Парижский синдром

      Дыхание перехватывает, когда двери открываются и Феликс впервые видит свадебную площадку. Она простирается далеко за шалфейно-зелёные шторы, свисающие от потолка до самого пола.       Место прекрасное, взятое будто со съёмочной площадки какого-нибудь фильма или позаимствованное из чьих-то самых лучших снов. Приходится глубоко вдохнуть, собирая всю смелость в кулак, и наконец-то зайти внутрь.       Это один из тех моментов в жизни, когда нужно остановиться, оглядеться вокруг, любуясь тем, что видишь, и осознать, как быстро летит время.       Кажется, что всё происходит слишком рано, но в то же время понимаешь: лучшего момента и не найти.       Приходится обойти лестницу — Феликс не суеверен, но в данном случае лучше перестраховаться, нежели потом сожалеть, — под ней группа техников поднимает несколько тяжёлых диско-шаров, чтобы закрепить их на деревянном своде, уже увитом белыми гладиолусами. Он нависает над пространством, которое станет танцполом.       Церемония пройдёт на свежем воздухе, но выбрать полностью открытую площадку они не могли — слишком рискованно, а потому запаслись планом Б на случай, если погода их всё же подведёт. Идея принадлежала Феликсу, и теперь, наблюдая за результатом, он не может не чувствовать искорку гордости.       Два техника с трудом, пыхтя и задыхаясь под его тяжестью, поднимают один из шаров среднего размера, стараясь не уронить слишком дорогой реквизит.       Возможно, стоило бы сегодня выбрать что-нибудь поудобнее, вместо нового бомбера, подаренного Николя, но он не очень-то задумывался, когда надевал его. В последнее время у него обнаружился какой-то профессиональный сдвиг — излишне наряжаться. Впрочем, в свою защиту Феликс может сказать, что не планировал сегодня поднимать тяжёлое. В этот момент позади кто-то выходит, но лицо и тело человека частично заслоняет громоздкая деревянная перегородка.       Это заставляет Феликса замедлиться, а затем и вовсе полностью остановится.       Перегородка выглядит тяжёлой, руки, несущие её, напряжены, мышцы выпирают, крепкие бицепсы натягивают облегающую их ткань; незнакомец поднимает конструкцию выше, и предложение о помощи быстро растворяется на кончике языка, так и не успев с него сорваться. Мужчина сам справляется с транспортировкой куда лучше, нежели если бы Феликс взялся ему помогать. А на деле — скорее мешать. Лучше отойти в сторону и просто наблюдать. Мужчина проходит мимо. Его спина настолько широка, что могла бы полностью закрыть Феликса собой, если бы тот попытался спрятаться за ней — неважно зачем. Под напряжением линии мышц становятся чёткими, принимая заметные очертания под плотной рубашкой.       В нём есть что-то знакомое — то ли походка, то ли кудри — Феликс никак не может понять, а мужчина тем временем опускает перегородку на пол. Он прислоняет её к стене, на предплечьях выпирают толстые вены, грубые руки осторожно поглаживают её сбоку, не давая упасть и удерживая у опоры.       У Феликса внизу живота что-то сжимается.       Мужчина разминает плечи, вероятно, пытаясь разогнать кровообращение в мышцах и снять напряжение. Он вытягивает шею в сторону, трапециевидные мышцы напрягаются под бледной кожей…       — Это наша схема рассадки, вам нравится?       Внезапно раздавшийся голос выводит Феликса из задумчивости, он резко поворачивает голову и видит приближающегося к нему парня. У того такая же знакомая мальчишеская стрижка, которая не менялась, сколько Феликс себя помнит: спадающая на лоб чёлка, естественный пробор чуть сбоку. Кончики волос едва достают до пары карих оленьих глаз, всегда таких прекрасных, а теперь с покрасневшими веками, который явно указывает на то, что тот либо недосыпает в последнее время, либо слишком много плачет.       Сердце Феликса бешено колотится в груди.       — Джисон!       Мгновенная широкая улыбка в форме сердечка тут же согревает изнутри.       — Феликс!       Он и глазом не успевает моргнуть, как оказывается в объятиях, на которые нельзя не ответить. Да он никогда бы и не посмел. Руки обхватывают чужую талию, крепко прижимая Джисона, пока из груди не вырывается смех.       — Когда ты приехал?       — Приземлился… часа два назад? Закинул вещи в отель и сразу сюда.       Джисон отстраняется, держа Феликса на расстоянии вытянутой руки, чтобы посмотреть тому в глаза.       — Что? Серьёзно? Ты не устал? — спрашивает он, на его лице появляется лёгкое беспокойство. — Сколько сюда лететь из Испании? Пятнадцать часов?       — Шестнадцать, — отвечает Феликс, на его лице появляется широкая ухмылка, тогда как Джисон ещё больше мрачнеет. — Всё в порядке, летел в бизнес-классе и большую часть пути проспал. Я уже привык.       — Ты хоть в курсе, какое местное время?       — Почти уверен, что сейчас утро, — небрежно отвечает Феликс.       Джисон смеётся и качает головой.       — У меня нет шансов убедить тебя вернуться в отель и отдохнуть, верно?       — Я отдохнул и поел, — настаивает Феликс. — И, прошу прощения, но мне казалось, я друг жениха. У меня есть дела и поручения. Моё место на свадебной площадке, и ты не отнимешь у меня мои привилегии.       — И слава богу, — говорит Джисон, забывая на мгновение об образе обеспокоенного друга и не скрывая на лице облегчения. Его плечи дёргаются, пальцы сжимают предплечья Феликса, и он смотрит на него тем беспомощным взглядом, который появляется, когда ему что-то очень нужно. — Мне тебя так не хватало. Я тут с ума схожу.       Феликс смеётся. Он знал, что нечто подобное рано или поздно произойдёт.       — Просвети меня.             — Просто… Минхо занят на последней примерке, а я сказал, что сам тут всем сегодня займусь, потому что, понимаешь..? Ну, чтобы быть полезным. И я тут уже час веду себя так, будто в состоянии принимать какие-то решения, когда на самом деле…       — Ты отлично справляешься, Джисон.       — Не сейчас! — он дуется. — Не со всем этим. Что если я… Не знаю, накосячу с чем-нибудь. Мне так страшно выбрать что-то не то, но я даже сфокусироваться не могу, потому что…       — Витаешь в облаках, да?       — Ещё как, — признаёт Джисон, и его улыбка становится немного застенчивой. Он потирает рукой один глаз, пытаясь сдержать подступающий к горлу нервный смешок. — Я выхожу замуж за Минхо, за Ли Минхо, через пять дней, — говорит он, словно до сих пор не верит в это. — И я должен быть в состоянии выбрать одну из трёх цветочных композиций для столов, которые между собой почти не отличаются? Ликс, это безумие. Как люди вообще с этим справляются?       Феликс сочувственно ему улыбается.       — С чужой помощью, — просто говорит он. — Свадебные торжества рождаются не сами по себе. Давай, показывай цветы.       — Ты настоящее благословение, — заявляет Джисон, его плечи расслабляются. — Кроме того, помощь специалиста всегда приветствуется.       — Специалиста? — удивлённый, Феликс следует за ним по площадке, уворачиваясь от стоящих повсюду техников, занятых последними деталями установки штор. — Я не флорист.       — Да, но среди моих друзей только у тебя утончённый вкус. Ну, знаешь, ты постоянно ходишь на все эти роскошные мероприятия, листаешь эти, как их… концептуальные книжки. Видел такие в рилсах, которые ты репостил. Уверен, у тебя куча идей, которыми ты можешь поделиться.       Феликс фыркает.       — Джисон, это самая красивая площадка, какую я только видел, — говорит он честно. — И её даже не закончили оформлять. Тебе точно не о чем беспокоиться.       — Нет, ты не понимаешь, — настаивает Джисон, надувшись. — Ткани зелёные, а цветы в основном белые, как и наши костюмы. Нам не хватает розового! Минхо нужен розовый, это его цвет, но…       Вдруг Джисон останавливается у стола. На нём разложены самые разные цветочные композиции, рядом стоит женщина в элегантном костюме, с планшетом в руках и ждёт, нацепив вежливую улыбку сотрудницы отдела по работе с клиентами.       — Стоит ли мне выбрать розы? Или пионы? Лучше взять высокую вазу?       — Так, ладно, успокойся. Какие…       — Все! Мне нравятся все, окей? — выпаливает тут же Джисон. — Они все красивые, и у всех свои достоинства. Вот скажи, почему я не должен выбрать… я не знаю, вот эту, — говорит он, хватая первую попавшуюся вазу из ряда других. — Знаю, ты любишь быть добрым, но сейчас не время быть приторно-сладким зайкой, мне нужно немного эстетической критики.       Феликс закатывает глаза, забавляясь развернувшейся драмой.       — Ладно, ладно, — говорит он, приподнимая бровь. — Гортензии красивые, но на столах они будут занимать много места и совсем не сочетаются с цветами на потолке или с твоим букетом.       — Мой букет! Ты…       — Забрал ли я его? Нет, флорист доставит его днём перед свадьбой. Я отправил ей всю информацию и внёс последний депозит.       Джисон поднимает руки к груди и прикрывает глаза. Он только что едва не устроил себе мини-инфаркт, забыв и вспомнив то, о чём стоило бы побеспокоиться в первую очередь.       Феликс качает головой, испытывая одновременно чувство вины и нежности. Он предполагал, что Джисон будет нервничать — даже паниковать, но уровень его нынешней тревоги оказалось трудно предвидеть.       — Спасибо, — выдыхает тот. — Я переведу тебе деньги, как только вернёмся в отель.       — О чём ты вообще? — бормочет Феликс, разглядывая остальные приготовления на столе. — Букет на мне.       — Нет, Ликс, ты что, — хнычет Джисон, хватая его за рукав. Взгляд Феликса опускается к пальцам, сжимающим ткань, на губах тут же расцветает ласковая улыбка. — Ты уже не дал нам оплатить тебе перелет, а эти цветы капец какие дорогие.       Феликс качает головой.       — Всё в порядке, позволь мне сделать тебе этот подарок. Ну… и можешь хорошенько прицелиться им в меня, когда будешь кидать, — шутит он.       Джисон фыркает.       — Серьёзно? Пытаешься подкупить меня, чтобы я специально бросил в тебя букет? Как будто тебе это вообще нужно, давно в зеркало смотрел?       — Что думаешь насчёт вот этой? — спрашивает Феликс, не обращая внимания на комплимент друга, и берёт в руки пышную, но изящную центральную композицию, держа её перед собой, словно толстого кота. — Тут есть гипсофила, как и в твоём букете, и розовые… цветы.       — Это садовые розы, — терпеливо подсказывает флорист. — Это классика, их часто используют на свадьбах. Всегда хороший выбор.       — Ага, ага, хорошо, — кивает Джисон. — Они как раз были моим основным вариантом. Они милые. Давайте их и возьмём. — Да, это прекрасный вариант, — говорит флорист. — Могу я предложить… Если выбираете его и хотите чего-то простого, но элегантного, можем сделать украшение для стола молодожёнов в виде ниспадающей гирлянды из гипсофилы по бокам, а не в центре композиции. Оно будет сочетаться с букетом, но не отвлечёт на себя внимание от вас. В конце концов, вы же главные герои. Хотите, покажу, как это будет выглядеть?       Джисон, который кажется совсем беспомощным, моргает, и Феликс весело смеётся.       — Звучит отлично, Джисон-и. Может, мы посмотрим? Давай посмотрим, и тебе… нам будет проще решить, если мы увидим, как это будет выглядеть целиком.       Он оборачивается к женщине и вежливо, жестом просит продолжать.       — Покажите, пожалуйста.       Флорист кивает и удаляется за цветами.       Только когда она оказывается достаточно далеко, Джисон падает на стул в притворном рыдании.       — Джисон, ты отлично справляешься, — пытается успокоить его Феликс самым ласковым голосом. — Просто последние детали всегда самые нервные.       — Если в следующие пять минут мне снова придётся принять какое-то решение, я…       — Джисон, — раздаётся голос.       Позвоночник Феликса выпрямляется, и странное чувство ползёт от груди к животу, сжимаясь и зарываясь глубоко внутрь.       Мужчина, несущий внушительных размеров коробку, подходит к ним, и Джисон тут же вскакивает со стула.       — Подарки для гостей!       Феликс оборачивается на голос и колеблется. Он узнаёт в нём того самого незнакомца. Человека с перегородкой. У него те же накачанные бицепсы и те же грубые руки, держащие на этот раз картон.       — Курьер только что их доставил, — говорит тот, передавая коробку. На его щеках появляются ямочки, как только Джисон стонет под тяжёлым весом. — За посылку я расписался.       — Как я рад, что они пришли. Заказал их в местной пекарне, в Бангкоке. Они такими милыми выглядели на фото в Инстаграме! Надеюсь, отзывы не врут, и они вкусные.       Джисон опускает коробку на пол, то ли потому, что держать её нелегко, то ли потому, что не терпится открыть — ни один из вариантов не стоит исключать. Вскоре он уже отрывает упаковочный скотч, пытаясь добраться до содержимого, вызывая очередной смешок у мужчины с перегородкой — того явно забавляет подобная выходка.       Его глаза скользят вверх и останавливается ещё на одном человеке, который стоит и наблюдает за происходящим. На Феликсе. Их взгляды встречаются, и на мгновение время словно замирает.       Феликс поражён, что не узнал его раньше.       В большинстве его воспоминаний эти руки были примерно вдвое меньше, чем сейчас. Не говоря уже о груди и бёдрах. Но крепкая осанка никогда не менялась.       Во взгляде, скользящем по Феликсу, появляется узнавание, он становится всё мягче, взволнованнее.       — Феликс?       — Чан, — приветствует он в ответ, и это имя практически выбивает воздух из лёгких. — Привет.       Они стоят неподвижно. Феликс чувствует, что не может вымолвить и слова, будто голос внезапно ему отказал.       — Ах, да! — спохватывается Джисон, переводя взгляд с одного на другого. — Вы не виделись уже…       — Целую вечность, — заканчивает наконец Феликс, в горле пересыхает.       — Верно, верно… — на лице Чана улыбка — ласковая и с ямочками. — Давно не виделись.       — Да, давно.       — Вау, посмотри на себя, ты выглядишь таким… — Чан останавливается, вдыхая через нос, пока подыскивает подходящие слова. — …Блондинистым.       Феликса издаёт звук, похожий на смешок.       — Да, я уже давно такой, больше не представляю себя тёмным. Думаю, светлые волосы лучше подходят моему характеру. Ты тоже изменился. Выглядишь таким… — взгляд опускается ниже, на широкие плечи, грудь, на небольшой участок потемневшей от пота ткани — прямо между грудными мышцами. Брови Феликса приподнимаются. — …большим.       Чан тихонько смеётся, словно зеркал не существует и для него это открытие. Рука резко поднимается к груди, возможно, пытаясь что-то прикрыть, хотя то, как ладонь неосознанно обхватывает одну её половину и рассеянно поглаживает, полностью сводит на нет весь замысел.       — Да, я стал чаще ходить в спортзал, — говорит Чан, смущённо отводя взгляд от Феликса, и, когда он снова заговаривает, голос звучит тише. — Теперь у меня на это больше времени.       Джисон цокает языком, поднимается на ноги и обнимает Феликса за плечи.       — Что это вы вдруг такие застенчивые? — хмыкает он с широкой улыбкой. — Будто не знакомы ещё с тех пор, как у вас только успели выпасть молочные зубы. Ну же, обнимитесь!       Феликс фыркает и отворачивается в сторону, пряча улыбку. И румянец, вот-вот готовый расцвести на щеках. Поэтому не замечает, как Чан сглатывает и колеблется.       Джисон не виноват, что не знает.       Чан раскрывает объятия, и, несмотря ни на что, Феликс тут же оказывается в них — снова, спустя, казалось бы, целую вечность. Он позволяет собственным рукам скользнуть под мышками Чана, обхватывая его так, чтобы ладони соединились, но теперь это не так-то просто: лишь кончики пальцев слегка соприкасаются там, на середине спины, прямо между лопатками. Что-то опускается на голову, и он знает: это рука Чана. А следом сбоку прижимается и его щека, загораживая лицо Феликса со всех сторон. Эта привычка, похоже, сохранилась даже спустя долгие годы.       Чан издаёт смешок, тёплое дыхание оседает в волосах Феликса.       — Рад тебя видеть, маленький.       В груди разливается что-то абстрактное, чему и имени не дашь, и тот выдыхает, даже не осознавая, что задерживал дыхание, словно часть его лёгких на какое-то время перестала работать.       