До луны и обратно...

Лондон встречал её одинаково каждое утро — серым небом, мокрым асфальтом и ощущением бесконечной усталости, въевшейся под кожу. Гермиона Грейнджер выходила из квартиры раньше восьми, с чашкой давно остывшего кофе в руке и папкой документов, прижатой к груди. Они живут в магловской части Лондона. В подъезде пахло сыростью и чужими завтраками. Лифт снова не работал. Она спускалась пешком с шестого этажа, мысленно прокручивая список дел на сегодня: — отчёт по реформе законодательства для маглорождённых, — встреча с отделом международного сотрудничества, — правки к выступлению самого министра, — ещё шесть писем, которые никто кроме неё, кажется, не собирался читать. Министерство магии после войны напоминало раненый организм — оно продолжало работать, но всё ещё было сломано внутри. Старые семьи сопротивлялись реформам. Часть сотрудников уволили после расследований. Отделы спорили между собой почти ежедневно. И Гермиона внезапно оказалась одной из тех, на ком всё держалось. Она работала почти без выходных. И ей нравилось это. Работа была единственным местом, где она всё ещё чувствовала контроль над собственной жизнью. На шестом уровне её уже знали почти все. Молодая героиня войны, любимая сотрудница министра магии Кингсли, девушка, которая могла за одну ночь переписать сорок страниц законопроекта и всё равно прийти утром вовремя. Иногда это восхищало людей. Иногда раздражало. Особенно тех, кто считал, что после войны Гермиона Грейнджер должна была давно выйти замуж и исчезнуть где-нибудь в уютном доме. Она старалась не замечать этих взглядов. Как и громкого голоса Лаванды Браун, разносившегося почти каждое утро через половину коридора. Лаванда тоже работала здесь — секретарём в небольшом административном отделе, связанном с международными порталами и разрешениями на перемещения. Работа была посредственной и однообразной, но, кажется, её это совершенно не беспокоило. Она всегда выглядела безупречно: идеально уложенные волосы, яркие мантии, сладкий парфюм, который Гермиона чувствовала ещё до того, как Лаванда появлялась в поле зрения. И эта её привычка смеяться слишком громко над несмешными шутками. После войны Лаванда почти не изменилась. Разве что стала осторожнее. Но неприязнь к Гермионе никуда не исчезла. Это чувствовалось в мелочах: в долгих взглядах, в приторной вежливости, в комментариях, звучавших как комплименты, но оставлявших неприятный осадок. — Не представляю, как ты всё успеваешь, Гермиона, — говорила она с улыбкой. — Я бы, наверное, умерла, если бы жила одной работой. Или: — Рону, должно быть, так тяжело постоянно делить тебя с Министерством. Она всегда произносила это мягко. Почти невинно. Но Гермиона слишком хорошо знала Лаванду ещё со школы, чтобы не понимать подтекст. Когда-то Лаванда была безумно влюблена в Рона Уизли. Глупо, громко, отчаянно. В последние месяцы Гермиона всё чаще замечала странные вещи. Как Лаванда внезапно начинала разговор о Роне. Как будто случайно спрашивала, чем он сейчас занимается. Как внимательно слушала любые истории о нём. Иногда она слишком долго задерживалась рядом с Гермионой после работы, расспрашивая: — А Рон всё ещё любит квиддич? — Вы уже думаете о свадьбе? — Он, наверное, хочет детей? И каждый раз в её глазах мелькало что-то неприятное. Словно любопытство было не совсем безобидным. Несколько раз Гермиона замечала Лаванду возле выхода из Министерства в те вечера, когда Рон приходил её встречать. Слишком яркая улыбка. Слишком радостное: — Рон! Мерлин, сколько лет! И то, как она касалась его руки во время разговора — будто имела на это право. Рон обычно только смеялся. Ему нравилось внимание. Особенно в последнее время, когда он всё чаще выглядел раздражённым рядом с Гермионой и неожиданно оживлялся рядом с людьми, которые