Сыщик

Берлин дышал углем и мокрой штукатуркой. К вечеру дождь стал тонким, почти невидимым, но от него все равно темнели воротники пальто, блестели булыжники и делались еще более усталыми лица тех, кто стоял в очереди за хлебом. Город после войны был похож на человека, который выжил, но пока не решил, радоваться ли этому. Берни Гюнтер стоял под навесом у полуразбитой табачной лавки и курил последнюю сигарету. Табак был дрянной, с привкусом пыли и старых газет, зато настоящий. В Берлине сорок седьмого года это уже считалось почти чудом. На другой стороне улицы мальчишка лет двенадцати пытался продать американскому солдату карманные часы. Солдат смеялся, показывая белые зубы, и мотал головой. Мальчишка не отступал. Он держал часы так бережно, будто это было сердце его отца. Берни смотрел на него и думал, что в этом городе слишком много вещей поменяли хозяев. Квартиры, фамилии, шинели, грехи. Даже мертвые иногда словно принадлежали не себе, а тем, кто приходил после них и объяснял, кем они были на самом деле. Часы у мальчишки, конечно, были краденые. Это Берни понял сразу. Не потому, что был гением. Просто в Берлине честная вещь выглядела иначе. У нее не было такого испуганного блеска. Из лавки вышел хозяин, старый еврей по фамилии Левин. До войны у него был магазин побольше, жена, две дочери и привычка спорить о футболе так, будто от счета зависела судьба Европы. Теперь у него была половина витрины, жестяная коробка с сигаретами и молчание, которое никто не пытался нарушить. Он посмотрел туда же, куда смотрел Берни. — Мальчишка не местный, — сказал Левин. — В Берлине теперь все не местные. Левин усмехнулся одним уголком рта. — Вы все еще полицейский, герр Гюнтер? Берни затянулся, выпустил дым в сырой воздух. — Нет. Теперь я человек, который задает вопросы за деньги. Разница тонкая, но иногда позволяет спать. — И хорошо спите? — Я сказал, позволяет. Не сказал, что получается. На другой стороне улицы американец наконец отмахнулся от мальчишки и пошел дальше, поправляя ремень. Мальчишка постоял еще секунду, потом спрятал часы за пазуху и исчез в проулке. Берни бросил окурок в канаву. — Похоже, мне пора. — Из-за часов? — Из-за того, что у мальчишки на рукаве кровь. Не его. Левин ничего не сказал. Только перевел взгляд на проулок, где уже никого не было. Берни поднял воротник пальто и перешел улицу. В проулке пахло мокрым кирпичом, капустой и бедностью. Где то наверху хлопала незакрепленная рама. Из подвала доносился детский кашель. Берни шел медленно, стараясь не шуметь, хотя город шумел за него, скрипел, капал, стонал в трубах и перекрытиях. Мальчишка нашелся во дворе за бывшим цветочным магазином. Он стоял на коленях возле мужчины в сером пальто. Мужчина лежал лицом вниз, одна рука была вытянута вперед, словно он пытался дотянуться до двери. На затылке темнела рана. Мальчишка услышал шаги и резко обернулся. В руке у него был нож. Берни остановился. — Если ты собираешься меня им напугать, придется постараться. Сегодня меня уже пугала хозяйка, когда сказала, сколько теперь стоит картошка. Мальчишка молчал. Глаза у него были серые, как небо над вокзалом. — Он был уже мертв, — сказал мальчишка наконец. — Обычно так говорят те, кто стоял рядом слишком близко. — Я не убивал его. — Тогда убери нож. Мертвецу он уже не нужен, а мне портит настроение. Мальчишка заколебался. Потом медленно опустил руку. Берни подошел к телу, присел, не касаясь. Мужчина был хорошо одет для этого района. Пальто довоенное, но вычищенное. Ботинки крепкие. На пальце след от кольца, самого кольца нет. В кармане пиджака, чуть вывернутом наружу, виднелся край конверта. — Ты взял часы? Мальчишка кивнул. — Больше ничего? — Нет. — Почему? Тот посмотрел на него так, будто вопрос был глупым. — Часы можно продать. Бумаги нет. Берни осторожно достал конверт двумя пальцами. Бумага отсырела, но печать еще держалась. Внутри были фотографии. Три штуки. На первой мужчина, лежавший сейчас в грязи, стоял рядом с группой людей в форме. На второй был дом с колоннами. На третьей женщина и две девочки, снятые у садовой калитки. На обороте последней фотографии было написано аккуратным почерком: «Для Рут. Если я не вернусь, отдай Левину». Берни почувствовал, как холод от дождя стал глубже. — Как тебя зовут? — Пауль. — Где ты его нашел, Пауль? — Он шел сюда. Я видел его от угла. За ним шел другой. Большой. В шляпе. Они говорили. Потом большой ударил его. Я спрятался. Когда большой ушел, я подошел. — И взял часы. — У меня сестра голодная. Берни посмотрел на мальчишку. Тот не оправдывался. Просто называл вещь ее именем. Голод в этом городе был убедительнее любого адвоката. — Покажи, куда ушел большой. Пауль указал на арку, ведущую к соседней улице. Берни спрятал фотографии обратно в конверт. — Слушай внимательно. Сейчас ты пойдешь к табачной лавке на углу. Спросишь герра Левина. Скажешь, что тебя послал Гюнтер. Отдашь ему конверт. Только конверт. Часы оставь себе. Мальчишка недоверчиво прищурился. — А вы? — А я пойду за большим в шляпе. — Зачем? Берни поднялся. Колени хрустнули, как старые ступени. — Потому что иногда человек должен делать то, за что ему уже никто не заплатит. Пауль посмотрел на мертвеца, потом на конверт в руке Берни. — Он был хорошим? Берни не сразу ответил. В прежние годы он слишком часто видел, как хорошие люди делали плохое, а плохие люди иногда спасали незнакомцев просто потому, что им так взбрело в голову. В Берлине мораль редко ходила в чистых ботинках. — Не знаю, — сказал он. — Но он хотел, чтобы кто-то узнал правду. Это уже кое-что. Он протянул конверт мальчику. Пауль взял его осторожно, как прежде держал часы. Потом спрятал под куртку и побежал к выходу со двора. Берни остался на секунду рядом с телом. Дождь падал на серое пальто, на грязные камни, на открытую ладонь мертвеца. Где-то далеко гудел грузовик союзников. Где-то ближе женщина звала ребенка домой. Берлин продолжал жить так, как живут тяжело раненные звери, не из надежды даже, а из упрямства. Берни поправил шляпу и пошел к арке. Он не знал, найдет ли человека в шляпе. Не знал, что было на этих фотографиях и почему мертвец нес их Левину. Не знал, поможет ли правда хоть кому-нибудь. Но в кармане у него оставалась одна спичка, в городе еще горели окна, а мальчишка с конвертом уже бежал через дождь к старому человеку, который слишком много потерял и все-таки держал открытую лавку. Иногда этого было достаточно. Не для спасения мира. Для того, чтобы утром снова поднять воротник, выйти на улицу и попробовать еще раз.