Бога больше нет

В горах было тихо, только ветер разгуливал по каменистым оврагам и верхушкам, заставляя покрывшиеся инеем ветви деревьев колыхаться из стороны в сторону с мучительно медленной скоростью, будто убаюкивая их. Серое, сизое небо накрывало своим мраком, но лучи солнца пытались пробиться сквозь пелену и осветить хотя бы кусочек Земли.  Купола монастыря взгромоздились на самый вверх, а кресты на шпилях, словно пробивали пространство между небом и землей. Белые стены сливались с белым, отдающим серебром, снегом.  В этом месте, казалось, царили спокойствие, духовная нравственность и просветление темнеющего сознания, однако все это - фальш, подающаяся под красивым предлогом, который в простонародье называли верованием в Всевышнего и искуплением своих грехов непосильным, рабским трудом.  Вы, чертовые грешники, продолжаете навязывать обществу свои мнимые стандарты жизни, однако именно за ваш упокой свечку никто не поставит, так как копейки, которые придется заплатить за свечку, не хватит на буханку хлеба.  Бога больше нет, ведь если бы он существовал в действительности, человечество бы не знала о существовании борьбы существование, свободу и кровопролития.  Однако, многие убеждены, что вера - это и есть свобода, но это ошибочное представление. Нельзя назвать свободой то, когда каждое решение структурировано строчками библии и одобрением какого-то мужчины, который сидит на небесах и смеется с нас.  В окружении икон и кандило Глеб ощущал себя не свободным, но, по крайней мере, он ощущал отсутствие голосов в голове, которые эхом ударяли по черепной коробке.  Дрожащие руки были сложенными спереди, а карие глаза смотрели лишь в белоснежный, плиточно-мраморный пол.  Тяжелый, золотой крест висел на его груди, будто стараясь отогнать бесноватых сущностей, которые петлей на шее душили парня изо дня в день, пока он не нашел свое пристанище здесь - в мужском монастыре.  Он стоял в окружении таких же грешников или тех, кто старался спастись от реальности верой и служением Господу.  Слушал молитву, которая болью в груди отзывалась, которую парень старательно и мужественно игнорировал, однако дрожащие ноги не позволяли ему стоять смирно, поэтому со стороны было видно, как он пошатывался.  — Поми́луй нас, Го́споди, поми́луй нас; вся́каго бо отве́та недоуме́юще, — эхом в молитвенном зале раздается мужской голос, а запах ладана обволакивает легкие приятной, тягостной сладостью, которая оседает конденсатом на тканях.  Глеб глаза поднимает и понимает, что перед ним все плывет.  Разводами на зрачках становятся и иконы, и лица других служащих, а к горлу подкатывает тошнота вперемешку с рыданиями, которые вот-вот прорвутся наружу.  Красным небо за стенами здания становится, но Глеб видит его, так как крыша словно исчезает.  Парень испуганно поворачивает голову в сторону и понимает, что он стоит один. Все существенное исчезло из поля зрения, оставив Глеба наедине с неизвестным существом, которое словно прорывалось сквозь трещины Пола черной, смолистой жидкостью.  Глеб отпрыгивает в сторону и руками тянется к подолу рясы, который заляпался, и хаотичными движениями старается очистить ткань от пятен, однако только пальцы пачкает.  — Вера? Какая чушь…,  — раздается слишком громко, слишком насмешливо грубый, низкий голос. Глеб рукой рот прикрывает, чтобы сдержать свою тошноту, а второй к кресту тянется. — Господи, спаси и сохрани меня…— Шепчет хрипло, а глазами утыкается в большую, массивную дверь, которая открывается.  — Ты ведь всю свою осознанную жизнь над мамкой своей насмехался за то, что она свечки какому-то придурку в белом одеянии ставит, — говорит черный силуэт, заходя в комнату.  Шаги его медлительны и тяжелы, а подошва черных, лакированных туфель ударяет по кафелю с такой силой, словно на нем образуются новые трещины.  