восхищались им безоговорочно. Иногда это вызывало у Гермионы странное чувство тревоги. Но она убеждала себя, что всё нормально. Они с Роном были вместе почти два года. Пережили войну. Потеряли слишком многое. Разве всё это могло разрушиться из-за Лаванды Браун? Тогда Гермиона ещё не понимала, насколько давно между ними уже появились трещины К полудню у Гермионы начинала болеть голова. Министерство гудело сотнями голосов, перья скрипели по пергаменту, лифты звенели каждые несколько секунд, а кто-то в соседнем кабинете уже третий раз за день пытался заставить зачарованный шкаф не плеваться дымом. Она отложила документы и устало потерла переносицу. Есть не хотелось. Но если она пропустит обед ещё раз, Гарри, вероятно, лично притащит её в больничное крыло Святого Мунго. Поэтому через десять минут Гермиона уже стояла в очереди министерской столовой с подносом в руках и мысленно жалела о каждом своём жизненном выборе. — Если ты сейчас возьмёшь этот салат, я окончательно потеряю веру в тебя. Она даже не вздрогнула. — Добрый день, Тео. Теодор Нотт лениво опёрся плечом о соседний автомат с напитками и выглядел так, будто случайно оказался не в Министерстве, а на светском приёме. Тёмная мантия сидела безупречно. Рукава закатаны до локтей. На лице — привычное выражение лёгкой насмешки над всем миром. — Это не еда, Грейнджер, — сообщил он, глядя на её тарелку. — Это наказание. — Не все питаются исключительно кофе и сигаретами. — Неправда. Иногда я ем оливки. Она закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. Это тоже стало привычкой. Они начали общаться чуть больше года назад — совершенно случайно, после какого-то бесконечного межотдельского совещания. Тогда Тео отпустил язвительный комментарий о министре, Гермиона неожиданно рассмеялась, и с тех пор их общение как-то… закрутилось. Это было странно. Если бы кто-то сказал ей во время Хогвартса, что однажды одним из самых близких её друзей станет слизеринец Нотт, она бы решила, что человек сошёл с ума. Но Тео оказался совсем не таким, как она ожидала. Он работал невыразимцем в Отделе тайн и никогда толком не рассказывал, чем именно занимается. Только загадочно улыбался и говорил вещи вроде: — Если я расскажу тебе, мне придётся стереть тебе память. А ты и так выглядишь уставшей. Он был лёгким. Слишком умным. Слишком наблюдательным. И обладал тем типом сарказма, который почему-то действовал на Гермиону лучше любого успокоительного. Рядом с ним не нужно было притворяться, что всё хорошо. Они устроились за дальним столиком у окна. — Поттер выглядел так, будто собирается убить кого-то голыми руками, — заметил Тео, размешивая кофе. — Опять аврорат? — Всегда аврорат. — А Уизли? Гермиона помедлила всего секунду. Тео заметил. Он всегда замечал. — Всё сложно, — тихо сказала она. — Это очень дипломатичная формулировка. Она устало усмехнулась. Несколько секунд они сидели молча. За окном медленно стекал дождь по стеклу. В столовой шумели люди, кто-то смеялся слишком громко, звенела посуда. — Он снова устроил сцену? — уже спокойнее спросил Тео. Гермиона опустила взгляд в тарелку. — Вчера он сказал, что я веду себя не как женщина, а как карьеристка с нервным расстройством. Тео медленно поднял брови. — Очаровательно. — Он просто злится. — Нет, Грейнджер. Он пытается сделать так, чтобы ты чувствовала вину за собственные амбиции. Это разные вещи. Она ничего не ответила. Потому что где-то глубоко внутри понимала — он прав. Тео откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на неё. Без жалости. Без неловкости. Просто внимательно. И именно поэтому Гермиона рассказывала ему то, чего никогда не говорила Гарри. С Гарри всё было слишком тяжело. Слишком много прошлого. Слишком много боли, которую они оба пережили вместе. А с Тео можно было просто сидеть