Джисон хихикает, явно довольный тем, как перед глазами вырисовывается будто фрагмент его детства — отполированный, многогранный, сияющий абсолютно новыми узорами, которые, тем не менее, всё ещё напоминают нечто прежнее. Смех не покидает Феликса, и, когда он выбирается из объятий, его улыбка становится шире. Он хлопает Чана по плечу — и, возможно, ладонь задерживается на упругости чужой дельтовидной на секунду дольше, чем положено, проводя большим пальцем по линии, где та спускается, переходя в трицепс, но это движение настолько мимолётно, что должно ощущаться едва заметным и оправдываться чувством ностальгии.       — Как у вас тут дела? Надеюсь, ты присматривал за Джисоном в моё отсутствие? — говорит Феликс, его тон полуигривый-полутребовательный. — А то кажется, будто он в шаге от того, чтобы стать сбежавшей невестой.       Трудно сказать, насколько вздох Джисона или возмущение на его лице преувеличены.       — Я бы никогда так не поступил с Минхо! — упрекает он, вызывая насмешливую реакцию у обоих. — Даже со всеми этими… цветами, и цветовой палитрой, и посудой, и скатертями, и… — с каждым новым пунктом он всё больше сникает, поэтому Феликс берёт его за плечи и тихонько встряхивает.       — Успокойся, теперь я здесь, мы со всем сегодня разберёмся. А потом будешь наслаждаться своей предсвадебной неделей, ладно?       — Думаю, вопрос отпал, — мягко произносит Чан. Даже ласково. — Последние пару дней Джисон постоянно ныл, как сильно ты ему нужен. Ну, знаешь, из разряда: Феликс бы лучше разобрался с тортом, я не могу решить насчёт туфель без Феликса, он мой компаньон по шоппингу…Я пытался помочь, но, — он пожимает плечами. — Как видишь, для него я просто рабочая лошадка.       Слова заставляют Феликса измениться в лице.       — Прости, Сон-и. Я пытался приехать как можно скорее.       — Всё в порядке, — говорит Джисон, отмахиваясь. — Я знаю, ты пытался, — и, повернувшись к Чану, тычет в него пальцем. — А ты! Что ты такое говоришь? Всё совсем не так, ты выставляешь меня в дурном свете!       Тот фыркает и переглядывается с Феликсом.       — Грумзилла, — бормочет он, но так, чтобы услышали все присутствующие.       Феликс заливается смехом, а Джисон вздрагивает и бросается на Чана, пытаясь ударить его хоть куда-нибудь.       — Эй! Всё не так! Никакой я не грумзилла! Возьми свои слова назад!       — Ладно, ладно, хватит, — говорит Феликс, хватая друга и пытаясь удержать того на месте. И, даже когда ему это удаётся, он продолжает хохотать. — Не устраивай сцену, чтобы подтвердить правоту Чана.       Джисон сердито на него смотрит.       В этот момент возвращается флорист с крупной гирляндой из крошечных белых цветов, похожей на шлейф.       — Господин Бан, — вежливо окликает она Джисона.       Тот, резко развернувшись на каблуках, перевоплощается в совершенно другого человека — с широко распахнутыми глазами и как будто сжавшегося до крошечных размеров.       — Цветы для стола женихов, — объясняет она, убирая с помощью ассистента в сторону другие варианты, чтобы показать композицию. — Взгляните, это будет располагаться сбоку, мы прикрепим её к скатерти так, чтобы цветы каскадом спадали вниз, вот так…       Джисон подходит к цветочной композиции, оставляя улыбающегося Феликса позади. Не верится, что он вот-вот увидит, как тот выходит замуж.       Феликс оборачивается, всё ещё улыбаясь, и замечает, что на него уже смотрят. Взгляд Чана — спокойный и тихий — задерживается на нём, словно пытаясь примирить прошлое с настоящим.       Ресницы Феликса вздрагивают.       — Ладно, мне пора, — говорит он тихо, жестом указывая на Джисона. — Многое ещё сегодня нужно сделать. Я… думаю, на этой неделе мы будем часто видеться.       — Да. Ты остановился в отеле?       — А где же ещё? Джисон и Минхо так добры, пригласили нас всех.       Чан кивает.       — Свадьба за границей, — говорит он. — Не все действительно готовы оплатить её, чтобы не вызывать у гостя чувства вины, не вынуждая его самостоятельно нести все расходы. Но ты же их знаешь.       — Для них это правда важно, — заканчивает Феликс, кивая. Взгляд скользит к Джисону, который внимательно слушает предложения флориста.       — Да, — бормочет Чан, с нежностью глядя на того же человека, на которого смотрит Феликс. А после вздыхает. — Ну, мне пора, у меня тоже есть свои фэнси-дела. Например, перенести коробку в кладовку и помочь повесить диско-шары на потолок.       — Конечно. Не буду мешать тебе заниматься делом… здоровяк.       — Не называй меня так, — говорит Чан, но слишком небрежно, чтобы это всерьёз звучало как требование.       — Мм, почему нет? — спрашивает Феликс, склонив голову. Он уже уходит, но делает это спиной вперёд, чтобы, дразня Чана, видеть его лицо собственными глазами. — Ты постоянно зовёшь меня маленьким.       Тот улыбается, фыркает и качает головой. Затем наклоняется, вновь поднимает коробку с подарками и разворачивается, чтобы наконец заняться необходимыми делами. От легкости этого действия у Феликса урчит в животе, и он уходит в противоположном направлении.

 ·•───────•· ᯓ ✈︎

      Благодаря Джисону он чувствует, что дом — это не только место, когда местá больше не кажутся чем-то реальным и постоянным, как раньше.       Феликса переводят в начальную школу Сингок, когда летняя жара уже начинает спадать — всего через несколько недель после окончания летних каникул.       А к осени их с Джисоном порознь редко увидишь.       Дружба между ними зарождается легко, почти по волшебству. Как это бывает, когда тебе десять с половиной.       Это случается, когда Феликс внимательно наблюдает за изгвазданным в грязи, неопрятным школьником. Тот разглядывает клочок травы у тротуара, и его любопытство берёт верх. Несмотря на ломаную речь, говоря на языке, который даже по размеру ему был слишком велик и который Феликс едва выучил за редкие домашние занятия — теперь уже в пустующем доме где-то там за океаном, — он спрашивает мальчишку, куда тот смотрит. Может, что-то потерял. Оказывается, Джисон хотел поймать жука-оленя, но слишком боялся взять того в руки — вдруг он кусается, поэтому ограничился тем, что просто наблюдал за ним, сжимая кулачки в попытке набраться смелости. Феликс же был родом из места, куда боязнь насекомых, распространившись по всему миру, добраться ещё не успела. Подобрав жука, он позволяет тому ползать по ладони, пока Джисон, сияя от восторга, рассматривает его вблизи, отпрыгивая назад и хихикая всякий раз, стоит тому сделать что-то неожиданное или оказаться слишком близко к его лицу.       Когда крошечное существо, расправив крылья, взлетает, Джисон с криком падает на задницу, а в следующую секунду хохочет. Его лицо от смущения краснеет: он выставил себя перед новеньким таким неуклюжим, а тот кажется таким… необычным.       Просто Феликс… очень крутой. Он не боится насекомых, говорит со смешным акцентом, а лицо его покрыто мелкими тёмными точками от долгого пребывания на солнце — веснушками, так он их называет.       Кроме того, Феликс не высмеивает Джисона, когда тот слишком тихий или слишком громкий, или когда плохо играет в футбол. Поэтому он прилипает к новенькому, как к металлу магнит.       И Феликс благодарен.       Он всё ещё пытается привыкнуть к мысли о переезде на другой континент.       Все его привычки и воспоминания сформировались где-то в другом месте, за много миль, и остались там, в то время как Феликс сел в самолёт и преодолел невообразимое количество километров. Для ребёнка подобное кажется чересчур серьёзным — словно он отказался от всей предыдущей жизни. Не то чтобы он кому-то рассказывает об этих чувствах. Даже маме. Особенно ей. Вернувшись к бабушке, она выглядит спокойнее и жизнерадостнее, чем когда-либо в процессе развода.       Джисон делает его пребывание здесь легче. Избавляет Феликса от чувства одиночества и довольно хорошо справляется с домашним заданием по английскому — он лучший в классе. По крайней мере, был до тех пор, пока к ним не присоединился новенький. Это отчасти помогает преодолеть языковой барьер, на который Феликс постоянно натыкается.              Когда все представляются, а учительница разворачивает календарь с датами рождения класса, Феликсу кажется, что это почти судьба. У них разница в один день. Они визжат и прыгают от радости, заключая друг друга в объятия, словно вместе с рождения — а именно так это и ощущается.       Иногда, просыпаясь в мрачном настроении и тоскуя по дому, Феликс любит думать, что это судьба. Что само это понятие существует и за пределами сказок, что оно и привело к произошедшему, потому что в ней спрятано нечто великое и волшебное, предназначенное специально для него.       Поэтому, когда он говорит, что первая ночёвка у Джисона вызывает у него волнение и даже головокружение — в конце концов, это его первая ночёвка в жизни — оно и понятно.       После школы они, держась за руки, пересекают порог его дома, и тот не отпускает его ладони, сбрасывая обувь прямо у двери. Пока Феликс не падает на пол практически с мольбой во взгляде, чтобы расшнуровать кроссовки как положено и поставить их аккуратно рядом с другой парой — побольше.       Он хочет всё делать правильно.       И, конечно, Джисон легко идёт на поводу у его желаний.       — Мам! — следом говорит он, отпуская руку Феликса. — Я дома!       Раздаются шаги, и к ним выходит женщина в повязанном на талии фартуке и с широкой улыбкой, напоминающей Феликсу улыбку Джисона.       — Привет, Джисон-а, — тепло произносит она. — Как школа? Много нового узнал?       — Не знаю. Наверное, — он пожимает плечами. Сейчас его это мало волнует — куда важнее схватить маму за запястье и нетерпеливо потащить за собой. — Смотри, мам, это Феликс.       — Я в курсе, Джисон-а, — говорит она с весёлым смехом. -Я разговаривала с его мамой, чтобы узнать, может ли он у нас остаться, помнишь? Здравствуй, Фе…       — Здравствуйте, мама Джисона, — едва не подпрыгивая на месте, говорит Феликс и кланяется чересчур низко. Женщину это застаёт врасплох, и она не сдерживает умилённого смеха. — Спасибо за приглашение, это вам.       Он протягивает бумажный пакет, надеясь, что эти особые рисовые булочки, которые он так долго выбирал накануне вместе с мамой, примут.       — Ох, Феликс-а, не стоило, — говорит она, принимая пакет и хлопая его по плечу. — Но в любом случае спасибо. Ты такой хороший мальчик.       При этих словах Феликс сияет от радости.       — Джисон-а, тебе бы у него поучиться, — говорит его мама полушутя.       — Я хороший! — возмущается тот.       — О, посмотрите-ка, эти очень вкусные, — добавляет она, заглядывая в пакет. — Давайте, мойте руки, а я пока приготовлю вам что-нибудь поесть. Получите по одной булочке за обедом, договорились?       Феликс едва успевает как следует поблагодарить её — так, как учила бабушка, — прежде чем Джисон хватает его за руку и убегает в дом, увлекая за собой.       — Пойдём, я покажу тебе свою комнату!       — Но твоя мама сказала помыть руки, — замечает Феликс, превращаясь немного в зануду, и чем явно озадачивает Джисона.       Тот хмыкает.       — Да ничего страшного, мы на минутку. Хочу тебе всё показать. Ну пожалуйста!       Щенячий взгляд Джисона неизменно заставляет Феликса уступить. Младший — пусть и на один день — доверяет своему другу настолько, что понимает: тот не стал бы намеренно создавать ему проблем, поэтому идёт следом.       Спальня оказывается абсолютно в стиле Джисона — от кучи пластиковых игрушечных динозавров на полках и книг о Гарри Поттере на прикроватной тумбочке до наклеенных на потолок звёздочек на случай, когда наступит ночь. Феликс осторожно входит, рассматривая даже самые крошечные детали. Он собирается здесь спать — и в желудке становится не по себе: это одновременно вызывает в нём волнение и тревогу. Он никогда не ночевал где-либо без своей мамы, но мама Джисона уже принесла надувной матрас для него, аккуратно разложив на полу рядом с кроватью, застелила простынёй, одеялом и даже положила дополнительную подушку в форме звезды. Это мило и помогает Феликсу чувствовать себя немного спокойнее.       Пока Джисон роется в шкафу, он опускает рюкзак рядом с местом, где будет спать. И даже проверяет матрас. Тот настолько мягкий, что Феликс приходит в восторг. Ему кажется, что он справится.       — Смотри, — говорит Джисон, подбегая к нему с коробкой в руках. Он высыпает содержимое на надувной матрас прямо перед коленями Феликса. — Это моя коллекция фишек ттакджи для игры в покемонов!       — Ттакджи? — спрашивает тот, хмурясь в недоумении. Он поднимает один из шестиугольных жетонов, и оттуда на него с ухмылкой смотрит выцветший Пичу. — Это типа как фишки для сотки?       — Я не знаю, что это, — честно отвечает Джисон. — Их нужно сложить на полу и ударить другой фишкой. Вот так, — он приседает и эффектно хлопает. Фишка едва вздрагивает. — Ладно, ну… не так. Но идею ты понял. Если фишки перевернутся, ты выигрываешь и может перевернувшиеся фишки оставить себе! Недавно мне выпали Ральтс и Гардевуар, — Джисон сияет, но затем мрачнеет. — А Кирлии всё ещё нет. И Скайтера тоже, —на последнем его надутые губы становятся ещё грустнее.       — Звучит как сотки, — говорит Феликс. — У нас было что-то похожее в другой школе, но фишки были круглыми.       — То есть играть ты умеешь! — расширяются глаза Джисона, и он начинает подпрыгивать на пятках. — Тогда ты должен помочь мне достать Скайтера. Если выиграешь его, отдай мне. А я тебе отдам за него Мью.       — Ты отдашь мне Мью? — ошеломлённо спрашивает Феликс. — Это же мифический покемон.       Джисон замолкает, словно до него дошло, что он только что предложил. Он задумывается и что-то неопределённое мычит себе под нос.       Но прежде чем Феликс узнаёт окончательное решение — так ли сильно его любят, что готовы отдать Мью без дополнительных условий, — дверь спальни распахивается.       — Бан Джисон! — раздаётся громкий голос.       В комнату врывается парень постарше в школьной форме — выше ростом, круче, с растрёпанной копной кудрей, наушниками на шее и почти грозовой энергией. Он пересекает комнату в три шага, на полпути бросает рюкзак и с такой стремительностью, что увернуться практически невозможно, берёт Джисона в шейный захват.       Тот визжит, дёргается и царапает руку, обхватившую его голову.       — Ай! Чан-хён! Отпусти!       — Ты опять ошивался в моей комнате? — низко рычит парень, и захват усиливается. — Израсходовал весь заряд батареи на моём айподе, ты, мерзкий, маленький жук. Мне пришлось всю дорогу из школы ехать без музыки!       — Жук? — случайно выпаливает Феликс. Просто удивляется, что у Джисона есть прозвище, о котором тот не говорил. В конце концов, он же считал себя его доверенным лицом.       Парень смотрит на него. Очевидно, до сих пор он даже не замечал присутствия Феликса в комнате, пока тот не заговорил, и неожиданное явление незнакомого ребёнка заставляет его замереть, словно он заподозрил что-то неладное.       Джисон, воспользовавшись моментом, отпихивает его от себя.       — Не слушай его, Феликс, — говорит он в раздражении. — Это всего лишь мой глупый старший брат.       Чан — так, очевидно, его зовут — моргает.       — Как ты меня только что назвал?       Джисон на секунду замирает, затем вскрикивает:       — Никак! — и толкает того обеими руками, лишь бы хоть как-то сдвинуть с места.       Чан громко и злобно смеётся, отступая назад.       — Ооо, ты труп, Бан Джисон!       Тот визжит, толкая сильнее.       Всё ещё посмеиваясь, Чан позволяет себя отпихнуть, и Джисон наконец выталкивает его из комнаты, захлопывая дверь так, что от грохота сотрясается рама.       Он разворачивается — волосы растрёпаны, глаза широко раскрыты. Обе ладони прижаты к двери, словно отпустить её было бы слишком рискованно.       Феликс моргает.       — У тебя есть старший брат? — спрашивает он удивлённо. Затем, переключаясь на английский — словно ему нужно убедиться, что он всё правильно понял. — Старший брат?       Джисон фыркает, прислонившись к двери.                    — Ага, Чан. Он отстой. Не приближайся к нему, он разрушит твою жизнь.       Феликс слегка склоняет вбок голову.       — Он… показался забавным.       — Нет! — кричит Джисон, внезапно, словно обезьянка, запрыгивая на матрас и подползая ближе.       Он щёлкает Феликса по лбу, но выглядит при этом совершенно серьёзно.       — Ай! — вскрикивает тот, резко вскидывая руку и прижимая её к пульсирующему месту, пострадавшему от пальцев Джисона. — За что?       — Вот так он тебя и поймает на крючок.

