Радиоперехват

Литтл Хэнглтон. Дом Риддлов. Три дня после побега из Малфой-мэнора.

Она проснулась от того, что кто-то смотрел. Гермиона открыла глаза — и увидела его. Волдеморт сидел на единственном стуле в двух шагах от матраса. Руки сложены на коленях, красные глаза не мигают. Нагайны нет. Только он, пыль и утренний свет, пробивающийся сквозь разбитое окно.       — Ты не спишь, — сказала она. Голос сел — от пыли, от молчания, от того, что не с кем было говорить, кроме стен.       — Сплю редко, — ответил он. — С тех пор как услышал тебя. Она села, поморщилась — рёбра всё ещё болели, хотя зелья сделали своё дело. На ней была чужая рубашка, слишком большая, и старые джинсы, которые она нашла в шкафу. Дом Риддлов хранил вещи умерших.       — Ты принёс еду? — спросила она. Он кивнул в сторону стола. Там стояла тарелка с хлебом, сыром и яблоком. Кружка с водой. Всё простое, грубое — не для Тёмного Лорда, для выживания.       — Почему ты не убил меня? — спросила она, жуя хлеб. — Ты мог. В Малфой-мэноре. В подвале. Когда Беллатриса сломала мне палочку.       — Мёртвые не говорят, — ответил он. — А я привык к твоему голосу.       — Привык? — она усмехнулась. — Ты, который убивает привычки и людей в целом одним взмахом палочки?       — Эта привычка сильнее меня. Они замолчали. За окном чирикнула птица — единственная живая душа на милю вокруг. Гермиона доела яблоко, вытерла руки о джинсы.       — Том, — сказала она. Он замер. Весь. Как змея, которую ударили током. Красные глаза расширились — на долю секунды, потом снова сузились.       — Не называй меня так, — сказал он тихо.       — Почему? Это твоё имя. То, которое дала тебе мать, прежде чем умереть.       — Мать, которая бросила в приюте, — он подался вперёд. — Мать была слабой. Никчёмной. Я убил имя, когда убил отца.       — Ты убил не имя, — ответила Гермиона, не отводя взгляда. — Ты убил мальчика, который плакал в темноте и ждал, что кто-то придёт. Никто не пришёл. И ты решил, что лучше быть тем, кого боятся.       — Ты психоаналитик? — в его голосе скользнула насмешка, но не злая — усталая.       — Нет, — она покачала головой. — Я просто знаю, каково это — быть одной. Я стёрла память родителям, чтобы спасти их. Они живут в другой стране, пьют чай и не помнят, что у них была дочь. Я сделала это своими руками. Знаешь, что я чувствовала, когда вышла из их дома?       — Что?       — Что я умерла. Не физически — внутри. И я каждую ночь выходила в эфир, чтобы доказать себе, что я ещё жива. Что меня слышат и я смогу переиграть этот сюжет, спасая чужие жизни, так как моя оборвалась. Волдеморт молчал долго. Смотрел на свои руки — бледные, длинные, с идеальными ногтями. Руки, которые не знали усталости. Руки, которые убили сотни.       — Я никогда не плакал в приюте, — сказал он наконец. — Даже когда было больно. Даже когда меня били. Я решил, что слёзы — это слабость. А слабых убивают.       — Теперь ты можешь плакать?       — Нет. Забыл. Но иногда смотрю на луну и чувствую что-то. Может быть, это печаль. Она встала. Подошла к окну. За стеклом — поле, поросшее бурьяном, и дерево с голыми ветками. Дом, где он убил свою семью.       — Зачем ты привёл меня именно сюда? — спросила она, не оборачиваясь.       — Чтобы поняла, — ответил он, тоже вставая. — Я не родился монстром. Я стал им. Как и ты станешь, если вовремя не остановишься. Она обернулась. Посмотрела в красные глаза.       — Ты боишься, что я стану тобой?       — Боюсь, — он подошёл ближе, остановился в шаге, — уже стала. Просто не заметила. Она хотела возразить, но не смогла. Потому что внутри, где-то глубоко, она чувствовала ту самую пустоту, о которой он говорил. Пустоту, которая заполняется только голосами в эфире.       — Расскажи мне о крестражах, — сказала она, меняя тему.       — Зачем?       — Потому что я хочу понять, зачем ты бессмертен. Зачем оно тебе? Он усмехнулся — сухо, каркающе.       — Я думал, власть заполнит пустоту. Бессмертие — это инструмент. Чтобы никто не смел.       — И что? Заполнило? Он посмотрел на неё долгим взглядом.       — Нет. Но с твоим голосом она становится… меньше. Она не знала, что ответить. Вместо этого села на матрас, обхватила колени руками.       — Если бы ты мог уничтожить крестражи, стал бы смертным — ты бы это сделал? Он молчал. Минуту. Две.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Я давно бессмертный. Забыл, как иначе.       — А сейчас? Есть страх смерти?       — Сейчас я боюсь не смерти, — он посмотрел ей в глаза. — Я боюсь того, что ты делаешь. Со мной. И боюсь, что это закончится. Ты замолчишь и я пропаду. Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине.       — Ты можешь остановить войну, — сказала она. — Просто исчезнуть. Тогда я не замолчу. Буду говорить — о мире, о том, что можно жить иначе.       — Ты просишь сдаться?       — Я прошу тебя подумать. Ты умный человек, Том. Власть без цели — это просто способ убивать время. У тебя есть время — бесконечность. Но зачем она, если ты не знаешь, что с ней делать? Он подошёл к окну. Встал рядом с ней, но не касался.       — Завтра уйду, — сказал он. — Не навсегда. Но тебе нужно вернуться к своим. Они ищут. Если останешься дольше — они придут сюда. И умрут. А я не хочу смерти тех, кто тебе дорог.       — А моей?       — Твоей — меньше всего. Он повернулся, посмотрел на неё сверху вниз. В красных глазах не было угрозы. Было что-то, чего она не видела раньше. Сожаление? Тоска? Она не могла разобрать.       — Ты изменился, — сказала она.       — Или устал, — ответил он. — Одно и то же.