Руки в карманах своих брюк держит, а локти в стороны расставил, словно хотел свой статус высочайший показать. Голова прямая и лицо за эти короткие минуты не показало ни единой эмоции, даже негативной.  — И что случилось? — говорит мужчина, выходя на свет. И вот, Глеб увидел его лицо и рот приоткрыл не то от страха, не то от удивления.  — Нет-нет-нет…— тараторит Викторов и пятится назад. Ноги его не слушаются от слова совсем, поэтому он делает это медленно.  А Серафим надвигается на него, орденами своими на груди звеня.  Булавы были вбиты не в ткань пиджака, как у нормальных людей, а в самую кожу. Глубокие, темные раны сочились кровью, которая стекала дорожками по рельефному прессу, а маленькие капли падали на пол, смешиваясь с темной смолой, которая только густела.  Глеб падает на колени и глаза зажмуривает, но это не поможет ему сбежать от кошмара, который преследовал его и по сей день.  — И что случилось с тобой, Глеб, что ты потерял свое достоинство и прогнулся под Бога? — Взмахивая руками в воздухе, говорит Серафим и останавливается напротив Викторова. — Ты серьезно  считаешь, что сбежав сюда, ты спасешься?— Добавляет Серафим и резко Глеба за подбородок хватает, глаза его на себя поднимая.  — Серафим, пожалуйста…— говорит Глеб, а по щекам его пунцовым, слезы ручьем стекают.  Мокрые дорожки медленно, но очень уверенно переходят на шею, где дергался кадык от страха.  Глеб пытается дернуть головой, но у него не получается - иллюзия спасения была разрушена.  И громкий раскат грома в небе заставляет вздрогнуть юношу всем телом, а Серафима засмеяться. Эти догонялки превратились в гонку за смертью, где Глеб, кажется, проиграл.  И не спасли его молитвы бесчисленные, которые он наизусть заучил за те месяцы, что провел в заточении под крылом Господа. И свечи поставленные за здравие затухли в единый момент, когда Глеб снова столкнулся лицом к лицу со своим главным бесом, которого не выгнать никак. И поддержка матери уже не давала подпитки души, лишь отголосками звучали ее нежные слова, мол, все будет хорошо и он справится.  Глеб смотрит в глаза Серафима, которые искрят обидой и ненавистью. Ведь мужчина до сих пор помнит, как Глеб сбежал от него и оставил после себя лишь пустую квартиру. Он вынес все, чтобы сдать это в ломбард и купить заветный пакетик с белым порошком.  — Надо было тебя пиздить сильнее, — стальным голосом говорит Серафим и ухмыляется, сжимая пальцы на подбородке Глеба.  Глеб взвизгивает и ногами дергает, стараясь отодвинуться хотя бы на миллиметр от опасности. Но у него не выходит, ведь одним рывком руки, Серафим его на ноги поднимает.  — Набожная тварь, но в душе, ты все еще низменное создание, которое за дозу мать родную на трассу пустит, — шипит Серафим и толкает Глеба к подиуму, где лежало священное писание христиан - Библия.  Глеб руками хватается за деревянный край, а глаза опускает в пожелтевшие от времени страницы, где текст расплылся от капель кровавых, которые падали, не зная откуда.  «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.» — Господи…— говорит Серафим, хватаясь руками за бедра Глеба. Он голову назад запрокидывает и по потрескавшимся и сухим губам языком проводит.  Глеб глаза прикрывает и вздыхает, пока руки мужские с него медленно, но агрессивно одежду стаскивают. Черная ткань шуршит в шуме апокалипсиса сознания слишком гиперболизировано и нарочито спокойно, будто это все, что происходит, по воле Господа, не иначе.  — Нет никакого Бога, идиот. — Отчеканивает Серафим и ударяет по бедру Глеба ладонью, пока ткань рясы падает на пол.  Красный свет луны освещает белоснежную кожу. Каждая неровность подчеркивается так изящно и вожделенно, что Серафим не сдерживается и руку на спину Глеба кладет, проводя ладонями и пальцами по каждой родинке.  