 ·•───────•· ᯓ ✈︎

      В комнате едва уловимый запах лимонного лака и солнца. Феликс бросает сумку на стул и делает глубокий, размеренный выдох. День был долгий и напряженный. У кровати чемодан — раскрытый, но всё ещё не разобранный, как и нетронутая фруктовая тарелка на круглом столике в углу, рядом с которой лежит непрочитанная вежливая приветственная открытка. Если к ней не прикасаться, персонал отеля, возможно, сможет использовать ту для следующего гостя.       Интерьер полностью ожидаем: земляные оттенки, современные ковры, абстрактные картины на стенах и оранжевое освещение. Увидев один отель, вы, по сути, увидели сразу все. Они пытаются выглядеть уютными, уникальными, роскошными. И в каком-то смысле таковыми и являются…но при этом всегда кажутся чересчур стерильными. Временное пристанище, которое бесконечно убирают, лишь бы стереть следы тех, кто только что тут был, словно человечество — это неприятная болезнь.       Феликс снимает обувь, морщась от лёгкой судороги, которая на мгновение сковывает спину вдоль позвоночника, и направляется к большому окну.       Закатный свет, словно золотистый сироп, льётся на плитку и белые простыни.       Снаружи простирается курорт, воплощающий в себе покорённую природу. Трава подстрижена, пальмы идеально ухожены, вода в бассейне внизу настолько чистая, что кажется зеркалом. Сейчас там никого нет, кто бы нарушил эту тишину. Даже джакузи рядом пусто — его спокойствие нарушают лишь рябь от ветра и одиноко упавший на воду листок.       Здесь должно ощущаться спокойствие. Но ощущается одиночество. Словно в ужасном затишье перед бурей.       Он кладёт руки на подоконник и наблюдает за плавающим в воде листом.       Убеждает себя, что просто устал, но отражение в стекле убеждённым не выглядит.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Феликс знает, что на свадьбе будет плакать. Его губы уже сжаты в нежной улыбке, лишь бы скрыть жжение в глазах, а это всего лишь репетиция.       Рядом с матерью Минхо выглядит более кротким, меньше похожим на Минхо-хёна и больше на сына.       Они репетируют проход к алтарю, держась за руки, и тот выглядит почти… застенчивым. Он то и дело бросает взгляд на траву, расстилающуюся под ногами, слабо улыбаясь тому, что говорит ему мать — скорее всего, поддразнивая его, судя по весёлому выражению её лица.       Будь это кто-то другой, Минхо бы дал отпор. Он бы нахмурился и отругал любого, кто попытался бы над ним посмеяться. За исключением, пожалуй, Джисона, которого, отвечая на подколы тем же, заставил бы покраснеть ещё сильнее, а потом бы злорадно захихикал. Но, судя по всему, с матерью он может вести себя прилично. И это неудивительно. Несмотря на свою отстранённость, элегантную и холодную красоту лица и кошачью привязанность — то есть проявляемую исключительно тогда, когда её специально не ждут, — Минхо хороший человек.       Он безнадёжно был влюблен в Джисона с того самого момента, как впервые увидел его. И он ждал. Очень терпеливо. Ждал, пока тот включит мозг и поймёт, что Минхо для него не просто друг. Даже когда сам понял, что Джисон ему нравится, он не стал давить. Потому что тот ещё не был к этому готов. Он следил за тем, как менялся взгляд Джисона, когда тот на него смотрел, отчаянно цепляясь за крошечную радость от знания или, скорее, надежды на то, что однажды эта искра разгорится ярче, вспыхнет и наконец полностью будет принадлежать ему. Феликс смеялся над Джисоном, который отключился в клубе после того, как его рвало в жуткой туалетной кабинке, в которую они оба втиснулись. Это был обычный, ничем не примечательный вечер. Феликс ответил, что всегда это знал, тем самым случайно окончательно выводя друга из себя, и тот зарыдал от стыда и печали. Несмотря на собственное опьянение, он помнит, как закатил глаза и продолжал поглаживать Джисона по спине, думая, что однажды тот сможет это принять. Когда протрезвеет.       Запутанные любовные истории так легко распутать, когда ты сам не спотыкаешься о провода.       Не то чтобы тогда Феликс знал. К тому моменту он уже начал свою карьеру, и получаемого внимания было достаточно, чтобы отвлечься.       Алтарь представляет собой деревянную платформу, к которой ведут несколько ступеней. Её окружает растительность, украшенная точно такими же цветочными композициями, как и те, которые Феликс вчера помогал выбирать для свадебной площадки. По крайней мере, таковыми они должны стать к концу недели, когда наступит сам день церемонии. Флористы всё ещё снуют туда-сюда, разнося подставки для цветов и нарезая кусочки пиафлора, на которые те будут крепиться. Они же украсят проход к алтарю, от которого концентрическими кругами расставят стулья для гостей. Такое расположение обеспечит гостям, фотографу и видеооператору обзор церемонии на все триста шестьдесят градусов. И шанс запечатлеть все мельчайшие детали, потому что Минхо и Джисон безумны в самом очаровательном смысле этого слова.       И потому что всё это выглядит прекрасно — отчасти сказочно, отчасти элегантно. Последние семь лет, с тех пор как ему исполнилось восемнадцать, Феликс жил за счёт того, что всегда выглядел безупречно. Три года он участвовал в показах, дефилируя перед богачами и десятками камер. И тем не менее, перспектива споткнуться, идя к алтарю, вызывает у него такое же чувство тошноты, как и в зале Луи Виттон.       Возможно, потому что на этот раз он идёт не для себя.       Свадьба небольшая, в списке гостей максимум шестьдесят человек, и он единственный друг жениха, кроме друга Минхо — друга, которого Феликс знает только по имени и с которым общался лишь мельком, поскольку круг общения Минхо по-настоящему сблизился лишь с Джисоном.       Музыка то и дело прерывается, когда он делает первый шаг, останавливается и начинает снова, пока техник регулирует громкость. Это сбивает с ритма.       — Нет, нет, ещё рано! — кричит кто-то у него за спиной — возможно, тетя Джисона.       Музыка вновь прерывается, сменяясь потоком извинений и указаний.       — Это музыка для друзей женихов, а сейчас идут шаферы.       Феликс улыбается, осознавая, что внезапно не понимает, как ему стоять, словно многолетняя мышечная память попросту отказала ему. Мгновение он мнётся, стоя на своей стороне от алтаря, пока не решает принять проверенную позу — засунуть руку в карман.       С дальнего конца прохода идёт Сынмин. Место отсутствующего шафера рядом с ним пустует.       Феликс хмурится, но, похоже, только он. Минхо невозмутим, а Сынмин продолжает свой путь — столь же невозмутимый, как лучший друг, ожидающий его у алтаря.       Только когда он подходит к жениху, выражение его лица меняется — в нём появляется озорной блеск.       — Я согласен, — говорит он.       За что получает пинок от Минхо — настолько меткий, что тот угодил бы ему в пах, если бы не рефлексы Сынмина, благодаря которым удар приходится в бедро. Он спотыкается, и оба начинают злорадно хихикать. Феликсу приходится сжать губы, чтобы не рассмеяться, решив, что лучше привыкнуть к подобной демонстрации привязанности ещё до свадьбы.       — Хорошо. Все на своих местах, — говорит менеджер площадки, хлопая в ладоши и привлекая внимание персонала вокруг. — Делаем паузу, и…музыка пошла.       — Эй, как вы решили, кто будет невестой? — спрашивает друг Минхо, пальцами беря последнее слово в кавычки. — То есть, наверное, двум мужчинам трудно принимать такие решения, распределяя роли…       — О, уверен, Джисон сам настоял на том, чтобы быть невестой, — говорит с ухмылкой Феликс, переводя взгляд на другой конец прохода, где тот выглядит так, будто вот-вот обмочится от страха в своих модных репетиционных штанах.              Феликс надеется, что этого не произойдёт — в воскресенье ему нужно их вернуть.       — Именно, — отвечает Минхо.       — Иногда бейбигёрл из него так и прёт, — вставляет Сынмин, за что получает в свой адрес три шокированных взгляда.       — Ты где таких слов набрался, дедуля? — журит его Минхо. Над этим грех не пошутить, ведь              Сынмин настолько хронически оффлайн, что реагирует на мемы, как мать, которая щурится, надевая очки от дальнозоркости.       Он фыркает.       — Не надо на меня так смотреть, это его слова.       — В духе Сон-и, — говорит Феликс.       — Похоже на него, — тихо соглашается Минхо. Он оборачивается на своего будущего мужа, стоящего позади. И, словно собака Павлова, Джисон улыбается.       Он отворачивается, чтобы скрыть это, но быстро нарастающий румянец всё равно его выдаёт. Затем Джисон пытается сдержать смех, но и это у него не выходит, потому что он не может не бросать на Минхо то и дело взгляды, чтобы проверить его реакцию — одинаково зловещую и влюблённую, если бы Феликсу пришлось описать её словами.       Джисон ждёт, когда заиграет музыка, потому что та спасёт от неусыпного внимания его пока-ещё-парня, но момент затягивается.       И затягивается.       И затягивается.       И веселье сменяется хмурым выражением лица.       Джисон поворачивается к менеджеру и технику, одаривая их той самой улыбкой — в ней видны нижние зубы, её он приберегает на случай, когда чувствует себя особенно неловко, но не хочет, чтобы посторонние сочли его грубым или слишком напуганным.       Из звуковой системы хрипит музыка: несколько аккордов не той песни, за ними следует визг — кто-то морщится, кто-то затыкает уши.       Пока эта какофония не прекращается, Джисон от волнения успевает перейти к настоящему беспокойству.       Феликс уже направляется к менеджеру, но его обгоняет Минхо.       — Извините. Это не та песня, которую мы выбрали, — он говорит серьёзно, вежливо и — пугающе.       Менеджер лихорадочно достаёт какие-то бумаги.       — Да, извините. Мы всё сейчас исправим.       Минхо не отступает.       — К этому времени всё уже должно быть исправлено. Да, мы репетируем именно для того, чтобы избежать ошибок, но вы должны быть готовы. В этом вся суть. Это ваша ответственность.       Голос Минхо не повышается, но разносится по всему залу. Менеджер сбивчиво извиняется, перелистывая страницы, в то время как техник тыкает в кнопки и кабели, бормоча что-то себе под нос.       Какое-то мгновение Джисон просто смотрит на колонки, как будто это заставит их вести себя прилично, но через пять минут сдаётся и смиряется. К тому времени Минхо уже обеими руками опирается о стол звукорежиссёра и явно читает лекцию менеджеру за пренебрежение своими обязанностями.       Репетицию приходится прервать.       Феликс воспринимает это как сигнал тихонько отойти, опустившись на один из стульев вокруг алтаря, и ждать, пока технические проблемы решатся.       Джисон остаётся на месте, руки приподняты, словно он собирался что-то спросить, но никто не смотрит в его сторону. Он бросает взгляд на Минхо, затем на группу сотрудников, пытаясь выглядеть полезным. А потом отворачивается, понимая, что, пока проблему решают, он всё равно ничего не может сделать. И со вздохом сдвигается с места, прикусывая губу.       Феликс не поднимает глаз от телефона, когда тот подходит. Просто двигается, освобождая достаточно места.       Джисон плюхается на соседний стул. Плечи опущены. Ноги вытянуты.       — Пока всё хорошо… — бормочет он.       Феликс фыркает и убирает телефон в карман.       — Однажды он откусит кому-нибудь лицо ради тебя.       Джисон смеётся.       — И у меня от этого встанет.       — Фу, чувак, ну серьёзно…       Тот хихикает, и Феликсу приходится простить его — по крайней мере, про себя, — потому что это так мило — то, как в последнее время Джисона всё смешит.       — Ладно, извини.       — Ты совсем безнадёжен, — обвиняет Феликс, но в конце концов его лицо расплывается в широкой улыбке. — Снимите, блин, номер.       — У нас уже есть по одному. На каждого. Ну, ты в курсе.       — Да, и всё ещё в шоке. Вы не спали раздельно с… я даже не помню, с какого времени. И как оно, кстати?       Джисон пожимает плечами.       — Всё в порядке, вроде. Хотя вместе мне всё равно спать нравится больше.       — Да что ты говоришь, — саркастически комментирует Феликс. — Так, ладно, зачем это всё? Какая-то ролевая игра в девственность или…?       — И кто в это поверит?       — Точно никто.       — Вот именно.       — Отсюда и мой вопрос. Не знаю, детка, — говорит Феликс с усмешкой, — может, вы просто решили разнообразить первую брачную ночь или типа того.       — Нет. В смысле… — Джисон колеблется, потирая шею. — Отчасти да.       — Так и знал. Вы, ребята, отвратительные.       — Нет. Можешь меня послушать? — спрашивает он в раздражении и с улыбкой. — Дело в загадке, в нагнетании, в ожидании и в…       — Вы же собираетесь переспать накануне, да?       — Абсолютно, блять, точно. И это будет потрясающе.       Феликс громко смеётся.       — Но эй, — говорит Джисон, как только смех утихает, — мы должны на этой неделе устроить ночёвку. Я и ты.       — Ммм, да? — спрашивает Феликс, склоняясь набок и устраивая локоть на спинке стула. — Звучит мило. Наша последняя ночёвка, да?       Улыбка Джисона исчезает.       — Что значит — последняя?       — Ты же помнишь, что выходишь замуж? — весело говорит Феликс.       — И? Внезапно Минхо меня запрёт в башне? — в досаде он скрещивает руки и надувает щёки. — У нас будут ночёвки, даже когда мы станем старыми и морщинистыми!       — Договорились, но только если ты пообещаешь мне рассказывать все сплетни из дома престарелых.       — Разумеется. Но давай не затягивать. Сделаем это сегодня, м?       Феликс смотрит на него в удивлении.       — Сегодня?       — Ну да. Давай, мы вечность их не устраивали. Никакого графика, никаких планов, никакого свадебного хаоса. Только мы.       Феликс мгновение колеблется, но кивает.       — Хорошо. Наша последняя ночёвка перед тем, как ты официально станешь замужним. И мой последний шанс тебя поцеловать. Джисон фыркает, отводя взгляд.       — Не совсем тот стриптизёр, которого я себе представлял на мальчишнике.       — У тебя не было мальчишника.       — Потому что они отстой, — серьёзно говорит Джисон.       И он, и Минхо с самого начала отказались от мальчишников, и их друзья согласились, потому что, честно говоря, это здравая мысль. Вместо этого они организовали экскурсию по Бангкоку, куда отправятся все вместе в четверг. Это поможет расслабиться перед важным днём, а также даст всем возможность увидеть интересные места — в конце концов, они приехали на их свадьбу в совершенно другую страну. План был отлично продуман — как и всё остальное в программе.       — У меня есть идея получше, — продолжает Джисон. — Мы закажем румсервис. Ты знаешь, что у них есть шоколадный фонтан?       Феликс оживляется.       — Теперь я весь во внимании.       — Так и знал. Мы объедимся так, что нас затошнит, будем не спать допоздна и смотреть трэшовые фильмы, а ещё… Ты должен рассказать мне про все драмы.       — Какие драмы? — непонимающе спрашивает Феликс.       Джисон смотрит на него пристально.       — Ты супервостребованная модель, живущая в Париже, — говорит он с каменным лицом. — Постоянно ходишь на всякие вечеринки и мероприятия. Ни за что не поверю, что нет ничего пикантного, чтобы обсудить, потому что я уверен — это наглая ложь. Скандалы, интрижки, слухи о залётах, в кого ты влюблён…       — В кого я влюблён, — повторяет Феликс, скептически приподнимая бровь. Затем усмехается, отводя взгляд. — Конечно, — бормочет он.       — О, обожаю! Ты лучший!       — Я такой, — Феликс вздыхает чересчур драматично, словно это тяжкое бремя. Джисон толкает его в плечо, и они оба смеются.       — Сегодня в десять, в моём номере. У меня люкс.       — Один в люксе для новобрачных? Вот об этой жадности и говорится в Библии.       Джисон пожимает плечами.       — Я должен быть готов. Понимаешь? Что бы ни случилось.       Феликс прищуривается, глядя на него.       — Минхо всё равно пробирается в твой номер?       — Не-е-ет, — говорит Джисон с ехидной ухмылкой. — Ни за что, а то мы будто не в состоянии сдержаться.       — Хорошо, — говорит Феликс, полуприкрыв глаза. — Если сегодня вечером услышу стук в окно, тут же выбегу.       — Справедливо.       Феликс цокает языком, качая головой.       