядом, но его пальцы, всё ещё лежавшие на моей шее, дрогнули. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, медленно и почти задумчиво, а затем раздвинул её, чуть надавливая. — Ты. Смотрел. На него. Этого достаточно. Я видел, как дрогнули его ресницы. Всего секунду. А затем его ладонь скользнула с моей шеи на затылок, пальцы сжались в волосах, и он притянул меня к себе так близко, что я перестал чувствовать границу между нами. Его губы накрыли мои. В первый миг я ощутил только тепло. Обжигающее, концентрированное, как сгусток всего его запаха, который он сдерживал до этого. Не грубость, а именно жар, от которого перехватило дыхание. А потом пространства не осталось совсем. Ни воздуха, ни расстояния, ни времени на раздумья. Только его губы, только тяжесть его тела, только давление, от которого мир схлопнулся до единственной точки. Его язык скользнул по моей нижней губе. Один раз. Медленно, изучающе, словно пробуя на вкус. Я не успел ничего подумать, не успел решить, отвечать или нет, как мои губы раскрылись сами, и он скользнул глубже, заполняя всё, что мог заполнить. Мир сузился до этой точки. До его губ. До его запаха, который хлынул в меня сплошным потоком, заполняя лёгкие, кровь, каждую клетку. Сандал стал гуще, тяжелее, и впервые за всё время это не успокаивало. Не приносило облегчения. Наоборот, внутри вспыхнул жар, зародившийся где-то глубоко внизу живота и начавший растекаться по телу горячей, пульсирующей волной. От этой волны перехватывало дыхание, подгибались колени, а пальцы намертво вцепились в ткань его кителя. Он целовал меня молча. Ни одного лишнего звука, кроме нашего неровного дыхания. Только его язык, только давление губ, только его пальцы, сжимавшие мой затылок с такой силой, что я чувствовал каждую фалангу, вдавливающуюся в кожу. Я чувствовал, как часто бьётся его сердце и моё собственное колотилось где-то в горле, заглушая всё остальное. Мысль о том, что это неправильно, не успела сформироваться. Моё тело вырвалось из-под контроля раньше, чем я успел его остановить. По телу прошла дрожь. Слишком много. Слишком остро. Жар становился невыносимым, и я всхлипнул прямо в поцелуй, чувствуя, как ногти беспомощно скользят по ткани его кителя. Ноги подкашивались. — Кёя. Я сейчас... я не выдержу. Пожалуйста. Он замер. Его дыхание всё ещё было тяжёлым и рваным, горячим на моей коже. Но он замер всем телом, каждой мышцей, и этой внезапной неподвижности хватило, чтобы я успел судорожно вдохнуть. Его губы всё ещё были в миллиметре от моих. Я чувствовал его дыхание, всё ещё частое, но уже не такое обжигающее. Он медленно убрал руку с моего горла. Его запах стал мягче. Теплее. Но всё ещё недостаточно спокойным. Я прижался лбом к его плечу и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но жар понемногу отступал, сменяясь глубокой, почти болезненной усталостью. — До дрожи, — выдохнул я. — Ты меня до дрожи довёл. Он ничего не ответил, но его рука легла мне на спину, молча, уверенно и собственнически, и прижала ближе. Кёя поднялся первым. Поднял сбившийся плед и накинул мне на плечи, не спрашивая, не комментируя. Просто закутал обратно, как было до всего этого. Плед пах им. Он не вернулся за стол. Вместо этого опустился на диван рядом со мной, молча, привычным движением, будто так было всегда. Я приоткрыл глаза, увидел его бедро совсем близко и, недолго думая, перевернулся на бок, устраивая голову у него на коленях. Плед зашуршал, но я только поплотнее завернулся в него и замер. Его пальцы коснулись моего затылка и замерли там. Я не шевелился. Дыхание Кёи выровнялось почти сразу, а моё всё ещё догоняло. Под щекой мягко вздымалась и опускалась его грудь. Время замедлилось, стало тёплым и тягучим. Мысли, перестав метаться, потекли медленно, как вода после дождя. Вспышка пламени на лбу Савады, разлетевшиеся папки, трусы с утятами. Всё это отодвинулось куда-то далеко, сделалось почти неважным. Но любопытство никуда не делось. Я не открывал глаз. Голос прозвучал глуше, чем обычно: — Кёя... Ты ведь знаешь, что это за огонь был? У Савады, на лбу. Его пальцы остановились. Пауза. Потом коротко, без эмоций: — Знаю. Я перевернулся на спину и посмотрел на него снизу вверх. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но взгляд был устремлён куда-то в сторону окна. — И что это? — Пламя предсмертной воли. Я моргнул. Хибари Кёя знает про пламя предсмертной воли. Я приподнял бровь, но тут же одёрнул себя. Чему удивляться? За то время, что я жил в его доме, я успел заметить достаточно странностей, чтобы перестать задавать вопросы. Иногда в его кабинете мелькали бумаги, которых не должно было быть в школьном документообороте. Иногда он исчезал по ночам, а возвращался с металлической нотой в запахе. У каждого есть свои секреты. — И ты всё это время знал, что такие штуки существуют, и молчал? — я легонько ткнул его пальцем в живот. — Ты не спрашивал. — Логично, — хмыкнул я, снова устраивая голову у него на коленях, на этот раз лицом к его животу. — Ладно. Не хочешь — не говори. Но ты в это не лезь, хорошо? — я повернул голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Что бы там ни затевалось, это не наше дело. — Я не лезу, — произнёс он, и его пальцы снова задвигались в моих волосах. — Если не лезут ко мне. Он помолчал, а потом его рука скользнула с моего затылка на плечо и чуть сжала. — Ты тоже, — добавил он. — Держись от них подальше. Особенно от ребёнка. — Договорились, — пробормотал я, прижимаясь щекой к ткани его рубашки. — Я к ним ни ногой. Мне и здесь хорошо. Я потёрся носом о его живот, вдыхая тёплый, обволакивающий аромат, и зажмурился от удовольствия. Его пальцы снова задвигались в моих волосах, размеренно и успокаивающе. Плечи больше не болели от напряжения, а голова была удивительно пустой. Я ещё раз потёрся щекой о его живот, уже сонно и едва осознанно, и закрыл глаза. Впервые за весь день ни о чём не хотелось думать. Только чувствовать тепло, слышать размеренное дыхание и знать, что он рядом. Я не заметил, как заснул.