До луны и обратно...

Иногда Гермиона ловила себя на мысли, что самое обманчивое в её жизни — это тишина. Не та, что бывает в Министерстве перед началом рабочего дня. И не та, что в коридорах после полуночи. А домашняя тишина — плотная, вязкая, будто воздух в комнате перестал быть живым. Рон сидел в этой тишине легко, почти естественно. Раньше он заполнял пространство смехом. Громким, неуклюжим, настоящим. Теперь он заполнял его собой — тяжёлым присутствием, раздражением и постоянным ощущением, что ему здесь тесно. После войны Рон изменился так, как никто не ожидал. Не стал сильнее. Не стал спокойнее. Он стал… требовательнее. Словно мир задолжал ему что-то за всё, что он пережил. И, возможно, он решил, что этим долгом должна расплатиться Гермиона. Дома Рон почти не делал ничего. Он просыпался поздно, долго лежал в постели, листая газеты или магические журналы, где всё ещё иногда упоминались герои войны. Особенно — его имя. И каждый раз, когда его имя появлялось в прессе, он становился другим. Более оживлённым. Более уверенным. Почти тем Роном, которого когда-то знала Гермиона. — Видела? — он мог сказать, не отрывая взгляда от газеты. — Написали, что я был ключевым участником битвы за Хогвартс. Гермиона обычно молчала. Потому что знала: если скажет хоть слово, разговор превратится в спор. Рон любил внимание. Любил, когда его узнавали. Любил, когда о нём говорили. Любил ощущение, что он «важный». И особенно любил, когда это замечали другие. Но больше всего он любил ревновать. Это началось почти незаметно. Сначала — вопросы. — С кем ты сегодня задержалась? — Почему этот аврор так на тебя смотрел? — Гарри опять приходил к тебе один? Потом — комментарии. — Ты слишком часто смеёшься с коллегами. — Тебе не кажется, что ты много времени проводишь на работе? — Им всем ты нравишься, да? А потом это стало частью их повседневности. Ревность Рона была не тихой. Она была раздражённой, колючей, почти детской. Он мог злиться из-за случайного разговора в Министерстве. Из-за улыбки незнакомого человека. Из-за того, что Гермиона просто задержала взгляд на ком-то дольше, чем ему казалось допустимым. Но хуже всего было то, как это смешивалось с его уязвимостью. Он не чувствовал себя успешным рядом с ней. И вместо того чтобы признать это, он пытался уменьшить её. — Ты слишком много работаешь, Гермиона. — Нормальные женщины не живут в Министерстве. — Ты всё время где-то там, но не здесь. «Здесь» всегда означало его. Иногда он говорил это спокойно. Иногда — с раздражением. Иногда — с такой усталой обидой, что Гермиона почти верила: он правда считает, что она его предала. Но в его словах никогда не было одного — понимания. Он не хотел рядом с собой партнёра. Он хотел, чтобы его выбрали вместо всего остального мира. И если раньше Гермиона думала, что сможет быть этим выбором… Теперь она всё чаще чувствовала, что становится причиной его злости. Самое странное происходило, когда рядом появлялись другие люди. Тогда Рон будто «включался». Становился громче, увереннее, почти обаятельным. Он мог шутить, смеяться, рассказывать истории о войне так, будто это были его лучшие дни жизни. И люди слушали. Он умел нравиться. Он умел быть «Уизли, героем войны». Но дома этот образ исчезал. И оставался просто человек, который не понимал, почему жизнь не сложилась так, как ему обещали. Однажды вечером Гермиона поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. Он сидел на диване, лениво листая журнал, и выглядел раздражённым даже в покое. И она вдруг поняла: раньше она любила его за простоту. Теперь эта простота стала стеной между ними. *** Их редкие вылазки в гости были единственным, что ещё напоминало Гермионе о «нормальной жизни». Дом Невилла и Ханны был тёплым и живым — с запахом трав, земли из теплиц и домашней выпечки. Невилл, уже уверенный в себе и спокойный, говорил мягко, как человек, который наконец перестал бояться собственного голоса. Ханна всегда улыбалась так, будто была рада каждому, кто переступал порог их дома. В начале вечера всё было