Оранжевые оттенки распускающегося заката затапливают сад, согревая его до такой степени, что гости покрываются тонким слоем пота.       В такую погоду Феликс выглядит неземным, словно его припудрили хайлайтером. Сияющий и красивый. Немного даже слишком нарядный в своём формально-повседневном сером костюме и белой рубашке, но случай того требовал. Очки… ладно, очки — показуха. Не похвастаться деньгами, хоть они дизайнерские и дорогие, а скорее чтобы придать себе интеллектуальный вид.       Время от времени ему нравится хвастаться — можете подать на него в суд.       С момента его приезда пейзажи здесь невероятно романтичные.       Солнце на горизонте выглядит краснее, чем он когда-либо видел. Феликс понимает, что отчасти дело в загрязнении городского воздуха, который поднимается вверх и заслоняет видимые глазу световые волны, но всё же в этом есть некая красота.       — Где твой брат? — небрежно спрашивает он, не отрывая взгляда от пылинок, пробивающихся сквозь солнечные лучи.       — Хм? — переспрашивает Джисон, снова вовлекаясь в разговор. Должно быть, во время их молчаливой паузы он ушёл в свои мысли. — Чан?       Феликс фыркает.       — А ты вырастил в горшке второго брата, пока я был за границей?       — Нет, спасибо, одного достаточно, — ёрничает Джисон.       — Ага, Чан. Разве он не должен быть здесь? Он ведь твой шафер.       Джисон неопределённо мычит, потягиваясь, как кошка, но тут же горбится в кресле ещё сильнее.       — Ему пришлось пропустить. Поехал в аэропорт за Хёнджином.       Феликс моргает.       — Что?       — За Хёнджином, — повторяет Джисон, как будто это очевидно. — Он должен был прилететь в понедельник, как и все остальные, но не вышло. Овербукинг. Прилетает сегодня первым рейсом, на который авиакомпании удалось его записать, потому что Хёнджин всеми силами пытается попасть на сегодняшний ужин, — он делает паузу и фыркает. — Позвонил и пригрозил мне вселенским ужасом, если пропустит мой репетиционный ужин. Думаю, он готов был идти в бой с сотрудниками службы безопасности аэропорта с одной лишь деревянной ложкой от обеда. Короче говоря, Чан поехал за ним. Сейчас только у него есть машина. Он заранее арендовал её, ещё до приезда: «Пригодится на случай непредвиденных обстоятельств», — сказал он. Ты же знаешь, какой Чан.       — Да, — тихо отвечает Феликс.       Конечно, он знает. Когда-то он был тем, кто этим пользовался.       — Самое ужасное, что он всегда оказывается прав, — продолжает Джисон. — Просто раздражающе прав. У нас непредвиденные обстоятельства, а мы что? А нам нужна его машина. И вот он тут как тут.       Он шутит, но Феликс не уверен, что должен смеяться.       — Он такой… полезный, — добавляет Джисон, затем цокает языком и качает головой. — Не знаю, что бы мы без него делали.       Феликс прикусывает изнутри губу, затем отпускает с тихим «чпок».       Чан полезный, да.       Последовательный. Ответственный. Невероятно компетентный.       Феликс согласен со всеми пунктами.       Чан — это тот человек, который, если говорит, что-то сделает, можно быть уверенным, что так и будет — и не кое-как. Тот, кто придёт к тебе в любую погоду — будь то дождь или град. Тот, кто привык доводить всё до конца, без исключений.       Он — живое воплощение преданности делу, и это опасно, если вы из тех, кому всегда мало.       Феликс — как раз из тех.       Он ёрзает на стуле, смеясь над собой, — вдруг стало слишком жарко, вдруг стало слишком глупо.       Это почти смешно. Типа, какого чёрта? Сейчас?       Феликс здесь ради Джисона, чтобы помочь своему лучшему другу провести лучший день в его жизни, а не для того, чтобы сидеть и позволять этому происходить лишь потому, что Чан взял и сделал что-то в стиле Чана.       Как будто такое впервые.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Поездка не становится проблемой для тех, кто живёт в том же городе, где построен сам аэропорт.       Перед Феликсом в Гимпо пролетают самолеты.       Знакомые улицы проносятся мимо полузапотевшего пассажирского окна, размытые и проходящие через синий фильтр, в лужах от прошедшего ливня отражается красный свет задних фар.       Сейчас ужасно рано.       В потрёпанной «Хонда-Цивик» отца Джисона гудит радио, его тихий звук сливается с размеренным шумом двигателя. По нему передают шоу для тех несчастных, кто едет на работу, едва взойдёт солнце. Ведущие всеми силами пытаются развеселить слушателей и не дать им заснуть, рассказывая беззаботные истории и перебрасываясь репликами в промежутках между популярными песнями. Играет «Siren» Сонми. Чан напевает её за рулём, звук навигатора выключен.       Голова Феликса прислонена к стеклу.       Чан вызвался отвезти его в аэропорт, потому что на улице шёл дождь. Кроме того, какой смысл заставлять Феликса тащить огромный чемодан через станции метро и лестничные пролёты, если через пару часов ему всё равно придётся ехать на машине?       Чан всегда был прилежным и трудолюбивым, поэтому большую часть времени проводит в аудитории, библиотеке или в машине, мотаясь между Сеулом и домом.              Чан хочет стать писателем.       Четыре года он учится на филолога — с перспективой получения докторской степени — и почти уверен, что станет великим писателем. Он знает: это его судьба. Поэзия пронизывает его насквозь. Но успех не даётся легко, без труда и жертв.       Прошло немало времени с тех пор, как солнце вставало раньше, чем он.       Не то чтобы Чан возражал.       Ему нравится быть бодрым, активным, нравится что-то делать. «Слишком занят» — это не про него, поэтому всегда найдётся что-то ещё, что можно втиснуть в расписание. А если их планы совпадают, можно пропустить завтрак и помочь Феликсу затащить чемодан в багажник, а затем проводить прямо к выходу на посадку. Он без сомнений променяет свой обычный заказ в кафе на чуть тёплый сэндвич на вынос и лишь порадуется этому изменению в привычной рутине.       Хотя приятную перспективу попробовать новое сочетание сливочного сыра и лука из столовой придётся отодвинуть.       Феликс ужасно молчалив. Не потому что сонный — это, конечно, тоже, он часто становится тихим, когда устаёт, но здесь что-то другое.       Чан не хотел упоминать об этом, когда забирал его, не хотел выспрашивать причину, но глаза Феликса были красными и опухшими. Тот всегда был эмоциональным, но… не то чтобы за этим получается спокойно наблюдать.       К счастью, Чану нужно смотреть на дорогу, на поток машин и знаки. Ему не стоит отвлекаться. Потому что, даже не учитывая несчастный вид —и вопреки ему, — на Феликса хочется смотреть. Объективно. Он… ну, он повзрослел. И в процессе взросления стал самим собой.       Он сохранил веснушки — хотя Чан знает, что как минимум одно агентство пыталось их замазать, чтобы кожа выглядела более ухоженной. Глупость. Они — лучшая его часть, как и большие карие глаза. У него по-прежнему крошечный нос феи и поразительно острая дуга Купидона на пухлых губах. Маленькие феликсовы детали. Черты, благодаря которым раньше он выглядел по-мальчишески, а теперь…       Чан тихо выдыхает, вжимая большой палец в руль, когда светофор загорается красным, заставляя его притормозить за полупустым автобусом.       Феликс на сиденье выпрямляется, брови опущены, как и уголки рта.       До парковки аэропорта всего пара поворотов. Навигатор на экране показывает, что до конца маршрута шесть минут. Еще немного — и Феликсу придёт время уезжать, нарастающее в машине волнение можно потрогать.       — Что за недовольное лицо? — наконец спрашивает Чан, стараясь говорить спокойно. — Ты едешь в Париж на показ мод, все расходы оплачены. По идее ты должен чувствовать себя невероятно успешным.       За окнами машины спешат люди, переходя улицу, толкая тележки и неся чемоданы. Дети, которых тащат за руки родители, идут с миниатюрными дорожными рюкзачками, а из длинной очереди остановившихся вдоль тротуара такси бизнесмены достают портфели.       — Я и чувствую, — говорит Феликс.       — Но?       Он смотрит в окно.       — Ничего. Ерунда.       Чан мычит, трогаясь с места, как только светофор загорается зелёным.       — Не думаю, что это ерунда, — бормочет он, смотря в зеркало заднего вида.       — Ерунда.       — Всё равно расскажи.       Феликс не отвечает. По крайней мере, не сразу. Требуется достаточно много времени, чтобы Чан всерьёз поверил, что попытка развлечь и, возможно, утешить его полностью провалена.       Но затем Феликс говорит:       — Я никогда не был один так далеко от дома. До сих пор дальше Сеульской недели моды не ездил.       — С тобой ничего не случится.       — Знаю, — говорит он, голос слабый и хриплый. — Теоретически я понимаю, что ничего опасного со мной не произойдёт. И я правда с нетерпением жду всё это. Но… тоска по дому — самое отвратительное чувство, понимаешь?       Феликс знает, каково это — начинать всё сначала в совершенно чужой стране. Возможно, Чан часто об этом забывает, потому что всю свою сознательную жизнь он жил в одном месте, но Феликсу отлично знакомо чувство холодного озноба от осознания, что где-то ты чужой. В Корее его не считают полностью корейцем, как и в Австралии — австралийцем. И, без сомнений, он точно знает, что и за француза в Париже не сойдёт.       Там не будет мамы и бабушки.       Там не будет Джисона.       Там не будет Чана.       Только его представитель и ещё иногда телохранитель составят ему компанию, и отношения с ними будут скорее — ну, деловыми.       А эта машина… Из-за неё только хуже.       Ему хочется за неё уцепиться.       Сейчас на ней катается в основном Чан, но здесь прошла половина их детства. Они ездили в зоопарк — Феликс втискивался на узкое среднее сиденье между братьями и после долгого дня и огромной порции сахарной ваты засыпал. На ней они отвозили Джисона в университет на день открытых дверей. В неё они пробирались с кем-нибудь во время скучного школьного мероприятия, чтобы поцеловаться. Всё это можно считать важными вехами.       Чан с лёгкостью паркуется на ближайшем — удобном и широком — месте, потому что большинство сегодняшних пассажиров всё ещё спит дома.       — Эй, Ликс, да ладно тебе, — говорит он и разворачивается на сидении, чтобы посмотреть на Феликса. — Это всего лишь на неделю. Ты справишься. Не успеешь моргнуть, как уже будешь дома.       Тот вздыхает, затылком упираясь в подголовник.       — В этот раз лишь на неделю, — бормочет он, — но думаю, что в конце концов…       Лоб Чана хмурится.       — В конце концов?       Феликс пожимает плечами.       — Большинство возможностей для трудоустройства находится за пределами этого места. А если по правде, то все. И всё, чем я хочу заниматься, тоже находится за пределами маленького города, в котором я вырос. Вспоминая, как тяжело я привыкал ко всему, когда впервые сюда приехал, боюсь, что во второй раз всё будет уже не так хорошо. В смысле, каковы мои шансы? Чан приоткрывает рот — хочет сказать что-то непринуждённое, ободряющее, — но к нему с улыбкой оборачивается Феликс, его глаза сверкают в тусклом свете купольной лампы.       — Однажды мне уже так повезло, — говорит он, всхлипывая. — Нельзя же надеяться на подобную удачу дважды, правда?       Чан запинается.       — Феликс, ты… — его голос смягчается. — Тебя полюбят везде, куда бы ты ни поехал.       Эти слова настолько неожиданны, что у Феликса перехватывает дыхание. Ресницы трепещут, он сводит брови.       — Что? — спрашивает он едва слышно.       — Да ладно, — говорит Чан, стараясь придать голосу лёгкости. — То, что тебе здесь удалось завести друзей, — не удача. Это потому, что ты классный, весёлый и с тобой так приятно общаться. Ты найдёшь… — его речь обрывается, когда он смотрит в глаза Феликсу. Словно собственные слова доходят до мозга. — Ты найдёшь своих людей и в Париже.       Он замолкает, и это звучит как-то неправильно, криво.       Феликс встретит новых людей.       Чан может только надеяться, что они будут относиться к нему хорошо, но, возможно, этого не произойдет. Не то чтобы кто-то намеренно захочет причинить ему вред, но… Ладно, Чан знает себя, знает, насколько сам внимателен к деталям. Но не все люди такие, а Феликс не из тех, кто умеет о чём-то просить. Тем более требовать. Он часто забывает о себе ради других и всегда готов бросить попытки изменить что-то в поведении окружающих, лишь бы вписаться в их образ жизни.       А его новым… друзьям потребуется время, чтобы научиться понимать потребности Феликса так, как понимает их Чан, и это заставляет сердце сжаться в тревоге.       Он моргает, поражаясь этому осознанию.       Да, он всегда оберегал маленького. Чан не его брат — ни по крови, ни по духу — но что-то очень близкое. И Феликс просто такой… красивый. Ну правда. Просто с точки зрения наблюдателя. Чан смотрит и замечает очевидное, вот и всё. Но Феликс такой красивый, и в том большом мире, в котором он вот-вот окажется, есть мерзкие люди, и они могут воспринять его красоту как открытое приглашение воспользоваться им.       Чан снова моргает, пытаясь остановить собственные мысли. Боже, Феликсу в этом году двадцать один. Он совершенно, абсолютно самостоятелен и способен о себе позаботиться.       У Чана вырывается неловкий смешок.       — Ты такой общительный, думаю, у тебя всё будет отлично, — говорит он, отмахиваясь от своих гиперопекающих переживаний. — Но это всего лишь твоя первая поездка, ничего ещё не решено раз и навсегда. Тебе может понравиться, а может и нет, но ты этого никогда не узнаешь, если не сядешь в этот самолет, так что… — он тянется к дверной ручке, натягивая ради Феликса на лицо маску спокойствия и собранности. — Давай доставим тебя к выходу на посадку вовремя и с комфортом.       Феликс всё ещё не двигается с места.       Взгляд, которым тот одаривает Чана, сокрушителен. Это взгляд лани, переполненный словами, которые он никогда не произносил вслух. Словно Феликс аккуратно складывает каждое сказанное Чаном слово в узелки и прячет их в чемодан — где-то между носками. Но за этим взглядом скрывается что-то ещё: надежда, желание, мольба — чтобы тот попросил его остаться.       Но Чан не мог быть таким эгоистом.       И не будет.       Отобрать у Феликса мечты и возможности, только потому что тот позволил ему ненадолго подержать их в руках, чтобы потом уничтожить? Нет. Феликс уже взрослый — по крайней мере, взрослеет. Иногда слишком быстро.       Сейчас он такого же роста, как Чан, может быть, даже немного выше, чёрные пряди волос обрамляют лицо, которое с возрастом стало лишь красивее. Подростковый период смыл детские черты, оставив после себя что-то, от чего у Чана сжимается сердце. Этот рот — розовый, пухлый, всегда приоткрытый, словно хочет что-то сказать, или вздохнуть, или что похуже, — вызывает у него в животе ощущение тошноты, в те случайные моменты, когда он осознаёт это слишком остро и чувствует, словно уже совершил нечто неправильное, просто обратив внимание.       Настало время для Феликса ослепить мир своим сиянием, и никакой страх за его невинность не заставит Чана это изменить.       Поэтому он выходит из машины. Идёт в багажнику, потому что это лучше, чем останавливаться и гадать, почему внутри салона внезапно стало так тепло.       Ручка чемодана приятная на ощупь. Чужая ладонь опускается на неё как раз в тот момент, когда Чан тянется к ней, их пальцы на мгновение соприкасаются — этого достаточно, чтобы он взглянул Феликсу в глаза. — Хён, — говорит тот, как всегда — как тысячу раз до этого, — и это должно звучать по-братски, но между ними будто что-то застряло, и это звучит как угодно, но не так. Скорее сдавленно и отчаянно.       Чан сглатывает и моргает, пытаясь вернуться в реальность.       — Да?       — Я вернусь.       Чан кивает.       Он знает, что Феликс не имеет в виду «после этой поездки», что сейчас он погружён в перспективы собственного будущего, которое сейчас кажется ближе, чем когда-либо.       — Я знаю.       Затем Феликс тише добавляет:       — И когда я вернусь, ты будешь здесь.       Он утверждает, потому что, произнося это с вопросительной интонацией, можно допустить иной исход событий.       — Конечно, — обещает Чан, даже не задумываясь. Ему и не нужно. — Я и Джисон. Твоя мама, бабушка… все будут рядом с тобой.       