***

Та же ночь. Малфой-мэнор. Кабинет Волдеморта.

Он вернулся в Мэнор под вечер, когда солнце уже село, а в коридорах зажглись магические светильники. Пожиратели перешёптывались. Люциус нервничал. Беллатриса ждала. Она стояла у двери кабинета, когда он вошёл. Не посмела войти без приглашения — но не ушла.       — Мой Лорд, — позвала она.       — Войди. Она вошла — не так, как раньше: с трепетом, с обожанием. Теперь она двигалась осторожно, как человек, который идёт по тонкому льду.       — Говори. Беллатриса опустилась на колени. Последняя надежда теплилась в её глазах.       — Вы объявили, что Аврора казнена. Но люди не верят.       — Почему? — голос холодный, ровный.       — Потому что нет тела. Потому что те, кто вещал вместо неё, говорят, что она жива. Потому что её слова разносятся по стране, как заклинания. Она подняла голову. В её взгляде — боль, которую она не могла скрыть.       — Я слышала это своими ушами, мой Лорд. Сопротивление не сломлено. Наоборот — без Авроры они стали сильнее. Потому что она стала для них не просто голосом. Она стала символом. Волдеморт молчал. Беллатриса продолжала:       — Пожиратели тоже сомневаются. Они видели, как вы отменили облаву на Черинг-Кросс. Как вы лично возглавили «поиски» Авроры. Они не говорят вслух, но я читаю их мысли. Они думают, что вы… что вы…       — Что я?       — Что вы пощадили её. Что она жива. Что вы её прячете. Она замолчала. Страх в её глазах был таким же, как у тех, кого она пытала.       — Мой Лорд, — прошептала она, — позвольте мне увидеть тело. Если оно есть — покажите мне его. Хотя бы мне. Я буду хранить тайну. Я буду молчать. Но я должна знать. Потому что если я не узнаю, я не смогу убедить других. А без веры Пожирателей вы потеряете армию. Волдеморт медленно поднялся. Подошёл к ней. Остановился в шаге.       — Ты сомневаешься, Беллатриса? — Его голос был тихим — опасным.       — Нет, мой Лорд! Я верю. Но другие… другие слабы. Им нужны доказательства. Позвольте мне… позвольте нам увидеть, что она мертва. Хотя бы фотографию. Хотя бы волос. Что угодно. Она протянула руку — не прося, умоляя.       — Я сделаю всё, что вы прикажете. Я пойду на всё. Но дайте мне оружие против их сомнений. Волдеморт смотрел на неё долго — целую вечность, которая длилась несколько секунд.       — Нет, — сказал он. Она замерла.       — Её тело уничтожено. Полностью. Я был в ярости. Не хотел, чтобы кто-то поклонялся её останкам.       — Но вы могли бы сделать иллюзию… — начала Беллатриса.       — Я не делаю иллюзий, — перебил он. — Правда — это то, что я говорю. Она мертва. Достаточно.       — Но люди…       — Люди поверят. Ты — моя рука. Твоя задача — не сомневаться. Убеждать. Или ты разучилась? Она опустила голову.       — Нет, мой Лорд. Я помню.       — Тогда иди. Она поднялась, поклонилась и вышла. В коридоре прислонилась к стене. Слёз не было — она давно разучилась плакать. Но внутри, там, где жила её вера, появилась трещина. Он врёт, — поняла она. Она жива. Он прячет её. И он выбрал её, а не нас.       — Аврора, — прошептала Беллатриса, и это имя прозвучало как проклятие. — Ты ещё пожалеешь, что родилась. Она ушла. А Волдеморт остался в кабинете. Включил радио. Пустая частота шипела статикой.       — Сомневаются, — сказал он Нагайне. — А я защищаю ту, которую должен убить. Змея молчала, но подползла к нему и свернулась у ног — там, где раньше никогда не лежала. Он погладил её чешую. — Завтра, — сказал он. — Завтра я вернусь к ней. Или отпущу. Не знаю.