почти нормально. Рон смеялся. Громко. Чуть слишком громко. Рассказывал истории о квиддиче, перебивал Гарри, хлопал Невилла по плечу. Он любил такие вечера. Потому что там его слушали. Потому что там он снова становился «Роном Уизли, героем войны», а не человеком, который не может найти своё место в жизни. Гермиона сидела рядом и пыталась расслабиться. Она улыбалась в нужных местах. Кивала. Отвечала. Но всё чаще ловила себя на ощущении, что смотрит на происходящее будто со стороны. Как будто это уже не её жизнь. Первые бокалы сливочного пива Рон выпил быстро. Потом ещё один. Потом кто-то предложил что-то покрепче — и Гермиона даже не заметила, когда именно его настроение изменилось. Сначала это было просто раздражение. Он стал резче отвечать на шутки Гарри. Слишком внимательно следить за тем, с кем разговаривает Гермиона. Периодически переспрашивать её, как будто проверяя. — Тебе весело? — спросил он однажды, наклонившись к ней. — Да, — спокойно ответила она. Он усмехнулся. — Конечно. И в этом «конечно» было слишком много всего. Позже разговоры стали громче, смех — хаотичнее, а вечер — всё менее безопасным. Именно тогда Рон начал смотреть на неё иначе. Не как на партнёра. Не как на человека, с которым пришёл. А как на что-то, что может уйти в любой момент. — Ты сегодня прям в центре внимания, да? — пробормотал он, когда Гермиона смеялась над шуткой Невилла. — Рон, это просто разговор. — Угу. Он резко поставил стакан на стол. Гарри заметил напряжение первым, но не вмешался сразу — слишком хорошо знал, что иногда лучше дать людям самим остановиться. Но Рон уже не останавливался. Он всё чаще ловил взгляды, которых на самом деле не было. Слишком много интерпретировал. Слишком быстро закипал. И в какой-то момент просто сорвался. — Ты всегда такая, да? — резко сказал он, уже не скрывая раздражения. Разговоры вокруг начали стихать. — О чём ты? — Гермиона напряглась. — Ты же это любишь. Чтобы на тебя смотрели. Чтобы тебя слушали. Чтобы все вокруг думали, какая ты умная, правильная… — Рон, прекрати. Но он уже не слышал. — А я что? Я просто сижу рядом и выгляжу как идиот, да? Наступила тишина. Даже Луна перестала говорить. Гарри медленно поставил стакан. Невилл нахмурился. — Ты ревнуешь к… людям? — осторожно спросила Ханна. Рон резко повернулся к ней, будто только сейчас заметил, что они не одни. — А что, нельзя? — громче, чем нужно, сказал он. — Или теперь это тоже запрещено? Всё нормально, да? Все просто делают вид, что она идеальная, а я тут так… сбоку. Гермиона побледнела. — Ты сейчас серьёзно устраиваешь сцену? — Я? — он коротко усмехнулся. — Я просто говорю правду. — Это не правда, это алкоголь. — О, конечно. У тебя всегда есть объяснение. Он посмотрел на неё так, будто между ними уже всё решено. И это было хуже всего. — Ты никогда не бываешь просто со мной, Гермиона. Слова повисли в воздухе тяжело и некрасиво. Гарри сделал шаг вперёд: — Рон, хватит. Но Рон уже поднялся из-за стола. — Да вы все её защищаете, потому что она у вас святая, да? — он махнул рукой. — Великая Гермиона Грейнджер. — Рон… — тихо сказала она. Но он не остановился. — А я что? Я просто тот, кто мешает её идеальной жизни? Гермиона смотрела на него долго. И впервые не пыталась его успокоить. Потому что вдруг стало ясно: он не просит объяснений. Он требует, чтобы она перестала быть собой. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает магический огонь в камине. И никто не знал, что сказать дальше Тишина после его слов была тяжелой — не неловкой, а именно плотной, как будто воздух в комнате стал гуще. Гермиона медленно поднялась из-за стола. Без резких движений. Без эмоций на лице. Только пальцы чуть сильнее сжали край мантии. Рон всё ещё стоял, покачиваясь чуть сильнее, чем хотел бы признать. В его взгляде было раздражение, обида и алкогольная уверенность в собственной правоте. — Ты куда? — бросил он. Гермиона посмотрела на него спокойно. Слишком спокойно. — Домой. — Я ещё не закончил— Она шагнула к нему. И в этот момент что-то в комнате изменилось — даже Гарри перестал двигаться. Гермиона не повысила голос. Она просто взяла Рона за руку выше локтя — крепко, уверенно, так, что стало ясно: сопротивляться бессмысленно. — Ты уже закончил, — тихо сказала она. — Гермиона, я— — Нет. Одно слово. Резкое. Окончательное. Она потянула его к выходу. Рон попытался вырваться, но алкоголь сделал его движения медленнее, тяжелее, почти бессмысленными. — Ты что творишь? — прошипел он, когда они уже были у двери. — Забираю тебя домой. — Я не ребенок. Гермиона на секунду остановилась и повернула к нему голову. Взгляд у неё был усталый. И очень взрослый. — Тогда веди себя не как он. Эта фраза ударила тише, чем крик, но сильнее. Рон замолчал. В гостиной за их спинами стояла тишина — неловкая, густая. Кто-то неуверенно кашлянул. Луна просто смотрела спокойно, как будто наблюдала за чем-то неизбежным. Гарри шагнул ближе, но Гермиона слегка качнула головой — «не надо». И он остановился. Она вывела Рона на улицу. Холодный воздух ударил в лицо сразу, вырывая остатки вечера из головы. Лондон был мокрым, темным и слишком тихим после чужих голосов. Рон шел рядом, но уже не спорил. Только иногда выдыхал резко, раздраженно, будто пытался вернуть себе контроль. — Ты унизила меня там, — наконец сказал он. Гермиона не сразу ответила. Они шли по пустой улице, и звук шагов казался громче разговоров, которые остались позади. — Ты сам это сделал, Рон. — Я просто сказал правду. Она остановилась. Рон — через пару шагов — тоже. Гермиона повернулась к нему. — Нет, — спокойно сказала она. — Ты сказал то, что думаешь, когда перестаешь себя контролировать. Пауза. Он сжал челюсть. — И что теперь? Гермиона посмотрела на него долго. Без злости. Без крика. Без попытки что-то исправить. И это было самое страшное. — Теперь мы идём домой, — сказала она тихо. И снова взяла его за руку. Но уже не так, как раньше. Не как партнёра. А как человека, которого нужно довести до двери, чтобы он не разрушил всё окончательно этой ночью. Утро пришло в их квартиру слишком резко — без мягкого перехода, без иллюзии, что вчерашний вечер можно как-то «переписать». Серый свет пробивался через занавески, ложился на пол и делал всё ещё более холодным, чем было на самом деле. Рон проснулся позже обычного. Голова гудела. Во рту — сухость и неприятный привкус алкоголя и стыда. Он несколько секунд лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь восстановить события. Гости. Смех. Лица друзей. Свой голос. И потом — Гермиона. Тишина в комнате стала другой. Он медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу и только сейчас понял, насколько тяжёлым было всё, что он сказал. Дверь в спальню открылась почти бесшумно. Гермиона стояла в проёме уже одетая — собранная, аккуратная, как всегда. Но в её внешнем спокойствии было что-то другое. Не злость. Не истерика. Отстранённость. И это почему-то пугало больше всего. — Миона… — начал он хрипло. Она не сразу вошла. Просто стояла и смотрела на него. — Я… — Рон провёл рукой по волосам, не находя слов. — Я вчера перебрал. Пауза. Слишком короткое объяснение для того, что произошло. Он это понял сам. — Я не должен был… — он запнулся. — Я не имел права говорить всё это. Гермиона медленно вошла в комнату. Без резких движений. — Нет, не должен был, — спокойно согласилась она. И это спокойствие било сильнее крика. Рон опустил взгляд. — Я не это имел в виду. Просто… всё накопилось. Я не знаю, что со мной происходит последнее время. Он говорил быстро, сбивчиво, будто пытался догнать момент, пока ещё не поздно. — Я не хотел тебя обидеть, Миона. Пауза. Он поднял на неё взгляд — почти отчаянный. — Ты же это понимаешь? Гермиона молчала. Долго. И в этой паузе Рон впервые почувствовал, что извинения могут не работать. Она подошла к окну, поправила рукав пальто. — Ты сказал это не вчера, Рон, — наконец произнесла она тихо. — Ты говоришь это уже давно. Он нахмурился. — О чём ты? Гермиона обернулась. — О том, что ты хочешь, чтобы я стала другой. Тишина. — Я просто хочу нормальную жизнь, — сказал он