Феликс сжимает губы в натянутой улыбке.       — Хорошо… не забудь меня, ладно? — говорит он так, чтобы это звучало как шутка.       Чан подыгрывает ему и смеётся, чувствуя себя неловко и растерянно от расцветающих на языке слов, желающих оттуда сорваться. Он заставляет себя сдержаться и потянуться к чему-то знакомому. Жест, который возвращает его в прежние времена.       Он кладёт ладонь Феликсу на голову и ерошит волосы.       — Давай, глупыш, — бормочет он, хватая оба его чемодана — по одному в каждую руку. — Ты же не хочешь опоздать.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      — …а ты не думал, что, если у них появятся дети? — говорит Чонин и тут же морщится от собственных слов. — У меня бы тут же начался кризис. Мы с Сынмином ещё даже толком не съехались.       Феликс качает головой, фыркает и пользуется случаем подразнить его.       — Не думаю, что Минхо нашёл способ обрюхатить Джисона. Пока что.       Чонин делает лицо, на котором выражены ужас и отвращение, он вздрагивает всем телом, и Феликс открыто над этим хохочет.       Все они — человек десять с лишним, присутствовавшие на репетиции, а теперь сидящие вперемешку с несколькими друзьями и их спутниками, —собрались перед помостом, ожидая, пока ведущая вернётся и проводит их к столику.       Чонин развлекает Феликса все десять минут, которые ей требуются, чтобы разобраться с последними деталями. С тех пор как Сынмин представил его своим друзьям, он сразу понравился Чонину. Возможно, потому что в их компании Феликс — один из самых немногословных. Что многое говорит об остальных. А, может, чтобы испытывать к кому-то симпатию, и причина особая не нужна, и это просто случается.       — Я говорил об усыновлении, хён, — опасливо уточняет Чонин. — И что ты вообще имеешь в виду, говоря «пока»? Это невозможно.       — Это если недостаточно стараться, — шепчет он в свой бокал.       Чонин морщится.       — Прекрати сейчас же. Не рождай эти образы в моей голове.       — Прости. Какие именно? — ухмыляется Феликс, изображая святую невинность. — Беременного Джисона или Минхо, который страстно пытается это осуществить?       — Никакие! — то ли шепчет, то ли кричит Чонин, оглядываясь, чтобы убедиться, что рядом нет никого, кому бы точно не стоило слышать их возмутительный разговор.       В его защиту — это точно не место для подобных разговоров. В защиту Феликса — вряд ли кто-то из персонала владеет их языком настолько хорошо, чтобы понимать смысл слов о мужской беременности.       Начиная с зоны ожидания, ресторан производит впечатление места изысканного. Традиционный дизайн стилизован под современность, повсюду позолоченные детали и полированные деревянные поверхности. В помещении расставлены пышные местные растения в горшках, а в центре зала находятся большой прямоугольный пруд, полный кувшинок, и робиния, вокруг них — многочисленные подносы для свадебной вечеринки.       Будущие молодожёны стоят неподалеку, у стены, по которой медленно стекает водопад, как обычно, погружённые в свой собственный мир. Джисон разговаривает с официанткой, а Минхо смотрит на него так, будто окружающего мира просто не существует. Конечно, из-за этого Джисон украдкой то и дело поглядывает на него, запинаясь и заикаясь, когда официантка, ненавязчиво улыбаясь, что-то у него спрашивает.       Феликс фыркает от смеха, заметив это, и закатывает глаза.       — Да, они невыносимы, — говорит Чонин.       Не совсем то, о чём думал Феликс, но вполне подходит.       — Наверное, поэтому они и женятся на этих выходных, а ты только пакуешь вещи в коробки.       — Эй, — возмущается Чонин, хмурясь в ответ на насмешку Феликса.       — Не в укор сказано, — возражает он. — Я даже без своего «плюс один». Так что в списке «стандартных занятий взрослого человека» ты на шаг впереди меня, если это имеет какое-то значение.       Чонин хмыкает, затем пожимает плечами.       — После двадцати пяти жизнь чертовски странная штука, чувак.       Феликс кивает, делая большой глоток коктейля. Посыпка на ободке бокала пахнет солью и хлопьями чили, обжигая язык, когда от вкусовых ощущений его отвлекает нечто иное.       У входа раздаётся весёлый гомон, тут же притягивая внимание.       Феликс готов был поклясться, что на Чане та же самая рубашка, какую он надевал на выпускной, не будь это попросту невозможно, поскольку он бы в неё не влез, не потеряв при этом пуговиц. Это отсутствие всякого чувства стиля просто очаровательно. Весь его облик строится на природном обаянии — обычно так не работает, и с ними бы не работало, не будь Чан… Чаном.       А ещё с ним Хёнджин.       Можно сказать, что Феликс сам виноват, раз это его беспокоит.       Он представил всем Хёнджина с наивностью начинающей модели, когда они ещё только стали сближаться — два неофита в сфере моды, задействованные на одних и тех же хаотичных съёмках, встречающиеся в тесных гримерках и за чашкой кофе на кастингах. И в результате стали считать друг друга лучшими друзьями в этой индустрии. Они пересекались на одних и тех же просмотрах, иногда вместе работали из-за той безумной химии, которая возникала между ними перед камерой.       И каким-то образом в процессе всего Хёнджин стал важной частью его жизни, частью близкого круга.       Он был — ну, и остается, если судить по тому, как растворяется в чужих объятиях и расточает приветствия, — весёлым, смешливым и обезоруживающе чувствительным, каковым и следует быть в юном возрасте.       Друг, которого нужно ценить.       Мама Джисона встречает Хёнджина восторженным визгом, раскрывая объятия для его худощавой фигуры. Тот возвышается над ней на полтора фута, но наклоняется, становясь ниже, чтобы ответить на приветствие. Затем пожимает руку отцу Джисона и, грациозно приблизившись, кланяется его тёте. На идеальных губах расцветает вежливая улыбка — кстати, у этого мерзавца такие губы от природы, — пока женщина принимается вспоминать забавные случаи из прошлого.       Он слишком милый для того, кто выглядит сошедшим с наброска, созданного во время встречи поклонников свободного искусства ради удовольствия где-нибудь во Франции XIX века: длинные конечности, мягкая кожа и многозначительные взгляды. Словно одалиска какая-то. Ему бы тоже подошла такая жизнь. Музеи, галереи, уютные кафе и закаты на Сене. Но нет, он принял решения, которых не принял Феликс.       Какой же предатель.       Если бы Феликс не пригласил его в тот день, он, возможно, уже ничего о нём бы не знал, потому что в итоге Хёнджин решил оставить модельную карьеру и вернуться к изучению литературы — пусть мода и была его страстью, но, похоже, это оказалось более перспективно, нежели жить за счёт своего красивого лица.       В каком-то смысле он — идеальное сочетание Феликса и Чана.       Сейчас на нём очки в толстой оправе; стрижка «маллет», как и подобает профессиональному соблазнителю, зачёсана назад, чтобы выглядеть аккуратнее. Очевидно, перед тем как приехать сюда, они заскочили в отель. Естественно. Для таких мероприятий надо постараться, и Феликс —не единственный, кто это понимает.       Хёнджин одет так, словно точно знает, как на него будут смотреть, и ждёт, что смотреть на него будут. Синяя рубашка в полоску украшена тёмным галстуком, который, доходя до середины груди, словно платок, заправлен под пуговицы. Брюки с высокой талией делают его фигуру ещё более подтянутой, чем оно есть на самом деле. Никаких украшений, кроме многочисленных серебряных колец в ушах и едва заметно сверкающего кольца на среднем пальце; идеально ровная родинка под левым глазом привлекает нужное внимание.       Тётя Джисона не переводит дыхание как минимум две минуты, занятая рассказом о кошке соседки и её чудесном выздоровлении от почечной недостаточности, а Хёнджин, чрезмерно вежливый, просто стоит и кивает, как будто это самая захватывающая история, которую он когда-либо слышал.       Поэтому Чан вмешивается.       Он непринуждённо и плавно вклинивается в разговор, аккуратно кладя ладонь на запястье Хёнджина — не тянет его за собой, а направляет, оттаскивая в конечном итоге от болтливой тётушки, сам же придумывая и оправдание.       — Извините, тётушка, вынужден у вас его одолжить. Хёнджин только что приехал, и я уверен, хочет поздороваться с нашими друзьями. Не говоря уже о… Джисон-и, он ведь жених и всё такое…       — О, да, да! Извини, я просто так рада видеть, какой наш Джинни сегодня красивый. А вы, молодёжь, идите и веселитесь, — говорит она, похлопывая Хёнджина по щекам. — Ах, Джинни, ты знаешь, у меня есть племянница твоего возраста? Она не замужем и тоже придёт на свадьбу.       Чан незаметно хлопает себя по лбу, но Хёнджин лишь улыбается женщине.       — Ну, тётушка, вы же знаете, как говорят, на свадьбах всякое случается, — отвечает он, украдкой взглянув на Чана, который слишком смущён, чтобы понять намёк.       В конце концов он оттаскивает Хёнджина в сторону и, обойдя пруд, направляется в безопасное место.       — Прости, хобби этой женщины — бесстыдно сватать всех подряд. Однажды она пыталась свести Джисона с его дантистом.       — Ммм, — Хёнджин лукаво смотрит на Чана. — Он был симпатичным?       — Хёнджин… — говорит тот, и его голос затихает, переходя в тихий смешок.       — Шучу, — он тихонько вздыхает, одной рукой обхватывая Чана за локоть, а другой рассеянно прижимаясь к его груди. — Спасибо, что спас меня, — говорит он мягким голосом, устремлённый на собеседника взгляд — взгляд кошки.       Чонин и Феликс оказываются перед ними как раз вовремя, чтобы услышать слова Хёнджина, чьи пальцы скользили по ткани рубашки Чана — как раз там, где заканчиваются пуговицы. А еще Феликс не может не заметить, как ткань провисает между его грудными мышцами, когда тот слегка на неё надавливает.       — Эй, Хёнджин-хён, наконец-то ты тут, — приветствует Чонин, тон шаловливый, но вкупе с очаровательной улыбкой это простительно. — Младшая кузина Минхо увела у тебя роль девочки-цветочницы. Ей примерно пять.       Хёнджин смеется, отходя наконец от Чана и направляясь к ним.       — Чонин! — радостно приветствует он, но, как только замечает Феликса, черты его лица смягчаются. — Ликси.       Лицо Феликса автоматически озаряется, что-то тёплое внутри давит.       — Поверить не могу, что приехал раньше тебя.       — И не говори, — отвечает Хёнджин, несколько преувеличенно вздымая глаза к потолку. Затем тянется к нему и обнимает одной рукой.       Феликс обнимает в ответ — коротко, но искренне.       — Ты так и не научился регистрироваться на рейс заранее? После Милана в две тысячи двадцатом?       Но когда они отстраняются друг от друга, взгляд Феликса скользит между Чаном — тот всё ещё стоит и с нежностью наблюдает за ними, рубашка слегка помята — и рукой Хёнджина, едва приподнятой с того места, где она только что лежала.       — Боже, это было ужасно, — драматично стонет тот, вспоминая тот случай, но улыбка на его лице весёлая и нежная. — Мне пришлось переодеваться в ВИП-зале аэропорта и ехать на приветственное мероприятие в такси и с опозданием. Менеджер был в ярости. Что это было?.. Прада?       — Или Живанши?       — Точно, Живанши! — щёлкает пальцами Хёнджин. — Живанши Бьюти. Та сделка с брендом была просто бомбой, мне очень нравились оттенки их помады. Та красная… как она называлась? La Rose. Le Rouge. Не знаю, но у меня до сих пор есть три тюбика.       — Это она на тебе сейчас? — спрашивает Чонин.       Хёнджин отвечает ему игривым взглядом.       — А на мне разве есть помада? — он наклоняет голову к Чану, приподнимая бровь. — Не знаю, не знаю. Это кажется непрактичным… во время ужина. Правда, хён?       Чан моргает, разворачиваясь, чтобы перехватить приветственный коктейль у проходящего мимо официанта с дюжиной таких же. После паузы он задумчиво кивает.       — Наверное. Особенно если подают красный карри или что-то вроде того. Тайская еда капец острая.       Чонин фыркает в рукав.       — Вау.       Хёнджин мгновение смотрит на Чана, слегка прищурив глаза. Он не выглядит обиженным, скорее… его это забавляет.       Даже Феликс тихо фыркает под нос, отводя взгляд и качая головой. Какая-то эгоистичная его часть очарована тем, как красивый мужчина пытается завоевать расположение Чана, а тот, такой милашка, совершенно упускает свой шанс.       Только он способен воспринимать это как простую болтовню о еде — когда игра настолько очевидна: все эти соблазнительные прикосновения Хёнджина и его бархатистое, растянутое «хён».       Ещё более эгоистичная часть наслаждается мыслью, что Чан всё прекрасно понял.       — В любом случае, — небрежно говорит Хёнджин, — дело не в том, что я пропустил в этот раз регистрацию, просто не смог этим заняться, как только она открылась.       Чонин скептически мычит.       — Ага, и что же на этот раз случилось? Пробки? Ретроградный Меркурий?       — Прошу прощения, — сердито смотрит на него Хёнджин. — Вообще-то, некоторым надо было принять экзамен на первом, мать его, уроке.       — Ты уже начал преподавать? — приподнимая брови, спрашивает Феликс.       Хёнджин сияет.       — Перед тобой новый учитель литературы в старших классах школы Чондон.       Кажется, ещё совсем недавно он заканчивал стажировку и готовился получить лицензию на преподавание, бесконечно обсуждая планы уроков и то, как сильно ненавидит директора школы. Затем последовало несколько ночных видеозвонков, во время которых они, ходя взад-вперед, вместе ругались и смеялись над истериками Хёнджина из-за его портфолио.       Но это было до Лиона.       Работа над рекламной кампанией шёлковой коллекции Луи Виттон засосала Феликса на две недели: он бегал между архивами, примерками и фотосессиями. Ночами отвечал на сообщения и письма Джисона, полусонный, в гостиничном номере, пахнущем крахмалом и духами. Они говорили о цветах, о кольцах. Затем он вернулся в Париж и немедленно погрузился во встречи: его корейские представители настаивали на новой рекламе помады в Сеуле, и, прежде чем Феликс успел что-либо осознать, уже летел в Барселону.       Он хмурится, осознавая, как легко работа засасывает и как трудно потом наверстать всё остальное.       — Господи, — бормочет он, на губах полуулыбка. — Хёнджин-и, поздравляю, это так круто!       Тот приподнимает коктейль, будто в тосте.       — Да им похуй.       — Уверен, это не так, — вставляет Чан. — Ты, наверное, уже их самый любимый учитель.       Хёнджин на него смотрит — голова наклонена, глаза поблёскивают.       — Думаешь?       Чан пожимает плечами — мол, это что-то само собой разумеющееся.       — Ты смешной, добрый…       — И красивый, — добавляет Чонин, криво ухмыляясь.       — Ага, это, вероятно, тоже добавляет тебе очков, — соглашается Чан. — Кто не захотел бы себе такого учителя?       Это вызывает у Хёнджина лёгкую, но многозначительную улыбку.       — Хочешь, чтобы я и тебя чему-нибудь научил?       Чан, застигнутый врасплох, моргает.       — А? В смысле, да, наверное. Если бы я был учеником, то конечно.       Феликс прячет рвущийся смешок в бокале, наблюдая за разговором. На этот раз Хёнджин закатывает глаза и вздыхает, отводя взгляд в знак поражения.       — Вот ты где, идиот бестолковый! — раздаётся знакомый голос, и Джисон, весь такой бодрый и явно разогретый коктейлем май-тай, пробирается в круг. Он хлопает Хёнджина по плечу и обнимает его — или, скорее, сжимает.        Хёнджин театрально стонет, протестующе ерзая.       — Отстань от меня, сопливый придурок, у тебя дорогой костюм!       Джисон лишь смеётся, ещё крепче обнимая Хёнджина.       — Да плевать мне, это мой репетиционный ужин, имею право отметить чудесное прибытие без опоздания моего самого неуклюжего друга.       Феликс замечает, как на долю секунды лицо Хёнджина смягчается, прежде чем тот отталкивает его, бормоча что-то о помятой рубашке.       Мыльный пузырь лопается. По группе прокатывается смех, Чан с нежностью во взгляде качает головой, и атмосфера снова становится лёгкой.       — Пойдёмте, ребята, — говорит Джисон, указывая на проход, ведущий в более просторное помещение. — Только что подходила хостесс и сказала, что наш столик готов. Пора садиться.       — Полностью поддерживаю, — говорит Чонин, закидывая руку на плечи Хёнджину. — Сама репетиция была такой долгой — я умираю с голоду.       — Как всё прошло? — спрашивает Чан, когда они идут следом за Джисоном.       Феликс хмыкает.       — Минхо поругался с диджеем.       Брови Чана приподнимаются.       — Это было оправдано, — бросает через плечо Джисон.       Вопросительный взгляд обращается к Феликсу за подтверждением.       — Они накосячили с музыкой, — объясняет тот. — Но взбучка пошла им на пользу: теперь всё в порядке.       — Понятно, — говорит Чан, явно пытаясь представить себе это.       — И я такое пропустил, — драматично ворчит Хёнджин. — Чтоб они горели в аду — и я даже не преувеличиваю — эти Райан Эйр.       Это вызывает очередной взрыв смеха, пока они пробираются между столиками, обволакиваемые шумом ресторана.       Точно не ясно, что они будут есть сегодня вечером, но, по словам Джисона и Минхо, заказано отличное дегустационное меню, чтобы все могли насладиться изысканным выбором блюд местной кухни.       Всё так тщательно продумано — с любовью друг к другу и к гостям.       Они подходят к длинному столу у огромного окна на террасе с видом на море. Он покрыт выглаженной льняной скатертью и освещён свечами, половина мест уже отмечена именными карточками.       Джисон и Минхо занимаются рассадкой гостей. Родители садятся рядом с ними, тётушки — там, где за ними можно присматривать, дети —с родителями…       — Феликс, сюда, — говорит Джисон, указывая на место ближе к центру.       Он едва успевает отодвинуть стул, как соседний занимает Чан — прямо между ним и двоюродным дедом, от которого пахнет нафталином и чем-то влажным. Во время репетиции тот зачем-то сунул Феликсу в руку несколько купюр, бормоча, что ему нужно лучше питаться, потому что он совсем тощий.       Он должен был догадаться, что в итоге они окажутся вместе. Феликс и Чан, а не двоюродный дед.       Прежде чем кто-то успевает толком устроиться, выносят первое блюдо. Хостесс плавно подходит к центру стола, улыбаясь, пока официанты ставят перед каждым небольшие стеклянные миски.       — Ваше первое блюдо, — объясняет она мягким и отточенным голосом. — Домашняя панна котта, приготовленная на кокосовом молоке и украшенная икрой. Сочетание заключает в себе баланс между землёй и морем, сладостью и солью.       За столом поднимаются телефоны для быстрых фото, серебряные ложки звякают о стекло.       Ладонь Чана слегка касается его руки, когда тот тянется за ложкой; прикосновение едва заметное, случайное, но этого достаточно, чтобы привлечь внимание Феликса. Он медленно и с трудом выдыхает, пытаясь обрести внутреннее равновесие в вихре окружающих их голосов, в тонком аромате кокоса, в едва слышном эхе волн за террасой.       — Ты бросил меня у алтаря, — легкомысленно роняет Феликс. Скорее шутка, чтобы начать разговор, нежели упрёк.       Чан едва ли не давится ложкой панна котты, которую только что отправил в рот.       — Ага, — кивает он. — Ага, видимо, бросил.       — Бесстыдник. Ещё и ради другого мужика.       — Прости, — Чан неопределённо мычит и опускает ложку. — Больше такого не повторится.       — Было бы неплохо, потому что выглядел я жалко, стоя там совсем один, пока твой задрот-брат выходит замуж и доводит меня до слез. Хотя бы один из нас должен держать себя в руках.       — А почему это должен быть я? — спрашивает Чан. — В конце концов, это мой брат выходит замуж.       — Потому что ты скала, — невозмутимо отвечает Феликс и облизывает ложку, закончив с блюдом. Первым из тринадцати курсов, если он ничего не путает. — Ты никогда не плачешь.       Чан задумчиво откидывается на стуле. Это движение цепляет внимание Феликса, словно сила притяжения, взгляд останавливается на чужих сжатых губах, пухлых и влажных после того, как по ним провели языком.       — Я бы не сказал «никогда»… — бормочет Чан, голова чуть склоняется, глаза сужаются, выдавая попытку вспомнить, когда в последний раз такое случалось.       Феликс тоже хотел бы знать. Было ли это в тот момент, когда он отсутствовал и ничем не мог помочь, или Чан просто скрыл это, как всегда —что-то из арсенала старшего брата. Насколько вообще плохо то, что Феликс об этом даже не знает.       В конце концов Чан бросает попытки вспомнить. Губы искривляются в лёгкой, самоироничной улыбке, а затем он пожимает плечами и снова наклоняется вперёд, достаточно близко, чтобы можно было уловить на его коже слабый, пьянящий аромат мускуса, ванили и перца.       — А это что за очки? — спрашивает он внезапно и, прежде чем Феликс успевает моргнуть, уже снимает их с его лица.       — Эй!       Чан вертит их в руках, рассматривая явно с преувеличенным любопытством.       — С каких пор ты носишь очки? Хочешь сказать, они с диоптриями? — дразнит он, уверенно надевая их на себя, чтобы посмотреть сквозь —очевидно, некорректирующие — линзы.       Феликс начинает тянуться к ним, но на полпути останавливается.       Они не идут Чану. Не то чтобы очень. Изящная серебряная оправа, украшения на дужках и свисающие с них подвески выглядят на нём нелепо, но вид интересный, Чан выглядит… странно очаровательно. Каким-то образом очки делают его лицо круглее. Он даже походит на ботаника. Но почему-то всё внимание Феликса притягивает его рот.       — Отдай, — говорит он, уголки губ ползут вверх, несмотря на недовольный тон.       Чан никогда не дразнил его — по крайне мере, не так сильно, как остальных, — поэтому с лёгкостью уступает. Он снимает очки со смешком, ещё раз внимательно рассматривает, прежде чем отдать их законному владельцу.       — Зачем ты их вообще носишь?       Щёки Феликса вспыхивают, когда он задумывается над истинной причиной. И надеется, что прилив крови не сильно виден на коже.       — Мода, — бормочет он. — Просто как аксессуар… Не знаю, как браслет.       Чан задумчиво мычит.       — Тебе следует от них избавиться.       Губы Феликса поджимаются в попытке скрыть разочарование.       — Не будь таким старомодным, — он забирает очки обратно резко, почти с ехидством. — Это сейчас в тренде.       — Я и не старомодный, — защищается Чан, поднимая руки в знак протеста. А следом — будто между делом, — Но у тебя красивые глаза, —он встречается с Феликсом взглядом. — Без этих дурацких очков они ещё красивее.       Тот замирает.       Он долго смотрит на Чана, и в ответ получает поднятую — почти вызывающе — бровь. Феликс выдыхает, откидываясь на спинку, надувает губы.       Складывает очки и прячет в карман пиджака.       Официант крайне вовремя встаёт между ними, давая Феликсу внезапный и очень необходимый перерыв, пока убирает пустые тарелки, а хостесс рассказывает о следующем блюде.       Что-то там — аппетитная порция жареного риса с уткой.       Феликс ждёт, пока официант принесёт его тарелку, затем поднимает брови и спрашивает:       — Так теперь ты умеешь флиртовать?       На лице Чана появляется озорная улыбка, но он не отвечает. Возможно, потому что тоже ждёт, пока его официант закончит. Возможно, потому что воспринимает всё это как шутку.       — Всегда умел, — легко отвечает он.       Феликс фыркает.       Их пальцы соприкасаются, задевая друг друга, когда они одновременно тянутся за водой — оба одинаково беспомощны перед острым. У них всё лишь немногим лучше, чем у Джисона, который прямо сейчас закашливается от первого же кусочка утки, пока зрачки Минхо едва ли не превращаются в сердечки.       Впереди долгие одиннадцать курсов.       Феликс отдёргивает руку, уступая Чану бутылку, но видит, как тот сначала наливает бокал ему.       Их взгляды вновь встречаются, словно это нечто трансцендентное, а не просто очередной бытовой момент в длинном списке их взаимодействий. Хотя затянувшаяся пауза может наводить и на такую мысль.       Они молча едят рис, иногда перебрасываясь фразами во время следующего блюда — небольшого кусочка скумбрии в хрустящей булочке —и соглашаясь с тем, какая еда вкусная, задаваясь вопросом, смогут ли они осилить весь список блюд, перечисленный на карточках сразу под их именами.       Между этим и закусками поднимается с бокалом вина Хёнджин, чтобы произнести тост — к великому разочарованию Джисона и тихому восторгу Сынмина.       — Ты не друг жениха! — ноет Джисон.       — У друга жениха будет возможность на свадьбе, — спокойно парирует Хёнджин.       Феликс широко улыбается и поднимает свой бокал в знак согласия.       — Видишь? — говорит Хёнджин, покачивая бокалом. — Заткнись и дай мне выразить свою любовь.       Джисон ёрзает на стуле.       — Я не доверяю…       — Оставь его, — мягко вставляет Минхо, ловя Джисона за рукав и усаживая обратно на стул. — Я бы хотел услышать, что он приготовил.       — Хорошо, спасибо, Минхо-хён, — говорит Хёнджин с подозрительно очаровательной улыбкой.              Делает драматическую паузу, чтобы прокашляться, и обводит взглядом присутствующих.       — Дамы и господа, — опасно начинает он. — Меня зовут Хван Хёнджин, я друг Джисона с его эры увлечения «Сумерками». Осмелюсь сказать, свидетель и, возможно, зачинщик самых ужасных его решений, связанных со случайными перепихами. К счастью для него, «Гриндр» Джисон открыл для себя раньше, чем уехал в универ.       — О Господи… — фыркает под нос Феликс.       Джисон решительно прячет лицо в ладони, готовясь к тому, что сейчас произойдёт и что, несомненно, будет намного хуже того, что уже происходит.       Хёнджин поднимает бокал, выражение его лица смягчается настолько, что в нём проскальзывает искренность.       — Но на самом деле, — говорит он, и голос разносится по всему столу, — я просто хочу сказать, что безумно рад за этих двоих. Джисон и Минхо, вы — доказательство того, что найти идеального человека — не залог идеальных отношений. Я видел ваши косяки — и сам через них прошёл, кстати. Однажды Джисона сбило такси, потому что он, переходя улицу, был в процессе секстинга. Это же нелепо…       Глаза Джисона расширяются.       — Хёнджин!       По длинному столу прокатывается взрыв смеха. Мама Минхо быстро моргает, а его лицо и шея вспыхивают, когда он тянется через стол, чтобы похлопать её по руке, сжав губы в тонкую линию.       — В смысле, это правда! — кричит с места Чанбин.       — Так вот почему? — спрашивает Чана двоюродный дедушка.       Тот улыбается и молча кивает.       Старик качает головой.       — Эта современная молодежь… Вот почему тебе следует найти жену, как полагается, и показать ему пример.       Чан игнорирует комментарий, позволяя усмешке Хёнджина спасти его от внимания публики.       — Самое смешное, что, когда это произошло, мы ещё даже не знали Минхо лично, — продолжает тот. — Но Джисон был одержим им с самого начала, просто с ума сходил. Если авария с такси — не доказательство, то не знаю, что тогда. И суть в том, что… Несмотря на все безумства, весь хаос, через который они заставляют друг друга проходить — потому что, не сомневаюсь, Минхо в тот день очень быстро перешёл от возбуждения к сердечному приступу, — всё всегда заканчивается тем, что один смеётся, а другой пытается сдержаться, даже если пять минут назад кто-то из них плакал. Я правда не назову ещё кого-то, кто любил бы друга больше, чем они… И сначала для меня это всё было крайне непривычно, но думаю, для каждого любовь выглядит по-разному.       Феликс улыбается, чувствуя, как в груди что-то странно сжимается.       Хёнджин продолжает, его тон становится теплее.       — Спасибо, что научили меня этому, — говорит он, улыбаясь женихам. — Итак, давайте же все найдём того, кто станет для нас домом — в минуты спокойствия и в минуты хаоса, потому что в жизни всегда есть и то, и другое.       Феликс тяжело сглатывает, поднося край бокала к губам.       Слова задели в нём что-то, что он и сам точно не может определить.       Он убеждает себя, что это просто вино. Или свет свечей. Или, может быть, то, как рукав Чана время от времени касается его, одновременно успокаивая и разбирая на части.       Хёнджин поднимает бокал в последний раз.       — За женихов и за любовь, которая не поддаётся логике, но всё же каким-то образом работает.       Феликс пьёт, потому что все пьют.       Чан тоже пьёт, издав короткий смешок.       — Он, конечно, нечто… — говорит тот, наблюдая, как их друг с довольной ухмылкой садится обратно.       — Хёнджин — это Хёнджин, — отвечает Феликс, опуская бокал на стол. Тёплая улыбка касается его губ, но не глаз, по крайней мере, не полностью. — Он всегда был уникальным.       Чан согласно мычит.       — Это точно…       — По всей видимости, сейчас его любимая жертва — это ты, — как бы между делом замечает Феликс.       Чан смотрит на него непонимающе.       — В смысле?       — Да ладно тебе…       — Что? — смеется тот, почти даже неловко. — Что ты имеешь в виду?       Феликс изучает его, пытаясь понять, разыгрывает Чан его или правда не понимает.       — Флирт? — говорит он медленно, наблюдая за выражением его лица.       Оно особо не меняется. Лишь лёгкий наклон головы в задумчивости.       — А он флиртует?       Феликс тихонько усмехается — скорее с недоверием, нежели с весельем.       — Ты серьёзно?       — Я думал, он просто ведёт себя как… Хёнджин, — пожимает плечами Чан. — Он всегда был сентиментальным. И драматичным.       Он говорит это так прямо, так искренне, что Феликс не знает, хочет ли он закричать или снова рассмеяться.       Но что-то в груди всё равно сжимается.       — Так ты думаешь, он это делает просто ради смеха?       Чан, прищурившись, смотрит на него.       — А ты так не думаешь? — спрашивает он.       Оттенок дерзости в его голосе — и, что ещё хуже, в глазах — вызывает у Феликса приятное тепло внизу живота. Мысль о том, что Чан может наслаждаться его жалкой ревностью, возбуждает больше, чем следовало бы.       — Может быть, — наконец говорит он. — Думаю, вполне вероятно, что он делает это всерьёз… Учитывая, каким горячим ты стал.       Чан чересчур быстро проглатывает карри с крабом, и паста чили, слишком острая для него, обжигает горло. Он кашляет и тянется за водой. Краска разливается по лицу, шее и кончикам ушей, и Феликс улыбается.       — Вау, — говорит Чан, придя в себя и прочистив горло. — Парижский лоск добавил тебе смелости, правда, Ликс?       Тот невозмутимо пожимает плечами.       — Я всегда был смелым.       Чан покачал головой с нежным недоверием.       — Не-а.       — Да-а, — настаивает Феликс, хотя в голосе нет уверенности.       — Ладно, может быть, — говорит Чан. В его взгляде что-то мелькает — слишком резкое, чтобы это можно было назвать весельем. — Но за последнее время этого явно стало больше. Наверное, так бывает, когда все вокруг называют тебя красивым по роду деятельности.       В ответ на это Феликс застывает.       Чан опускает взгляд в тарелку, тыкая ложкой в рис.       — Я не жалуюсь, — добавляет он, возвращая голосу лёгкость. — Это правда. Ты красивый.       Феликс наблюдает за ним — едва заметная гримаса исчезает, как только он становится слишком искренним, — но не произносит ни слова. Какое-товремя. Тишина затягивается, а затем он вздыхает.       — Нет, я всегда таким был, — бормочет наконец Феликс — тихо, но настойчиво. — Ты просто не замечал, потому что я был юн и скрывал это от старших — вроде как совесть имел. Но я больше не тот «маленький»…       — Ты всегда будешь моим маленьким.       Феликс приподнимает брови.       — Жаль, — бормочет он, голос падает на октаву ниже, но так, чтобы Чан услышал. — Многое упускаешь.       На мгновение тот ошарашен. А затем смеётся, хотя смех граничит с нервным. Он трясёт головой, вновь фокусируясь на тарелке, пытаясь унять тепло, разливающееся в груди — и по ушам.       — Хорошо, ты меня убедил. Смелость на месте, — говорит он, но это больше похоже на самозащиту, нежели на поддразнивание. — Прекрати это сейчас же.       — Хочешь, чтобы я прекратил? — спрашивает Феликс, его взгляд, брошенный в сторону, слишком многозначительный.       Чан сглатывает. Дёргает плечами — словно сдаётся.       Он понимает, что сейчас ему следовало бы обозначить границу.       Но Чан этого не делает.       Взамен он вздыхает, показывая, что смиряется с неумолимыми проказами Феликса. К нему он всегда был особенно снисходителен.

