Излечи мой гнев

Музыка под главу- Skyfall. Adelaide 6 лет назад Tom's pov Истошные крики, выстрелы, мольбы о пощаде, скованные страхом прислуги... — Том, когда это всё закончится? — испуганно выдохнул Билл. Его голос дрожал, а в глазах стояли слёзы. — Мы должны помочь отцу, Том! Я сидел рядом с ним в шкафу в нашей комнате, не проявляя ни капли страха. Лишь злость медленно закипала внутри меня. От беспомощности отца, от бесполезности охраны, от того, что мы никак не можем повлиять на этот ад. — Я не знаю, Билл, — прошептал я, теребя край своей кофты так сильно, что чуть не порвал ткань. — Мы ничего не сможем сделать. Мы всего лишь пятнадцатилетние подростки. Как мы ему поможем? Их там сотни, ты понимаешь? Сотни! — Там наш отец! Мы должны ему помочь! — сорвавшись на крик, произнёс он, и его голос эхом разнёсся по тёмной комнате. Я резко зажал ему рот ладонью, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает мою кожу. — Ты хочешь лишиться и своей жизни? — прошипел я, почти касаясь губами его уха. — Не веди себя как наша мать. — Она умерла из-за нашего отца, — вырвался он и отшатнулся, глядя на меня с ненавистью. — Из-за того, что он лишь жалкий эгоист, который променял семью на деньги и власть. Ты такой же, Том. Холодный кусок камня. Я смотрел ему прямо в глаза, чувствуя, как между нами рушится что-то последнее, что ещё держало нас братьями. — Я ненавижу тебя, Том, — выплюнул Билл, резко открыл дверцы шкафа и побежал вниз, туда, где гремели выстрелы и раздавались предсмертные хрипы. Спустя тридцать минут в доме стало тихо. Эта тишина была хуже криков. Мёртвая, вязкая, пропитанная запахом крови и пороха. Я аккуратно открыл дверь комнаты — дверные петли жалобно скрипнули, и мне показалось, что этот звук разнесётся по всему поместью. Но никто не пришёл. Я бесшумно пошёл вниз по ступенькам. Всё было в крови. Ступеньки липко хлюпали под ногами. В гостиной лежал мистер Харрис, наш старый дворецкий, который учил меня играть в шахматы. Его глаза были открыты, а на губах застыло удивление. Тела охраны и прислуги валялись в разных углах дома, побоище закончилось здесь всего четверть часа назад. Лужи крови уже начинали темнеть и густеть. Я перешагивал через них, стараясь не смотреть в лица. Но трупа отца и Билла нигде не было. Сжимая в кармане маленький перочинный нож — единственное, что я успел схватить в комнате, — я обошёл всё поместье. В кабинете отца всё было перевёрнуто вверх дном: бумаги разметаны, сейф открыт, на дубовом столе засохшая лужица, в которой отражался потухший камин. У одного из охранников, застывшего в неестественной позе у лестницы, всё ещё был зажат в руке пистолет. Я с трудом разжал его холодные пальцы — они уже начали деревенеть — и забрал оружие. На журнальном столике у разбитой вазы лежала записка. Сложенный лист дорогой бумаги с едва заметным кровавым отпечатком на уголке. Я развернул его. Каждое слово, выведенное аккуратным, почти каллиграфическим почерком, врезалось в память раскалённым железом. «Здравствуй, Том. Я хотел бы сообщить тебе, что Билл в порядке и, к сожалению, очень плохо настроен по отношению к тебе. Он видел, как ты не пошевелился, когда он побежал вниз. Он запомнил твоё лицо. В скором времени он станет возглавлять наш „бизнес", и думаю, он был бы рад устранить тебя с нашего пути. Прощай, Том. Себастьян». Я сжал бумажку так, что хрустнули костяшки пальцев. — Твою ж мать, — прошептал я, потирая переносицу, на которую вдруг навалилась пульсирующая головная боль. Горло сдавило от подступившего кома, но я не позволил себе заплакать. За дверью лежали мёртвые люди. Наверху стоял пустой шкаф, где мы с братом ещё час назад боялись дышать. И где-то там, в темноте, Билл — единокровный, младший — теперь держал на меня злобу, которая была страшнее любого чужого врага. Я сунул пистолет за пояс, запихнул записку во внутренний карман и поднялся на ноги. С этого момента началось моё правление в «бизнесе», которое нужно было держать в ежовых рукавицах. Я поклялся себе, что найду Билла. Даже если для этого придётся пройти сквозь всех своих же людей. Даже если в конце мне придётся смотреть в его глаза, полные той самой ненависти, которую я когда-то сам посеял в нём своим бездействием. Но сейчас внутри не осталось ничего, кроме холодной, тяжёлой стали.