Темные, почти что черные синяки украшали спину Глеба, а поверх них, были кровоподтеки от ударов каким-то продолговатым предметом и это, скорее всего, была плеть или прут.  Глеб шипит, когда ощущает шершавые подушечки пальцев Серафима на своих свежих ранах, отчего слюна брызгами разлетается в стороны, а лицо краснеет от того, с какой силой Глеб сжал челюсти.  Движения медленные, а дыхание, такое тяжелое и вязкое, оседает на самой коже неприятными мурашками и судорогами.  — И вот к чему тебя привел твой Бог? — спрашивает шепотом Серафим, опуская руку на поясницу Глеба. Он аккуратным движением проводит по косточке, а затем, опускает пальцы на резинку штанов, которые буквально висели на худом мальчишке. Груди Глеба тяжело поднимается и он уже не хочет искать спасения. И если его спасением будет дарование своего тела дьяволу, то он бесспорно согласен на это, лишь бы больше не чувствовать муки совести.  «Глеб! Глеб, ты слышишь меня?»  Викторов головой дергает. Резко, так как резкое головокружение ударило по нему.  «Глеб! Глеб, очнись!»  Парень отпускает подиум, за который держался и понимает, что за его спиной, никого нет. Тяжелое дыхание пропало, а руки, которые словно цепи сковывали его, отпустили.  «Вставай!»  Резкий крик вырывается из груди парня и он хватается за голову, падая на колени. Игнорирует боль от такого сильного падения и синяки, что образуются на острых коленях через некоторое время.  Глеб кричит, а реальность вокруг него сжимается. Он падает лицом в пол и переворачивается на спину через невыносимую боль, хватаясь руками за живот. 

***

— Глеб! — шикает Гриша и слегка ударяет по щеке парня, который лежал на кровати перед ним.  Глеб медленно свои глаза открывает, оглядывается по сторонам и на минуту ему кажется, что он вернулся домой, отчего ему хочется подскочить с кровати, но рука, мягкая и нежная, которая ложится ему на плечо, заставляет парня лежать смирно.  — Ч-что со мной случилось? — Заикаясь, говорит Глеб и глаза свои красные, опухшие, на лицо Гриши поднимает.  — Ты упал во время службы, дергался сильно, — говорит Гриша, смотря в глаза Глеба и голову вбок наклоняет. Губы свои поджимает, будто хочет передать частичку сочувствия парню.  Гриша не стал говорить обо всех подробностях, чтобы Викторова не напугать и не ухудшить его состояние, за которое монахи боролись не только молитвами, но и всеми знаниями медицины и годами практики. Рукой он сжимает плечо Глеба, ощущая, как парень под ним дрожит.  Яркий диск луны светил в окно, а вьюга завывала, отдаваясь тихим треском в комнате, которая освещалась лишь светильником и тремя свечами, которые были поставлены рядом с маленькой иконой святителя Крымского.  — Глеб, не переживай, все уже закончилось. — ласково и бережно говорит Гриша, прикрывая свои глаза и улыбаясь.  Глеб голову назад откидывает и пытается услышать те голоса, которые мучали его, но в черепной коробке - звенящая тишина. Ни единой мысли о прошлом, грехах, своих чувствах или же Серафиме. В теле ощущается покалывающая легкость, а сердце, сердце впервые бьется ровно, а не с ритмом тахикардии.  Глеб улыбается, понимая, что все его проблемы исчезли, но он даже не подозревал, как именно они исчезли. Какую жертву пришлось принести тому, кто сейчас сидит рядом с ним и нежно держит за плечо.  А на канидло, в уже пустом и закрытом молитвенном зале, прямо перед большой, высокой иконой Иисуса Христа, стояла одинокая, тонкая свечка.  И произнесенная шепотом в воздухе летала молитва на упокой бренной души, чтобы нашла она свое пристанище на небесах.  И бумажка «О упокоении» лежала рядом на столике, где красивыми, каллиграфичными и растянутыми буквами было написано единственное имя:  Серафим.