·•───────•· ᯓ ✈

      — Самоза и мимоза. Тебе не кажется забавным, что названия этих напитков так похожи, но по сути они абсолютно разные?       — Да, да… А ещё мне кажется, что с тебя хватит и того, и другого, — смеётся Феликс, забирая у Джисона бокал.       Они сидят в уютном садовом кафе в Эккамай, полуденное солнце резко проникает сквозь множество высоких окон, почти панорамных, они тянутся, занимая всю стену, за столиком у которой они расположились. Некоторые из них распахнуты, чтобы впустить лёгкий ветерок, смешивающийся с потоком воздуха от кондиционера — слишком холодного, если находиться здесь постоянно, но создающего резкий контраст с температурой снаружи.       Место шикарное, честно говоря, вылизанное, но еда вкусная, свежая и необычная. Так что Феликс мысленно хвалит себя за выбор кафе для бранча, довольный тем, что бесконечные ночные поиски на трипэдвайзере того стоили. Им удалось найти действительно стоящее место, а не просто фон, чтобы сфотографировать еду и запостить её в инстаграм.       Джисон рядом с ним драматично выдыхает и наклоняется вбок, сползая по оконному стеклу, пока его голова не упирается в плечо Феликса.       Он всегда так себя ведёт после пары бокалов — мягкий и податливый, словно тающий во рту сахар; немного угрюмый. Предвестники незапланированного сна. Феликс надеется на апельсиновый сок, который должен компенсировать алкоголь с утра пораньше.       — Извини, я просто… — начинает Джисон, уже сонный. Он трёт лицо ладонью. — Бро, выходить замуж — это так пиздец странно.       Феликс смеётся.       — В каком смысле странно?       — В том смысле, что… Оглядываясь назад, понимаю, что сам спланировал это. В смысле, с Минхо, конечно. И с твоей помощью, и с помощью семьи… Да, я спланировал всё, но как я, чёрт возьми, вообще это сделал? — недоверчиво фыркает он. — Я же ещё совсем малыш.       — Ты ещё совсем малыш, — задумчиво кивая, соглашается Феликс, на что Джисон оживляется и смотрит на него с нежной улыбкой.       — Но этот малыш, — продолжает Феликс, тыча пальцем ему в лоб, — знает, что влюблён.       — Я… да, — Джисон вспыхивает до корней волос. — Но в смысле, это не самое странное. Самое странное — понимание «я знаю, когда наступит самый счастливый день в моей жизни». Потому что я знаю, что это будет самый счастливый день в моей жизни, — он замолкает. — Ладно, я себя сейчас послушал, и, возможно, кажусь слишком драматичным, но…       — Есть немного, но я тебя понимаю.       — Один из самых счастливых дней в моей жизни.       — Так и будет, — говорит Феликс, крадя клубнику с забытого французского тоста Джисона. — Это хороший знак, что ты так себя чувствуешь, разве нет?       — Да. Боже, не пойми меня неправильно, я не сомневаюсь в том, что собираюсь сделать, но это… Я даже не могу описать, — он пожимает плечами. — Странно.       — Полагаю, потому что так оно и есть. Такое случается лишь раз… Ну, в теории.       — Не говори «в теории»!       Феликс фыркает.       — Слушай, я не думаю, что в этой жизни ты когда-нибудь разведёшься, но с некоторыми это случается. Моя мама развелась, и мы радовались.       — Ладно, справедливо. Настоящая дива.       — Ага, — соглашается Феликс, смеясь в стакан с соком. — И ещё раз — не думаю, что тебе стоит волноваться из-за слова на букву «р».       — Серьёзно, чувак, я в этом дерьме на всю жизнь. Если вдруг Минхо от меня устанет, может пойти проспаться, — шутит Джисон. И для пущего драматизма прищуривается. — Может, мне стоит это напечатать на лентах?       — До свадьбы три дня, оставь ленты в покое. Если будешь и дальше с ними возиться, в конце концов запутаешься и споткнешься.       — До свадьбы три дня… — повторяет эхом Джисон. — Господииисусе.       — Ага. Волнуешься?       — Да я, блять, в штаны наделаю, — признаётся он — как всегда, слишком откровенный.       Феликс заливается смехом и хрипит, откидываясь назад.       — Серьёзно, — говорит Джисон и тоже смеётся, но звучит скорее панически. В этот момент он так похож на мультипликационного персонажа, что Феликс уже громко хохочет, прислонившись к спинке сидения, и щурит один глаз сильнее другого, вытирая слезу.       — А они очень дорогие, — добавляет Джисон, всплеснув руками. — И это не считая примерки. Я на них разорился. Ещё и белые, кстати.       Феликс качает головой, всё ещё хихикая и вытирая щеки.       — Могу я быть честен?       Лицо Джисона омрачается.       Феликс замечает это и спешит пояснить.       — Нет, это хорошее, — он берет руки Джисона в свои, даря ему широкую и искреннюю улыбку. — Я просто хотел сказать: ты зря переживаешь. Понимаю, ты хочешь, чтобы всё было максимально волшебно и сказочно, но не сходи с ума из-за каждой мелочи. Серьёзно, устрой ты полный хаос, испорть всё, что только возможно, упади лицом в лужу… и Минхо всё равно выйдет за тебя.       На лице Джисона появляется гордая улыбка, уверенная и очарованная одновременно.       — Да, — говорит он, глаза сияют. — Да, выйдет.       Феликс улыбается в ответ, но эмоции накатывают быстро. Подступают к горлу, нарастая слишком стремительно, чтобы остановить их. Он сжимает губы, морщит лицо, пытаясь сдержать всё это.       — Что случилось?! — Джисон удивлённо смеётся, заметив перемену в нём.       Феликс издаёт ломкий, прерывистый звук, немного влажный.       — Просто я так рад за тебя, — говорит он, голос дрожит. — Тебе так повезло… Чёрт. Так повезло. И я надеюсь, ты… будешь счастлив.       — Я уже счастлив, Ликс, — нежно шепчет Джисон, обнимая друга.       Феликс крепко обнимает в ответ, уткнувшись лицом в его плечо и слабо хихикая, несмотря на жжение в глазах.       — Знаю, — говорит он. — Ты этого заслуживаешь.       На мгновение они так и замирают, уютно устроившись в своём тихом, безопасном уголке. Это напоминает Феликсу о том, как когда-то они спали вместе во время грозы, стыдясь собственного страха и прячась под одеялом с принтом на тему космоса.       Он вздыхает, избавляясь от части давящего чувства в груди.       — Прости, в последнее время я стал очень эмоционален.       — Говоря «в последнее время», ты имеешь в виду с самого рождения? — поддразнивает Джисон.       Феликс шлёпает его по руке, вызывая тем самым преувеличенный визг, на который половина кафе оборачивается и осуждающе смотрит. Джисон, конечно же, смущается, и Феликс улыбается, прижимаясь губами к эмали чашки.       — С тех пор, как сюда приехал и понял, что это всё по-настоящему, — говорит он, допивая остатки. Затем тихо и мечтательно признаётся, — Даже стал немного завидовать.       Джисон поднимает брови. В удивлении — очевидно. И с обеспокоенностью — отчасти. Феликс пожимает плечами, словно отмахиваясь.       — Не в плохом смысле, понимаешь? Просто мне кажется… Наверное, это здорово, когда есть кто-то, настолько влюблённый в тебя и абсолютно помешанный.       — С тобой это тоже случится, — говорит Джисон, а затем вдруг, будто в него кто-то вселился, принимается чесать под феликсовым подбородком, словно тот кот. — Ты же такой милашка…       — Прекрати, — фыркает он, отмахиваясь от руки. — Какого чёрта ты творишь?       — Просто говорю. С такими глазами и таким лицом ты с лёгкостью влюбишь кого-нибудь в себя.       Феликс пренебрежительно цокает языком, но всё равно улыбается, стоит тому отвернуться.       — Кому бы ты ни достался, он будет безумно тебя любить, — продолжает Джисон. — Просто сейчас ты постоянно занят. Прямо очень занят. Ты самый занятой человек из всех, кого я знаю.       Феликс тихонько усмехается.       — Это правда, — настаивает Джисон, хватаясь за него, чтобы выпрямиться. Он поднимает свою кружку — наполовину пустую — едва тёплый чай латте.       — Твоё лицо повсюду. Должен признаться, это весело. Например, иногда это даже круто — иду куда-нибудь с коллегами, показываю пальцем на огромный рекламный щит и говорю: «Видите его? Это мой пупсик».       — Не ври, я знаю, что ты не называешь меня пупсиком при коллегах.       Джисон дразнится и пожимает плечами, но тут же расплывается в забавной улыбке, как только Феликс бросает на него сердитый взгляд.       — Я горжусь тобой, — тихо говорит он. — У тебя куча своих дел, и всё же ты находишь для нас время.       — Всегда.       — И это впечатляет. Например, ты позаботился о моём букете, помог Хёнджину подготовить лекции, давал советы Йенни… — перечисляет Джисон. — Это много, и, должно быть, утомительно, но ты ни разу не пожаловался.       — Не жалуюсь, потому что люблю всё, чем занимаюсь. Иногда я устаю, это правда, но… — Феликс смотрит на него. Улыбается. — Оно того стоит.       — Видишь! Вот об этом я и говорю. Ты заслуживаешь всего, что у тебя есть. Даже, может быть, чуть больше.       — Прекрати, — предупреждает он и снова начинает тереть глаз.       — Всё в порядке, можешь плакать. Момент станет даже волшебнее, — говорит Джисон и внезапно достаёт из сумки маленькую коробочку и протягивает её Феликсу.       Тот от неожиданности замирает.       — Что?       — Подарок для друга жениха. И, предположительно, специальная благодарность. За всё, что ты сделал.       — Джисон… не стоило.       — Ерунда, глупенький, — говорит тот, с нежностью наблюдая, как Феликс открывает изящную коробочку.       Внутри бутоньерка: белые и розовые цветы перевязаны атласной лентой, а между лепестками и листьями сверкает крошечная брошь в форме жучка.       На лице Феликса слишком много эмоций. Он бросается в объятия Джисона.       — Я люблю тебя очень, очень, очень сильно.       — Перестань, — шепчет тот, слабо толкая его в грудь. — Я помолвлен.       Феликс фыркает, игриво отпихивая его, но продолжает нежно держать бутоньерку, словно это самый драгоценный артефакт на свете.       — Спасибо. Надену её с костюмом.       — Хорошо, но помни, что затмевать невесту невежливо… Так что поскромнее, французик.       Феликс качает головой.       — Вы все явно преувеличиваете степень гламурности моей жизни, серьёзно. Слышал когда-нибудь о парижском синдроме?       Джисон моргает.       — Нет?       — А он действительно существует. Своего рода феномен, который случается с некоторыми людьми, когда они приезжают в Париж. Что-то вроде глубокого культурного шока. Париж настолько идеализирован в нашей культуре, что, когда туристы посещают его и видят вживую, разочарование оказывается сокрушительным. Затем наступает депрессия… и всё такое.       — И всё из-за слишком дорогого кофе и толп в зале с Моной Лизой? — шутит Джисон. — Это ужасно.       Феликс пожимает плечами.       — Серьёзно, примерно так я себя и чувствую, когда вы, парни, говорите о моей работе. В ваших представлениях я беззаботно гуляю в Стране Грёз. А на самом деле семьдесят процентов времени — это деловые встречи, налаживание связей и выполнение поручений.       Джисон усмехается.       — Справедливо. Думаю, это из-за того, что мы видим лишь самые яркие моменты. Ну знаешь… обложки, рекламные кампании… На них ты прям звезда.       Феликс качает головой.       — Ну, я имею в виду…       — Чанбин восхищается твоей фотографией из рекламы «Брауни Бой» каждый раз, когда проходит мимо магазина косметики и видит её в витрине, а Чан, кажется, считает тебя… какой-то недосягаемой маленькой иконой.       Феликс замирает.       — Иконой? — повторяет он с недоверием. Слово кажется тяжёлым и с трудом вырывается из уст, когда он пытается его произнести.       Звучит как обожание.       Он тотчас тяжело вздыхает, не совсем справляясь с тем, как резко получается, и качает головой.       — Он считает меня своим младшим братом.       — Одно другому не мешает, — просто отвечает Джисон. — Думаю, всё сложно. Он сам не свой с тех пор, как бросил писать.       Слова задевают за живое, сердце в груди сжимается.       — Что?       Он не знал.       Он не знал, что Чан перестал писать. Это было смыслом его жизни, его мечтой.              Ужас, должно быть, ощущается примерно так же.       Джисон вздыхает.       — Он тебе не сказал? Ну конечно… — в его голосе смирение, а не удивление. — Чан закончил докторскую диссертацию уже выгоревшим. Я это чувствовал. Но он не сдавался. Месяцами рассылал рукопись повсюду. И портфолио тоже. Переделывал его. Дважды. Думаю… — Джисон делает паузу, закусывая губу.              Взгляд опускается. Ему грустно за брата.       — Думаю, каждый отказ отламывал от него по чуть-чуть, понимаешь?       Феликс отводит взгляд, слабо качая головой. В неверии. В болезненном неверии.       — Все эти письма сыграли с ним злую шутку, — объясняет Джисон. — Он начал работать над чем-то новым, но потом бросил. Сказал, что это не стоит времени и усилий, если всё, над чем он столько трудился, ни к чему не привело. Сейчас он работает в овощном магазине. С тётушкой Сам Соом? Помнишь её?       Феликс молча кивает.       — Да, я… Она всегда давала маме лишнюю клубнику, когда у меня был день рождения. Для торта.       Джисон кивает.       — Ей нужна была помощь с инвентаризацией. Сама она больше не может поднимать тяжести. А Чан любит гулять по району. Сказал, что наконец-то пришло время зарабатывать. Сказал, что лучше так, чем сидеть в тёмной, пыльной спальне. Не могу с этим согласиться, но, честно говоря, сейчас Чан выглядит здоровее.       Голос Феликса едва слышен.       — Он ничего не сказал.       — Не принимай на свой счет, — ласково говорит Джисон. — Ему нравится та жизнь, которую он теперь ведёт, но, по всей видимости, Чан всё ещё пытается смириться с фактом, что можно наслаждаться обычной жизнью — не только той, где у тебя удалась карьера.       Феликс резко поднимает взгляд, на лице мелькает болезненное выражение. Конечно, он принимает это на свой счет.       — Я бы не стал над ним смеяться, я просто…       — Дело не в этом, — перебивает Джисон. — Но… ты же знаешь Чана. Статус старшего сына, стремление быть всегда надёжным… он вёл себя так с самого детства. А теперь у него это отняли… — Джисон замолкает, поджимая губы. — Вот. Ему приходится заново многому учиться. Особенно самооценке.       Феликс смотрит на свою пустую кружку. На дне остались тёмные чаинки, образующие странную форму, которую хотелось бы прочитать.       Так вот в чём дело, да?       Отчуждённость и оттенок какой-то грусти, прилипший к Чану — или, скорее, преследующий его, но всё равно очевидный для того мальчика, который с самой их встречи стал его преданной тенью, — были лишь проявлением стыда.       Он закрывает глаза. Вдыхает.       — Чёртов идиот.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      К счастью, у курорта есть свой тренажёрный зал.       Последние дни перед свадьбой полны стресса. Хорошо, когда есть место, где можно от него избавиться. А ещё это отличный способ убить двух зайцев сразу, потому что на сегодня назначена последняя примерка, и — внезапно — всё выглядит не таким идеальным, каким казалось до поездки.       В такое позднее время здесь тихо и практически безлюдно. На беговых дорожках занимается какая-то пара, они говорят на языке, который Чан не узнаёт. По залу расхаживает сотрудница, тело которой выдаёт тренера по пилатесу, она наводит порядок и следит за тем, не нужна ли кому-то её помощь.       И он.       Чан берёт гирю и делает практически половину своей постоянной тренировки на всё тело.       Движения в каждом упражнении уже похожи на заученную хореографию, которую он выполняет, не задумываясь — позволяя разуму блуждать.       Ему кажется, что по сути это примерно то же, что и медитация — по крайней мере, так говорил интернет, к которому он обратился, когда оказался в такой степени отчаяния, что потребовалось провести исследование.       А вид помогает поверить, что так оно и есть.       Тренажёрный зал оснащён панорамными окнами, с видом в сад, зелёный и безупречно ухоженный местными садовниками.       Минхо и Джисон действительно постарались.       Могут себе позволить, так что молодцы.       Должность Минхо хорошо оплачивается, он усердно работал и начал копить на подобный случай ещё до окончания университета.       Меньшее, что Чан может для них сделать, это использовать услуги отеля на полную. И вероятно, это же и самое большее. Кроме того, чтобы стать лучшим на свете шафером и преподнести подарок, надеясь, что тот не разочарует.       Сделать что-то со своим внешним видом практически не в его силах. Он может только приходить сюда все оставшиеся до свадьбы дни, тренироваться, чтобы костюм сел, быть настолько милым, насколько умеет, и… молиться, чтобы в день церемонии волосы нормально легли. Потому что тренировки ему тут не помогут, и рассчитывать стоит лишь на утюжок для волос.       Двухминутный перерыв между подходами.       За это время он возвращается к реальности в достаточной мере, чтобы утереть пот, выпить воды и осознать — наполовину с горечью, что недостаток его навыков — вопрос скорее не способностей, а последствий того, что он случайно воплотил в себе все стереотипы о филологах.       Чан никогда не заморачивался в выборе одежды, возможно, был даже слегка старомоден. В каком-то смысле его стиль подходит под понятие «эклектика». Он всегда покупал вещи, которые в магазине на вешалке смотрелись круто, а потом, когда дома всё выглядело не так уж и хорошо, просто пожимал плечами — потому что, ну вечно же так. Приоритетом для него всегда оставался комфорт, чтобы при этом удавалось выглядеть собранно и небрежно.       Сейчас это не удаётся.       Он трясёт головой, переминается с ноги на ногу и готовится к следующему упражнению — тяге штанги в наклоне.       Чан чувствует, как мышца в плече ноет — отдавая куда-то в центр лопатки, но не может остановиться. Он выполняет упражнение снова и снова, пытаясь унять засевшее в теле напряжение, которое с каждым повторением лишь усиливается. Есть что-то приятное в этом натяжении — словно он платит по долгам. А может, это просто погоня за эндорфинами. Он особо не думает об этом, как только начинает двигаться, позволяя мыслям вновь утечь.