***

Коридор Малфой-мэнора.

Беллатриса вылетела из кабинета Лорда, как пробка из бутылки — с шипением, с яростью, с почти осязаемой вибрацией в воздухе. Она не смотрела по сторонам, не замечала домовиков, шмыгнувших в щели. Вошла в свою комнату, но не успела закрыть дверь — в проёме возник Люциус.       — Чего тебе? — спросила она, не поворачиваясь.       — Я видел, как ты выходила от Лорда. Видел твоё лицо. Хочешь поговорить?       — Не хочу.       — А надо, — он всё же вошёл, закрыл за собой дверь. Сел в кресло у окна. — Лорд сказал «нет»? Беллатриса резко повернулась.       — Откуда ты знаешь, о чём я просила?       — Догадался. Ты просила показать тело Авроры. Он отказал. Ты теперь злее, чем была. И это хорошо.       — Хорошо? — Она подошла к нему, нависла.       — Я считаю, что видеть правду — это мудро, — Люциус не отвёл взгляда. — Лорд изменился, Беллатриса. Он пропадает неизвестно где. Он отменил облаву, когда мы были в двух шагах от её подвала. Он прячет ту, которую должен был казнить. А теперь — он врёт тебе в глаза. Ты это чувствуешь. Она молчала. Пальцы сжимали палочку так, что костяшки побелели.       — Я всегда была ему верна, — сказала она. — Больше всех. Сильнее всех. Я пошла в Азкабан за него. Я терпела дементоров ради него. А он…       — А он выбрал грязнокровку, — закончил Люциус. — Не тебя. Не нас. Её. Беллатриса закрыла глаза. Когда открыла их, в них не было боли — только холодная, белая ярость.       — Что ты предлагаешь?       — Не предательство, — быстро сказал Люциус. — Подстраховку. Если Лорд ошибается — кто-то должен исправить его ошибку. Если он теряет контроль — кто-то должен взять управление на себя. Временно. Ради него самого.       — Ты говоришь о перевороте.       — Я говорю о спасении того, что мы строили. Лорд может быть… отвлечён. Мы — нет. Мы должны быть готовы действовать, если он перестанет действовать сам. Она смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.       — Я не предам его. Но если он действительно сошёл с ума из-за этой… этой дряни… я помогу тебе его остановить. Чтобы спасти его. Чтобы он очнулся и увидел, кто его настоящие слуги. Люциус протянул руку. Она пожала её — холодные пальцы, сухие, как пергамент.       — Договорились, — сказал он.       — Договорились, — ответила она. Ни один из них не улыбнулся.

***

Литтл Хэнглтон. Дом Риддлов. Рассвет.

Гермиона не спала. Она лежала на матрасе и смотрела в потолок с дырой. Сквозь неё виднелись звёзды — холодные, равнодушные. Дверь скрипнула. Волдеморт вернулся — под утро, когда небо начало светлеть. Сел на стул. Молчал.       — Ты был в Мэноре, — сказала она, не спрашивая.       — Да.       — Они сомневаются?       — Да.       — Из-за меня?       — Из-за меня, — ответил он. — Я изменился. Они видят. Она села. Посмотрела на него — на красные глаза, на бледное лицо, на щели там, где когда-то был нос.       — Ты можешь это остановить, — сказала она. — Войну. Заговор. Всё. Просто исчезни.       — И оставить тебя?       — Ты и так меня оставишь. Рано или поздно. Он встал. Подошёл к ней. Опустился на корточки, как в тот раз в подвале. Его лицо оказалось напротив её лица.       — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал он тихо. — Я не чувствовал ничего десятилетиями. А теперь… теперь я чувствую страх. Не перед смертью. Перед тобой.       — Я уйду, — ответила она. — Завтра. Или послезавтра. Но я не исчезну. Ты знаешь, где меня найти.       — В эфире.       — Всегда в эфире. Он протянул руку. Коснулся её щеки — холодными, длинными пальцами. Она не отшатнулась.       — Том, — сказала она. — Уничтожь крестражи. Стань смертным. Тогда, может быть, у нас будет шанс. Не сейчас. После войны. Он молчал. Потом убрал руку и встал.       — Иди, — сказал он. — Пока не передумал. Она поднялась. На пороге обернулась.       — Ты придёшь слушать?       — Всегда, — ответил он. Она вышла. Холодный воздух ударил в лицо. Рассвет занимался над полем — серый, бледный, обещающий снег. Гермиона пошла к дороге. Не оглядывалась. А он стоял у окна и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растаял в утреннем тумане. Потом вернулся в комнату, сел на матрас, который хранил тепло её тела, и закрыл глаза. — Аврора, — сказал он в пустоту. Никто не ответил.