резко, но уже без вчерашней злости. — Дом. Семью. Чтобы ты была рядом. — Я и так рядом. — Нет, — он покачал головой. — Ты всегда где-то там. В работе. В Министерстве. В своих планах. Она смотрела на него спокойно. Слишком спокойно для человека, который раньше спорил до последнего. — И ты решил, что лучший способ вернуть меня — это злость? Рон открыл рот, но ничего не сказал. Потому что ответа у него не было. Гермиона взяла сумку. — Я не хочу больше таких вечеров, Рон. Он резко поднялся. — И что ты предлагаешь? Она посмотрела на него долго. И впервые не попыталась смягчить слова. — Я не знаю, — честно сказала она. — Но так, как сейчас, — точно нет. И вышла из комнаты. Дверь закрылась тихо. Он догнал её в коридоре уже не потому, что переживал — а потому что не собирался отпускать разговор. ОН выглядел помятым, злым на себя и на весь мир, но в этом состоянии у него всегда появлялась одна и та же черта — уверенность, что всё можно «вернуть на место». Гермиона остановилась, когда он схватил её за локоть. Не сильно. Но достаточно, чтобы обозначить: «подожди». — Миона, — сказал он так, будто она уже должна была перестать уходить. Она посмотрела на его руку на своём рукаве. Он не отпустил сразу. — Я извинился, — продолжил Рон, будто это было финальной точкой любого разговора. — Что тебе ещё нужно? Тишина. Гермиона медленно подняла взгляд. Спокойный. Уставший. — Мне нужно, чтобы ты не кричал на меня при всех, — сказала она ровно. Рон моргнул. Потом усмехнулся — коротко, раздражённо. — При всех? Там все свои были. Ты реально сейчас из-за этого? Он всё ещё держал её за руку. И даже не замечал, как это выглядит. — Ты раздуваешь из мухи слона, — добавил он. — Я просто был зол. Гермиона чуть наклонила голову. — Ты унизил меня. — Я тебя не унижал. Сказано было быстро. Почти автоматически. Как факт, не требующий доказательств. Он всегда так отвечал. Будто её чувства не входили в уравнение. Рон вздохнул, уже более раздражённо: — Гермиона, ты же понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты постоянно где-то в Министерстве, вокруг тебя все эти люди, Гарри, этот твой… Нотт или кто там ещё. Имя Тео он произнёс с особым презрением, даже не зная, почему оно его цепляет. — А я что? Я прихожу домой и вижу, что тебя снова нет. Гермиона молчала. Он воспринял это как слабость позиции. И продолжил: — Я просто хочу нормальную жизнь. Ты же моя девушка. Это не так сложно. Слово «моя» повисло между ними спокойно. Естественно для него. Как будто так и должно быть. Гермиона медленно убрала его руку со своего рукава. Он не сразу отпустил. — Рон, — сказала она тихо, — я не вещь. Он нахмурился. — Я этого не говорил. Но его лицо сказало другое. «Ты моя — и этого достаточно». — Ты всё преувеличиваешь, — добавил он уже привычным тоном, чуть усталым. — Я просто сорвался. С кем не бывает? Он сделал шаг ближе. Теперь он уже не держал её — он стоял так, чтобы она не могла просто уйти, не обойдя его. — Послушай, — голос стал мягче, почти примирительным, но с тем же оттенком собственности. — Мы же всё равно вместе. Ну да, я наговорил лишнего. Но ты же не будешь всё разрушать из-за этого? Он смотрел на неё так, будто вопрос был не о чувствах. А о логике. О том, что она «должна» остаться. Потому что они подходят друг другу. Потому что она — Гермиона Грейнджер. Потому что так правильно. Гермиона медленно выдохнула. И в этот момент впервые стало ясно: он не извиняется. Он возвращает её обратно в рамки. — Ты моя девушка, — повторил он тише, будто это должно было закрыть тему. — Мы через войну прошли, Миона. Ты же не уйдёшь из-за какой-то глупости. И в этих словах не было страха её потерять. Только уверенность, что она не имеет права уйти. Она посмотрела на него долго. И впервые не попыталась ничего объяснить. Гермиона стояла несколько секунд неподвижно. Слишком многое в этом разговоре было знакомым — не новым, не неожиданным. Скорее усталым повторением одного и того же круга, из которого они никак не могли выйти. Рон всё ещё смотрел на неё так, будто вопрос