Радиоперехват

Литтл Хэнглтон. Дом Риддлов.

Она проснулась от крика. Своего. Горло болело, будто она кричала долго, но звук вырвался только один раз — короткий, сдавленный, похожий на звериный вой. Гермиона села на матрасе, ощупала лицо. Сухо. Слёз не было. Только дрожь в руках, которую она не могла остановить.       — Это просто сон, — сказала она вслух. Голос сел, хрипел. — Просто сон. Но она помнила каждую деталь. Цепи. Палочку Беллатрисы. Зелёный свет, который был не смертью — болью. Бесконечной, выворачивающей наизнанку болью. И её собственный крик, который она слышала как будто со стороны. Она встала. Ноги дрожали. Она оперлась о стену, прошла два шага до окна. За стеклом — серое утро. Поле, поросшее бурьяном. Дерево с голыми ветвями. Ни души. Я в доме человека, который меня похитил. Который убивал. Который, возможно, спас мне жизнь. А может, просто отложил казнь. Она оглядела комнату. Ободранные обои, пятна на полу — старые, въевшиеся. Пахло сыростью, мышами, чем-то сладковатым — тлением.       — Дом, где умерли родственники Волдеморта, — прошептала она. — Он убил их здесь. Она закрыла глаза. И увидела не темноту — другое. Подвал книжной лавки. Красные руны. Элис, которая сидит в углу и улыбается, когда ловит новый сигнал. Элис, которая не встанет никогда. Гермиона открыла глаза. Боль ударила с новой силой — не физическая, та, что внутри, под рёбрами.       — Она умерла, — сказала она, преодолевая спазм в горле. — Что я наделала? Она заплакала. Тихо.

***

Час спустя

Она заставила себя встать. Заставила себя пойти осматривать дом. Не потому, что хотела. Потому что если оставаться в этой комнате, глядя в одну точку, можно сойти с ума окончательно. Ноги еле передвигались, каждый шаг давался с трудом, но было легче думать о боли в мышцах, нежели о боли внутри. Отвлекало. Мебель в доме сгнила, стекла выбиты, на полу — листья и птичий помёт. В углу кухни стояла старая плита, чугунная, с провалившейся конфоркой. Гермиона провела пальцем по стене — остатки зелёных обоев, когда-то дорогих, теперь — грязные лохмотья. Она представила, как здесь жили. Отец Тома Риддла-старшего — богатый, скучающий, презирающий свою жену-волшебницу. Меропса, которая варила любовные зелья, чтобы он остался. А потом — беременная, брошенная, умирающая в приюте.       — Родила сына в день, когда умерла, — прошептала Гермиона. — И он вырос в сиротском приюте. Без любви. Без дома. Без имени. Она подошла к окну, посмотрела на поле.       — Он убил их всех. Не из мести — из расчёта. Чтобы стереть своё прошлое. Она закрыла глаза. И увидела поле битвы. Деревня Аппер-Флагли. Девочка на яблоне. Лилиан, которой было восемь. Мама пекла пирог. В голове звенела пустота. Воспоминания заставляли выпитое зелье подходить к горлу, Гермиона коснулась своей груди и пыталась дышать по квадрату. По технике, которую когда-то вычитала в книжке. Она открыла глаза. По щеке текла слеза — одна. Она вытерла её тыльной стороной ладони, почувствовала, как солёная влага обжигает ссадины на запястьях.       — Война, — сказала она в пустоту. — Ты не заканчиваешься. Даже в этом гребанном доме. Ты остаёшься в голове. В каждом звуке, похожем на крик. В каждом резком движении. Она вспомнила Хогвартс. Библиотеку. Книги, которые пахли пылью и знаниями. Друзей, которые смеялись, не боясь, что завтра их убьют.       — Я никогда не вернусь туда, — прошептала она, смотря на ободранные стены, будто они могли ей ответить. — Даже если война кончится. Даже если мы победим. Она посмотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали. Кожа была бледной, сбитые костяшки — в засохшей крови. На правой руке, там, где Элис когда-то нарисовала руну защиты, остался чёрный след. Несмываемый. Люди, выросшие в войне, не умеют жить в мире, — подумала она. — Мы привыкли, что каждый день — это борьба. Что за поворотом — засада. Что громкий звук — это не фейерверк, а заклинание. Что тишина — это не покой, а засада. Она вспомнила статью, которую читала когда-то в магловском журнале. О ветеранах. О том, как они возвращаются домой и не могут спать, потому что мозг привык быть начеку. О том, что нормальная жизнь кажется им скучной, бессмысленной, потому что они забыли, как жить без адреналина.       — Поколение войны, — прошептала она. — И даже если завтра все исчезнет, мы останемся солдатами. Она подошла к двери, вышла на улицу. Холод обжёг лицо. Ноги подкосились. Снега не было, но воздух был колючим, как наждак. Она посмотрела на дом Риддлов снаружи— обветшалый, мрачный, похожий на череп.  Каково это — быть в доме, где ты совершил первое убийство? Где ты впервые почувствовал свою силу? Где ты понял, что смерть — это инструмент? Она не знала. Но чувствовала, как стены давят на неё, как земля под ногами пропитана магией — тёмной, липкой, древней. Настолько, что появляются черные пятна перед глазами.       — Ты вырос здесь, — сказала она, обращаясь к невидимому Волдеморту. — И ты никогда не уйдёшь отсюда. Даже если сожжёшь. Даже если уничтожишь. Часть тебя всегда будет здесь. Она поежилась, обхватила плечи руками и вернулась внутрь. Ей пришла в голову мысль — «надо бежать». А за ней — «от себя не убежишь».

