учиться дышать заново

Ветер трепал волосы Маринетт, которые выбились из-под её маски. Она сидела на краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрела на распростертый под ней ночной Париж. Дождь уже прошел, оставив после себя мокрые крыши, отражающие свет фонарей, и тяжелые, свинцовые облака, ползущие по небу. Огни города казались тусклыми, приглушенными этой всепоглощающей серостью. За спиной послышался знакомый, но такой же уставший вздох. «Маринетт? Ты тоже не спишь?» – голос Адриана был тихим, почти шепотом, но пронзил ее насквозь. Она не обернулась. Просто кивнула, чувствуя, как новый приступ холода пробирает до костей, хотя было не так уж и низко. Это был не тот холод, что снаружи. Адриан подошел и сел рядом, но не слишком близко, оставляя между ними ощутимую, но не враждебную пустоту. Он достал из кармана пачку сигарет, протянул одну ей. Маринетт молча взяла. Ей не было шестнадцати, она не курила, но сейчас — сейчас это казалось единственным правильным, что можно сделать. Привычный щелчок зажигалки, и тонкая сигарета в ее пальцах задымилась. Дым казался горьким, но почему-то успокаивал. «Ты сегодня была... невероятной», – проговорил Адриан, глядя куда-то вдаль. – «Я видел, как ты сражалась. Как ты...» Он запнулся, подбирая слова. «Я видел, как ты держалась. Даже когда всё шло не так». Маринетт сделала затяжку. Ей не хотелось говорить. Слова казались тяжелыми, как эти облака. Она отвела взгляд от города к своему предплечью. Под ладонью, в перчатке, она чувствовала знакомые, но ужасающие выемки. Они ныли. Не физически, а где-то глубоко внутри, где начиналась вся эта боль. «Я не держалась, Нуар», – ее голос был хриплым, почти шепотом. – «Я просто... играла роль. Как всегда». Адриан затянул сигарету, выпуская кольцо дыма. «Это не просто роль, Маринетт. Это ты. Ты — Леди Баг. Ты сильная». «Сильная?» – горький смешок вырвался из ее груди. – «Ты видел, что стало с моей рукой, когда я сняла перчатку? Ты видел, что я делаю с собой, когда не справляюсь?» Она резко сбросила перчатку. Короткие, но многочисленные, алые полосы на предплечье были отчетливо видны в полумраке. Адриан отвернулся, не в силах смотреть. Его дыхание стало прерывистым. «Маринетт…» – он снова запнулся. – «Почему?» «Я не знаю», – прошептала она, наблюдая, как новые слезы застилают глаза. – «Когда я ем… или когда я просто смотрю на себя… я чувствую себя такой… пустой. Такой неправильной. А когда… когда я делаю себе больно… хотя бы на секунду становится легче. Как будто я хоть что-то чувствую». Она спрятала руку, снова натянув перчатку. «Я не знаю, что со мной не так. Я ем, но потом мне кажется, что я съела слишком много. Что я толстая. Что я ужасная. И этот голос… он не замолкает. И я не могу его остановить». Адриан молчал. Его обычно игривый, уверенный в себе Кот Нуар сейчас казался таким же потерянным, как и она. Он снова затянулся, сигарета тлела в темноте. «Я... я не знал», – сказал он наконец, его голос был хриплым. – «Мне так жаль, что ты через это проходишь. Одна». «Я не одна», – вдруг прошептала Маринетт, глядя на него. – «Я знаю, что есть ты. Даже когда я чувствую себя так… я знаю, что ты где-то там». Адриан повернулся к ней. В его глазах, освещенных слабым светом города, читались боль и сострадание. Он не стал ее обнимать, не стал говорить банальных утешений. Он просто сел рядом, совсем близко, и положил свою руку поверх ее, той, что была без перчатки. Его прикосновение было теплым, но не навязчивым. «Я здесь», – тихо сказал он. – «Всегда. Если тебе нужно поговорить, или помолчать, или просто… побыть рядом. Я буду рядом». Они сидели так долго, в молчании, слушая шум города и стук своего сердца. Дым от сигарет смешивался с вечерним туманом, окутывая их в свой горький, но почему-то дающий укрытие кокон. Впервые за долгое время Маринетт почувствовала, что, возможно, она не такая уж и одна в этой темноте. ...И это было начало. Очень хрупкое, болезненное, но такое необходимое начало пути, о котором Маринетт так долго боялась даже подумать. Адриан не сдвинулся. Он просто сидел, его рука продолжала согревать её предплечье через перчатку, словно невидимый щит от всего мира. Звёзды начинали проступать сквозь рассеивающиеся облака, и Париж под ними выглядел уже не таким мрачным, а скорее задумчивым. «Тебе не нужно справляться со всем этим одной, Маринетт», – его голос был тихим, но уверенным. – «Леди Баг — не должна. И Маринетт — тоже». Она подняла на него глаза. Впервые она увидела в его взгляде не просто беспокойство Кота Нуара за свою напарницу, а глубокое, человеческое сострадание. Ей захотелось заплакать еще сильнее, но что-то внутри, какая-то едва различимая сила, удержала ее. Она сделала еще одну затяжку. «Это не будет просто», – прошептала она. – «Я… я знаю». «Я тоже знаю», – кивнул Адриан. – «Но мы вместе. Мы всегда справлялись со всем вместе, разве не так? С акумами, с Хлоей…» Он попытался улыбнуться, и уголки его губ дрогнули. «Думаю, мы справимся и с этим. Главное — не молчи». Он легонько сжал ее руку, потом медленно отпустил. Маринетт почувствовала, как по ее щеке скатилась слеза, но она уже не была такой горькой. Она кивнула, глядя на тлеющий огонек сигареты. «Спасибо, Нуар», – сказала она, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучало нечто, похожее на надежду. – «Спасибо, что ты есть». Адриан ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову, и его волосы мягко коснулись её плеча. Они докурили свои сигареты, наблюдая, как первые лучи рассвета начинают окрашивать край парижского неба в нежно-розовые и оранжевые оттенки. Ночь уходила, уступая место новому дню. И, возможно, новому началу.