уже решён. Будто её ответ — это формальность, которую нужно просто произнести. Она медленно опустила взгляд. Внутри было странное чувство: не злость и не обида, а тяжесть, похожая на усталое согласие с тем, что разрушать проще, чем строить. Он сделал шаг ближе. — Ну? — мягче спросил Рон. — Мы же не будем из-за этого всё ломать. «Ломать». Слово неприятно отозвалось внутри. Как будто речь шла не об отношениях, а о вещи, которую можно починить или отложить. Гермиона медленно выдохнула. Она могла бы уйти сейчас. Могла бы закончить всё. Но вместо этого — привычка, память, страх перед пустотой и то, что осталось от привязанности, — всё это сдвинуло чашу в другую сторону. — Я не хочу, чтобы так продолжалось, Рон, — сказала она спокойно. Он кивнул слишком быстро. — Не будет. Я просто… перегнул вчера. Всё. Он сказал это так уверенно, будто одного признания достаточно, чтобы стереть всё остальное. Пауза. Гермиона посмотрела на него внимательнее. И увидела не злодейство и не холодную жестокость — а привычку к тому, что всё всегда остаётся на месте. Что она остаётся. Что она понимает. Что она простит. — Дай мне шанс, — добавил он уже тише, чуть раздражённо, как человек, который не любит обсуждать очевидное. — Мы же не чужие. Эта фраза сработала сильнее остальных. Не как аргумент — как якорь. «Не чужие». И в этом было всё: прошлое, война, общие воспоминания, слишком много прожитого вместе, чтобы просто взять и уйти. Гермиона закрыла глаза на секунду. А когда открыла — её голос уже был ровнее: — Хорошо. Рон выдохнул почти с облегчением. Будто вопрос решился в его пользу. — Я не хочу всё разрушать, — добавила она тише. Он кивнул, уже увереннее, уже возвращаясь к привычному состоянию мира. — Вот и правильно. Он слегка улыбнулся, как человек, который только что «победил» в споре. И, не заметив, что ничего не победил. Просто получил ещё одну отсрочку. Гермиона посмотрела на него долго. И впервые за этот разговор её согласие не было согласием сердцем. Это было решение остаться ещё чуть-чуть. Не потому что всё хорошо. А потому что она пока не готова отпустить то, что когда-то казалось настоящим. **** На следующий день Министерство магии снова жило своей обычной жизнью — слишком шумной, слишком быстрой и совершенно не учитывающей, что у людей бывают личные катастрофы. Гермиона пришла раньше обычного. Не потому что была особенно продуктивной — скорее потому, что дома находиться было тяжелее, чем в кабинете с кипой документов. Она уже успела выпить слишком много кофе, перечитать один и тот же абзац закона три раза и дважды пожалеть, что вообще согласилась на этот проект. Дверь без стука открылась. — Если ты снова будешь смотреть на этот пергамент так, будто он тебя лично оскорбил, я начну ревновать, — спокойно сказал голос. Тео вошёл, как всегда, слишком уверенно для человека, который официально считался «невыразимцем» и «не должен был вообще появляться в людных местах без крайней необходимости». — Доброе утро, Тео, — устало сказала Гермиона. — Оно было бы добрым, если бы ты не выглядела так, будто тебя лично предал юридический кодекс. Он поставил на стол два кофе. Один — ей. Гермиона посмотрела на него с подозрением. — Это отравлено? — Пока нет. Я решил начать с малого. Она фыркнула. И это уже было хорошим знаком. Тео сел напротив, закинув ногу на ногу и изучая документы так, будто это была не законодательная реформа, а загадка уровня «почему люди вообще не вымерли». — Итак, — протянул он, — Министерство хочет, чтобы мы сделали закон, который одновременно никого не обидит и всех устроит? — Да. — Отлично. То есть мы пишем фантастику. Гермиона не удержалась: — Ты обычно так разговариваешь с проектами или только когда тебе лень работать? — Только когда проект угрожает моему психическому здоровью. Она улыбнулась. Немного. Но по-настоящему. Тео заметил это и удовлетворённо кивнул, как человек, который «починил вселенную на 3%». — Ладно, — сказал он, подтягивая к себе пергамент. — Давай спасать мир. Опять. — Мы его не спасаем, мы регулируем