***

Дом Риддлов. Ночь

Волдеморт пришёл после заката. Он не стучал — просто вошёл, как хозяин. Что, впрочем, было правдой.       — Ты осматривалась, — сказал он, садясь на единственный стул.       — Ты за мной следишь?       — Я чувствую. Магия везде, как запах. Гермиона сидела на матрасе, поджав ноги. Она не смотрела на него — смотрела в стену.       — Почему ты привёз меня именно сюда? — спросила она. — В дом, где ты убил свою семью?       — Хочешь психоанализа, Аврора? — В его голосе не было насмешки — только холодное любопытство.       — Я хочу понять, зачем я тебе. Живая. Спрятанная. Он молчал долго. Смотрел на неё красными глазами, и в этом взгляде было что-то новое — не угроза, не оценка. Изучение.       — Я думал об этом, — сказал он наконец. — С тех пор, как услышал твой голос. Почему не заглушил? Не приказал найти? Отменил облаву?       — И что? Нашёл ответ?       — Нет. Ищу. Она подняла голову. Посмотрела на него — в красные глаза, в бледное лицо, в щели, где когда-то был нос. И не увидела чудовища. Увидела человека, который застрял в войне так же, как она. Его лицо было отвратительным, будто его нарисовали. Но Гермиона не могла отвести взгляд.       — Я хочу рассказать тебе одну историю, — сказала она. Он поднял бровь.       — Слушаю.       — Это притча. О самурае. Она откашлялась, собралась с мыслями. Голос был тихим, ровным — не Авроры, не Гермионы-студентки. Той, кто слишком много видел и слишком мало понял.       — Жил-был самурай. Он много лет воевал, сражался в битвах, убивал врагов. Он был сильным, быстрым, неустрашимым. Люди боялись его. Враги ненавидели. Союзники уважали. Она сделала паузу, сглатывая вязкую слюну, из-за которой голос становился более хриплым.       — А потом война кончилась. Наступил мир. Самурай вернулся домой, снял доспехи, убрал меч. И обнаружил, что не умеет жить без войны. Волдеморт не шевелился.       — Он пытался заниматься хозяйством, но это было скучно. Пытался пить чай с соседями, но их разговоры о погоде и урожае казались ему бессмысленными. Пытался спать, но каждую ночь просыпался в холодном поту, потому что его тело требовало боя. Гермиона перевела дыхание.       — Тогда он начал ходить в бары. Находил самых крепких мужчин, провоцировал драки. Не ради денег, не ради славы — ради того, чтобы снова почувствовать себя живым. Чтобы сердце билось быстрее. Чтобы адреналин кипел в крови. Чтобы на миг — на один короткий миг — забыть, что война кончилась. Она посмотрела на Волдеморта. В его красных глазах не было насмешки.       — Однажды его спросили: «Ты великий воин, почему ты не можешь найти покой?» И он ответил: «Потому что война — это моя природа. Когда я воюю, я знаю, кто я. Когда не воюю — я никто». Тишина. Импульс прошел по телу Воландеморта и он отвел взгляд.       — Ты хочешь сказать, — голос Волдеморта был тихим, почти шёпотом, — что я — самурай?       — Я хочу сказать, — ответила Гермиона, — что мы оба — те самураи. Мы выросли в войне, Тень. И мы оба не умеем жить без неё. Она сжала пальцы в кулак.       — Ты развязал войну, потому что не мог иначе. Я вступила в неё, потому что не могла молчать. Но теперь, даже если завтра наступит мир, я не знаю, кто я без палочки и эфира. А ты не знаешь, кто ты без власти и страха.       — Тёмный Лорд, — ответил он, но для ответа ему потребовалась дополнительная секунда.       — Ты — Том Риддл, — ответила она. — Который когда-то был голодным мальчиком в приюте. Который хотел, чтобы его боялись, потому что бояться — это лучше, чем быть ничем. Он встал. Подошёл к окну. Смотрел на поле, залитое лунным светом.       — Ты думаешь, война не закончится?       — Не знаю, — ответила Гермиона. — Но я знаю, что, пока ты будешь искать врагов, ты найдёшь их. Потому что тебе нужна война. Как тому самураю нужны были драки в барах. Она помолчала, потом добавила:       — И мне тоже. Он обернулся. Посмотрел на неё — долго, изучающе.       — Что предлагаешь?       — Я предлагаю нам обоим посмотреть правде в глаза. Мы — солдаты без мира. И если мы когда-нибудь захотим покоя, нам придётся учиться жить заново. С нуля. Как дети. — Она усмехнулась — грустно, безрадостно. — Ты научился слушать. Это уже начало. Волдеморт отошёл от окна. Остановился в шаге от неё.       — Притча. Где её услышала?       — Вычитала в старой книге. В Хогвартсе. В библиотеке.       — Веришь в неё?       — Я верю, что война не заканчивается, когда заканчиваются сражения. Она остаётся внутри. Он смотрел на неё. И в его красных глазах — впервые за всё время — она увидела не холод, не скуку, не расчёт. Что-то другое. Что-то, похожее на тоску.       — Ты изменилась, — сказал он.       — А ты думал, пытки проходят бесследно? — Она подняла руку, показала дрожащие пальцы. — Они сломали что-то внутри. Не тело — душу. И иногда ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы война продолжалась. Потому что без неё я не знаю, кто я.       — Мы одинаковые? — спросил он, наклоняя голову в бок, задавая этот вопрос скорее себе, нежели ей.       — Нет, — покачала головой Гермиона. — Ты — самурай, который ходит в бары и дерётся. А я — самурай, который сидит дома и кричит. Но оба не можем остановиться. Она замолчала. В комнате стало тихо. Только ветер гудел в разбитом окне и где-то далеко лаяла собака. Волдеморт развернулся и вышел, не сказав ни слова. Гермиона осталась одна. Она легла на матрас, свернулась калачиком и закрыла глаза. — Я не хочу быть самураем, — прошептала Гермиона в темноту. Но она не знала, как перестать.

***

Малфой-мэнор. Та же ночь

Волдеморт сидел в кресле перед выключенным радио и смотрел на потолок.       — Самурай, — прошептал он. — Ищет драки. Он вспомнил тот день, когда впервые поднял палочку на мальчика в приюте. Не потому, что мальчик был врагом — потому что он хотел почувствовать власть. Хотел, чтобы его боялись. Хотел быть не никем.       — Создал войну, — сказал он Нагайне. Змея подняла голову, посмотрела на него — и снова уткнулась носом в чешую. Он не спал до утра. А где-то в лесу Дин Джинни Уизли сидела перед артефактом и повторяла:       — Аврора жива. Я знаю. Я чувствую. И я заговорю. Она не знала, что Гермиона сейчас смотрит в потолок с дырой и думает о том же, о чём она. О мире. О войне. О том, можно ли вылечиться от привычки воевать. Ответа не было ни у кого. Война продолжалась. Но внутри них — каждого по-своему — начиналась другая война. Та, которую не выиграть заклинаниями.