в министерской столовой и делать вид, что мир не разваливается на части. — Знаешь, — лениво произнёс он спустя минуту, — если однажды тебе понадобится спрятать тело, я знаю минимум три измерения, где его никогда не найдут. Гермиона фыркнула в чашку. — Это самое слизеринское проявление поддержки, которое я когда-либо слышала. — Я стараюсь. *** —Гермиона. Гермиона подняла голову от документов. В дверях её кабинета стоял Гарри Поттер — высокий, уставший и слишком взрослый для своих двадцати лет. Форма главы Аврората сидела на нём идеально, но тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи лучше любых слов. После войны Гарри стал самым молодым главой Аврората за всю историю Магической Британии. Половина Министерства восхищалась им. Вторая половина считала, что он слишком молод для такой должности. Сам Гарри, кажется, не обращал внимания ни на что, кроме работы. — Ты выглядишь ужасно, — сообщил он вместо приветствия. — Спасибо, Гарри. — Нет, серьёзно. Ты вообще спишь? — Иногда моргаю достаточно долго, чтобы это считалось. Он тихо усмехнулся и закрыл за собой дверь. Гарри всегда приходил без стука. Когда-то это раздражало Гермиону. Теперь — почему-то успокаивало. Он прошёл к её столу, мельком скользнув взглядом по хаосу из документов, книг и пергаментов. — Мерлин, — пробормотал он. — Тут даже у меня начинается тревожность. — Это называется порядок. — Это называется психическое расстройство. Она закатила глаза, но всё же улыбнулась. Гарри сел на край её стола, привычно крутя в пальцах палочку. Несколько секунд он молчал, внимательно рассматривая её лицо. И Гермиона сразу поняла, он пришёл не только из-за субботы. Гарри слишком хорошо её знал. — Что? — устало спросила она. — Ничего. — Гарри. — Ты в последнее время какая-то… — он замялся, подбирая слово. — Потухшая. Гермиона отвела взгляд к окну. За стеклом медленно стекал дождь. — Я просто устала. — Угу. Этот короткий звук ясно говорил: «я тебе не верю». Но спорить он не стал. Вместо этого Гарри сменил тему: — Я вообще хотел уточнить насчёт субботы. Мы с Луной придём около семи, нормально? — Да, конечно, — ответила Гермиона, быстро возвращаясь к бумагам. — Рон тоже будет дома. — Отлично. Луна хочет принести какой-то чай из Тибета. Она уверяет, что после него можно слышать собственную магию. — Это звучит как нелегальное вещество. — Я сказал ей то же самое. Гермиона тихо рассмеялась. Гарри улыбнулся в ответ, но взгляд у него всё равно оставался внимательным. — Как Рон? — спросил он будто между прочим. Она слишком быстро ответила: — Нормально. Гарри медленно кивнул. Он видел ложь сразу. После стольких лет они оба научились замечать малейшие изменения друг в друге: слишком резкий тон, слишком быстрый ответ, слишком натянутую улыбку. — Гермиона, — осторожно начал он, — если он опять ведёт себя как идиот— — Гарри. Она произнесла его имя спокойно, но твёрдо. Он замолчал. Несколько секунд в кабинете слышался только шум дождя за окном и далёкий звон лифтов Министерства. Конечно, Гарри всё замечал. Как Рон становился раздражительным рядом с ней. Как Гермиона начала задерживаться на работе допоздна. Как во время общих встреч они почти не разговаривали. Но говорить об этом вслух было страшно. Потому что тогда пришлось бы признать: что-то между ними действительно ломалось. Гарри тяжело выдохнул и поднялся со стола. — Ладно. Не буду лезть. — Спасибо. — Но если тебе понадобится спрятать тело… — Это уже вторая угроза убийством за сегодня. Он усмехнулся. — Ты слишком много общаешься со слизеринцами. — Тео сказал почти то же самое. При имени Нотта Гарри выразительно поднял бровь. — Нотт плохо на тебя влияет. — Нотт хотя бы приносит мне кофе. — Предательница. Впервые за весь день Гермиона рассмеялась по-настоящему. И на короткое мгновение ей стало легче.