магическое трудовое право. — Звучит хуже. Они начали работать. И очень быстро кабинет перестал быть тяжёлым. Тео читал предложения закона и комментировал так, будто это стендап: — “В случае нарушения магических трудовых норм сотрудник обязан уведомить работодателя”… О, да. Потому что работодатели всегда такие: “Спасибо, что сообщили, мы срочно перестанем быть ужасными людьми”. Гермиона, не поднимая глаз от текста: — Это юридическая формулировка, Тео. — Это наивная юридическая формулировка. Она хмыкнула. — Ты всегда такой приятный в работе? — Нет, — невозмутимо ответил он. — Иногда я ещё хуже. Просто ты пока не заслужила худшую версию. — Обнадёживает. — Я стараюсь. Гермиона поймала себя на том, что смеётся чаще, чем за последние дни. Легче дышится. Мысли становятся тише. И самое странное — тревога, которая последние дни жила где-то под рёбрами, постепенно отступает. Тео откинулся на спинку стула. — Ты знаешь, — лениво сказал он, — если бы Министерство нанимало людей с чувством юмора, этот закон был бы готов ещё до войны. — Тогда бы у нас был хаос. — У вас и так хаос. Просто с бумажками. Гермиона покачала головой, но улыбка не исчезла. И на короткий момент ей действительно стало легче. Как будто мир снова стал управляемым. Как будто она снова могла думать не только о доме, где каждое слово стало осторожным. Тео посмотрел на неё чуть внимательнее. — Уже лучше, — отметил он. — Что? — Ты выглядишь так, будто перестала мысленно уничтожать половину Лондона. — Я никогда не уничтожаю половину Лондона. — Конечно, — кивнул он. — Только людей, которые тебя раздражают. Она бросила в него перо. Он легко поймал его. — Прогресс, Грейнджер, — сказал он с довольным видом. — Ты начала кидаться предметами. Это уже почти терапия. И впервые за долгое время Гермиона действительно рассмеялась — не вежливо, не устало, а легко. И на этот раз смех не был чем-то редким. Он просто случился. Идиллия держалась ровно до того момента, пока дверь кабинета не открылась без стука. Рон вошёл так, будто это было его право — входить куда угодно, когда угодно, и забирать оттуда то, что он считает своим. — Я думал, ты уже на обеде, — сказал он сразу, даже не глядя на пергаменты. Потом взгляд сместился. И остановился. Гкрмиона сидела за столом. Напротив неё — Теодор Нотт, расслабленный, с лёгкой, почти ленивой улыбкой и чужой для Рона уверенностью человека, которому ничего не нужно доказывать. Тишина в комнате изменилась мгновенно. Не стала громкой — стала плотной. — А, — протянул Рон. — Я, кажется, помешал. Гермиона поднялась чуть быстрее, чем нужно было. — Рон, Мы работаем над законом. — Конечно, — кивнул он слишком спокойно. И именно это спокойствие было хуже крика. Тео откинулся на спинку стула, изучая Рона с интересом, как редкое явление природы. — Добрый день Уизли, — невозмутимо сказал он. —Рон, усмехнувшись. — Интересно звучит от человека, которого я постоянно вижу в кабинете своей девушки. Гермиона резко выдохнула: — Рон, прекрати. Но он уже не слушал. Взгляд зацепился за их стол, за разложенные документы, за два чашки кофе. — Обед, значит, вместе работаете? — спросил он с натянутой вежливостью. Тео чуть наклонил голову. — Работа требует жертв. — Да? — Рон сделал шаг вперёд. — А я думал, ты в отделе, где “невыразимое” означает “не лезь к людям”. — Иногда лезу, — спокойно ответил Тео. — Но только по делу. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Рон, это законопроект Министерства, — сказала она устало. — Мы работаем. — Я вижу, как вы “работаете”, — резко бросил он. В голосе появилась знакомая нота. Та самая, с которой начинались все его сцены. Тео чуть улыбнулся. — Если вам станет легче, я могу выйти и вернуться позже, когда уровень драматургии снизится. — Ты вообще кто такой, чтобы шутить в моём присутствии? — Человек, который делает свою работу, — спокойно ответил Тео. — Редкое явление, я знаю. Рон сжал челюсть. — Слушай, ты… — Рон, — резко сказала Гермиона. Тишина. Он повернулся к ней. И вот тут всё стало хуже. Потому что его взгляд был не про закон, не про работу, не про ситуацию. Он был про владение. — Ты серьёзно сейчас? — тихо спросил он. — Я пришёл тебя на обед забрать, а ты тут с ним сидишь и смеёшься? Гермиона застыла. — Я работаю. — Да я вижу. Он посмотрел на Тео снова. Дольше. Оценивающе. С раздражением, в котором уже не было шутки. — У тебя теперь новые “коллеги”, да? — добавил он. — Интересные. Тео слегка поднял бровь. — Я бы не назвал себя “новым”. Скорее… вынужденным улучшением. Гермиона резко повернулась к Тео: — Тео. — Молчу, — спокойно сказал он, но уголок губ дрогнул. Рон шагнул ближе к столу. — Гермиона, пойдём. Не “пойдём пообедаем”. Не “ты свободна?”. Просто: — Пойдём. Как команда, не обсуждаемая. Гермиона посмотрела на него долго. И впервые за всё время в этом разговоре в её взгляде не было попытки сгладить. — Я закончу работу и приду сама, — сказала она спокойно. Рон моргнул. Будто не сразу понял смысл фразы. — Ты… не идёшь со мной? — Нет. Тишина. Тео медленно перевёл взгляд с одного на другого. И даже он перестал шутить. Рон выдохнул коротко. — Понятно. И в этом “понятно” не было понимания. Только вывод, который он уже сделал заранее. — Значит, теперь так, да? — тихо добавил он. — Я прихожу, а у тебя тут… Он не закончил. Но смысл повис в воздухе сам. Гермиона выпрямилась. — Рон, это моя работа. — Конечно, — резко усмехнулся он. — Всё у тебя теперь “работа”. Он развернулся к двери. Но перед выходом остановился. — Обед, если что, я отменил. И вышел. Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но уже другая. Тео медленно посмотрел на Гермиону. — У вас… интересные семейные традиции, — спокойно сказал он. Гермиона закрыла глаза рукой на секунду. — Не начинай. — Я и не начинал, — невинно ответил он. — Я просто фиксирую научный факт: этот человек воспринимает тебя как собственность. Пауза. Гермиона медленно выдохнула. И впервые за день лёгкость, которая была до этого, не вернулась сразу. Они вышли из кабинета через примерно полчаса — когда Министерство уже стало тише, а коридоры начали пустеть. Гермиона шла рядом с Ноттом, всё ещё обсуждая последний пункт закона — спокойно, почти рабоче, без прежнего внутреннего напряжения. — Если Министерство снова попытается вставить туда двусмысленную формулировку, я лично отправлю им учебник по языковой логике, — сухо сказал Тео. — Ты не отправишь, — автоматически ответила Гермиона. — Ты просто будешь саркастически смотреть на них на заседании. — Это тоже форма давления. Гермиона чуть улыбнулась. И в этот момент они свернули к центральному пролёту. И увидели их. Внизу, у выхода из уровня, стоял Рон. А рядом с ним — Лаванда. Гермиона остановилась. Не резко. Не драматично. Просто как будто шаг сам собой замедлился. Лаванда говорила что-то оживлённо — руками, улыбкой, слишком близко к Рону, как всегда. Рон отвечал ей проще, чем обычно с Гермионой: чуть расслабленнее, чуть мягче. Он смеялся. Тихо, коротко. Так, как дома почти не смеялся уже давно. Тео рядом посмотрел вниз. — Интересно, — спокойно заметил он. Гермиона не ответила сразу. Она просто наблюдала. Не как женщина, которой изменяют. И не как человек, который подозревает. А как человек, который впервые смотрит со стороны. Лаванда коснулась его руки — легко, мимоходом, как старый знакомый жест. Рон не отстранился. Он кивнул ей, что-то сказал в ответ. И только потом — чуть отступил, будто разговор закончился. Лаванда улыбнулась ему и ушла в сторону коридора, исчезая в потоке людей. Рон остался один. На секунду он поднял взгляд вверх, но не туда, где стояли они — просто куда-то в пространство, будто проверяя время. И только потом развернулся к выходу. Гермиона стояла молча. Внутри не было вспышки. Не было сцены в голове. Было странное, тихое ощущение: как будто она увидела что-то, что существовало всегда, просто раньше она не смотрела с этого угла. — Он даже не заметил, что ты здесь, — тихо сказал Тео. Гермиона медленно выдохнула. — Он заметил бы, если бы это имело значение, — ответила она ровно. И снова пошла вперёд. Но теперь шаг был другим.