 ·•───────•· ᯓ ✈︎

      Двери лифта открываются с резким звонком.       Феликс быстро выходит, раскрасневшийся, словно в шаге от того, чтобы пуститься на бег. Взгляд скользит влево, затем вправо, рассматривая цифры на стерильно голубых дверных табличках.       В коридоре тихо, но не беззвучно. Фоном слышны шаги людей, скрип толкаемых инвалидных колясок и голос, вызывающий по именам. В воздухе пахнет смесью чистящих средств и антисептика для рук, приправленной ароматом кофе из автомата.       Феликс продолжает идти вперед, стараясь не заглядывать в приоткрытые двери палат и не подслушивать приглушённые разговоры медсестёр и чьих-то бледных родственников. В общем, пытается не забывать о том, что повод, по которому он здесь, не самый страшный… тогда как другим могло повезти куда меньше. Или, может быть, Хёнджин смягчил обстоятельства, когда по телефону сообщил новость, чтобы он не сошёл с ума не в том месте и не в то время — если подходящие место и время для того, чтобы потерять рассудок, вообще существовали.       Подобная мысль кажется катастрофической. Хёнджин очень чувствителен. Случись с их другом действительно что-то ужасное, тот бы всхлипывал на протяжении всего разговора. Абсолютно спокойно он тоже не звучал, но в голосе ощущалась какая-никая лёгкость. А это должно было что-тода значить.       Феликс качает головой, пытаясь сосредоточиться на поиске номера, который дала ему медсестра на стойке регистрации.       Палата 128ER.       Белоснежные тапочки, купленные внизу, слишком велики — как обычно, за пределами детского отдела его размера почти никогда нет. Гордость не позволила ему согласиться на пару с мультяшными динозаврами, так что теперь он изо всех сил старается в спешке не споткнуться. Это вопрос уважения — надеть чистую пару вместо того, чтобы топтаться по всему приёмному покою в той же обуви, в которой проехал половину метрополитена.       Волосы растрёпаны и наполовину убраны в свободную прическу, открывая длинную висячую серьгу и щедро припудренную румянами еще не выпущенного оттенка переносицу, в то время как веснушки не спрятаны под тональным кремом. Он пришёл прямо с совещания по тестированию продукции, вместо обычного пальто на нём небрежно накинута толстовка.       Апрель уже не за горами. Вишнёвые деревья начинают цвести по всему Сеулу. А Джисон, весь такой романтичный, решил, что сегодня отличный день, чтобы попасть под чёртову машину.       Наконец Феликс находит дверь с номером 128 в углу между брошенной тележкой для уборки и Чаном.       Каким-то образом он его практически не замечает, когда тот, широко распахнув глаза, протягивает руку, словно пытаясь остановить.       — Феликс, привет… постой!       Но прежде чем он не только осознаёт предупреждение, но и причину, по которой оно могло быть сделано, нога стремительно преодолевает порог.       Дверь почти распахивается — «почти» потому, что тревога Феликса несколько утихает в уважении к месту, в котором они находятся, — и он шагает внутрь, но замирает на месте.       Внутри Джисон.       Жив-здоров. Вообще-то, достаточно непринуждённо сидит на кровати, чтобы сомнений в том, что с ним всё в порядке, не осталось — насколько это возможно после того, как тебя сбила машина. Немного бледный на фоне белоснежных простыней и слегка покоцанный, но этого следовало ожидать от человека, который около часа назад катался по асфальту. И всё же перед ним точно Джисон.       Феликс вздыхает с облегчением. На губах начинает загораться улыбка.       Но затем взгляд скользит по какому-то мужику.       Тот комфортно сидит на стуле рядом с койкой. И склоняется вперёд. У него красивая челюсть, не менее красивый нос, а губы — ещё красивее: розоватые, с естественным изгибом. Он обладает одним из тех лиц, которые даже без грамма макияжа и с гнездом на голове, выглядят подозрительно привлекательно. Кроме того, он практически в пижаме — будто вышел из общежития, забив на внешний вид или на то, что о нём могут подумать окружающие.       Но что ещё важнее: он держит Джисона за руку.       Не в плане — «Эй, приятель, ну и денёк у тебя выдался, да?». О, нет. Они прям держатся за руки: пальцы переплетены, большие гладят друг друга, а в глазах Джисона — восхищение и смирение.       Феликс моргает.       В реальном времени всё это длится едва ли секунду, потому что звук открывшейся двери привлекает внимание мужчины, а заодно и Джисона.       На его виске синяк, рука в гипсе, но ему всё равно удаётся громко ахнуть, увидев в дверях Феликса и удивляясь так, словно на больницу свалился не он, а метеорит.       — Феликс!       Тот хмурится, даже не осознавая этого, и пристально смотрит на сплетённые пальцы. Глаза Джисона расширяются. Он резко отдёргивает руку, словно это могло бы обмануть Феликса и заставить забыть увиденное. По крайней мере, в нём ещё осталась хоть капля стыда, потому что тот краснеет. Яростно. Это вызывает в Феликсе волну понимания, за которой тут же следует чувство предательства. Но поскольку это Феликс, оно находит выход не в истерике, а всего лишь в обиженной гримасе.       — Ладно, — вмешивается тихий голос.       За его спиной разливается тепло, а следом талию обхватывают чужие руки, удерживая.       — Простите за это, — говорит Чан, стараясь оставаться спокойным. И такое ощущение, что он обращается скорее к Феликсу, нежели к остальным. — Если вы позволите, мы вас покинем. Чан мягко тянет его назад, уводя из палаты. Феликс не сопротивляется. Его тело следует за ним, податливое и онемевшее всюду, кроме того места, где Чан держит его, сохраняя чувство реальности, одна рука — на талии, второй он закрывает за ними дверь.       Между ними повисает тихая, короткая пауза.       Чан выдыхает куда-то между воротником толстовки и волосами на затылке.       — Ликс?       Прозвище запускает что-то в мозге, шестерёнки начинают крутиться, перезагружая систему. Он резко разворачивается и пристально смотрит на Чана.       — Какого. Блять. Хрена, — проговаривает он одними губами, сдерживаясь от того, чтобы произнести это вслух, исключительно из чувства гражданской порядочности.       Чан делает шаг назад, выдыхая смешок.       — Я в шоке не меньше твоего.       — Нет, не в шоке! — выпаливает Феликс. — Ты очевидно куда спокойнее — а это вообще-то твоего брата сбила машина! Понервничай хоть, что ли.       Чан смеётся.       — Просто я приехал сюда раньше тебя. У меня было время переварить новости.       — Да что ты. Может, просветишь тогда? Потому что кто это, черт возьми..?       — Тебе знакомо имя «Ли Минхо»?       — Да, он… погоди. Что?       — Что ж, тогда ты точно знаешь больше меня. Я впервые услышал это имя полчаса назад и это было прямо посреди монолога «пожалуйста, не позорь меня», так что.       Феликс в шоке смотрит на Чана, замирает на мгновение, а затем внезапно выпаливает:       — Это был Ли Минхо? — он тычет пальцем в закрытую дверь, широко распахнув глаза и полушепча-полукрича. — Джисон постоянно о нём говорил, но он сказал… — Феликс осекается на полуслове и сильнее хмурится.       Джисон тысячу раз клялся и божился, что Минхо для него лишь друг, несмотря на все бесстыдные предупреждения Феликса о том, что ничего из его рассказов не звучало даже отдалённо как что-то платоническое или, тем более, как простая дружба. И с этим нельзя было поспорить. Но уверенность Джисона победила скептицизм Феликса.       И, в конце концов, он предполагал, что, если вдруг окажется прав, тот скажет ему — Феликсу, своему лучшему другу — что влюблён.       Да конечно!       — Понятно, — говорит Чан, и губы его дёргаются. — Что ж, детка, познакомься с Бан Джисоном. Пожалуйста, не связывай нашу фамилию с этим бардаком, она к нему не имеет отношения.       Феликс цокает языком и толкает Чана в плечо, раздражённый тем, как от его шутки — абсолютно дурацкой — становится легче. И одного этого достаточно, чтобы у того на щеках появились ямочки. Он даже подыгрывает, делая вид, будто слабый толчок отбрасывает его на полшага.       — Пойдём, — говорит Чан, указывая в конец коридора. — Добуду тебе кофе. Ты, наверное, пробежал марафон через весь Сеул.       — Не так уж и далеко я был, — бормочет Феликс, явно пытаясь отмахнуться.       Но Чан ему этого так просто не позволяет.       — Ага, всего лишь на другом берегу реки, — сухо отвечает он. — Я не моя мама, мне не нужно врать, откуда тебе пришлось добираться, чтобы проведать моего дурака-брата и его сломанную лучевую кость.              Феликс фыркает, но не спорит.       И следует за Чаном по коридору. Их плечи соприкасаются раз, два, прежде чем Феликс отодвигается.       А после, убирая за ухо выбившуюся прядь волос, говорит:       — Так он сломал руку. И всё? В смысле, раз уж сил на то, чтобы хлопать глазками на красивого мужика у него явно хватает…       Чан сдерживает смех, который в больничной обстановке был бы слишком громким.       — Он в порядке, — заканчивает тот, кивая. — Да, рука сломана, потому что он на неё упал. Есть парочка порезов и синяков, и, по словам медсестры, у него, возможно, растяжение лодыжки. Сказали, ещё проверят, нет ли сотрясения мозга, так что он ту задержится, но на вид Джисон в порядке. Всё случилось на пешеходном переходе, так что такси ехало небыстро.       — Его сбили на пешеходнике? — Феликс морщится. — Это же… нарушение.       — Ну, было бы… не будь цвет светофора красным.       Феликс моргает. Он не знает, как ещё отреагировать на это, если только не застонать, потерев лицо руками.       Чан издаёт тихий смешок, подходя к автомату с монетами в руках.       — Ванильный капучино с тремя порциями сахара?       Такая точная догадка заставляет Феликса вскинуть голову.       — Да, — выпаливает он удивлённо.       — Отвратительно, — комментирует Чан, нажимая между делом кнопки. — Это вообще на вкус как кофе?       — Нет, — без стеснения признаётся Феликс. — В этом и смысл.       Автомат жужжит, выплёвывая в пластиковый стаканчик струйку кофе. Со дна поднимается пар, как только жидкость достигает его — слишком горячая для такого… плавящегося материала. Нет никакой логики в том, что нечто столь хрупкое может вместить в себя нечто настолько горячее, и всё же стаканчик сохраняет форму, когда Чан протягивает его без слов, с едва заметной прежней улыбкой на лице.              А затем он отправляет в автомат ещё несколько монет, и Феликс мысленно пытается сыграть сам с собой в игру — удастся ему угадать его выбор или нет.       На его лице играет довольная ухмылка к моменту, когда Чан оборачивается и бросает на него взгляд, полный любопытства.       — Что? — спрашивает тот.       — Ничего.       Чан прищуривается, но не настаивает. Он берёт кофе из автомата — тёмный латте, совсем без сахара, словно зелье, чтобы не заснуть, а не что-то для удовольствия, — и отходит в коридор, чтобы не мешать следующему в очереди.       Феликс, как обычно, идёт за ним. Никто не задаёт вопросов. Их шаги эхом отражаются от стерильного пола, пока Чан не открывает узкую стеклянную дверь в конце коридора. Оттуда вырывается поток прохладного воздуха, в котором смешаны запахи петрикора, загрязнений и дезинфицирующего средства, всё ещё оставшегося на одежде.       Перед ними одна из полузабытых больничных террас: квадрат из бетона, на котором несколько скамеек, торговый автомат, полный дорогущего печенья, и единственное растение в горшке, давным-давно сдавшееся — как бы иронично и мрачно это ни выглядело.       Чан прислоняется к перилам, ставя рядом стаканчик. Из кармана куртки достаёт помятую пачку сигарет.       — Итак, — начинает он. Зажигалка щёлкает, разгораясь пламенем, которое Чан прикрывает от ветра ладонью. Окурок тлеет, дым поднимается вверх. — Что ты знаешь? Об этом Минхо.       Феликс подкрадывается сзади, устраиваясь рядом и скрещивая на перилах руки. Лёгкий ветерок развевает выбившиеся пряди волос, обрамляющие лицо. Они становятся всё длиннее и длиннее, понимает Чан. И ему идет. Возможно, даже слишком. Пальцы дёргаются от желания заправить волосы за ухо, но вместо этого сжимают сигарету.       — Я знаю, что, по всей видимости, он нагибает твоего брата, — отвечает Феликс, пытаясь звучать игриво, но получается в итоге слишком тихо.       Чан всё равно морщится.       — Фу, гадость.       Они оба тихонько хихикают, но их смех заглушает шум города.       Чан выдыхает, наблюдая за тем, как дым рассеивает ветер.       — Нет, правда, — говорит он спустя мгновение, уже тише. — Что ты о нём знаешь?       Феликс бросает взгляд в сторону, следя за красным огоньком сигареты в узловатых пальцах.       Он делает вдох, откидываясь на перила, устраиваясь на них локтями.       — Что, если я скажу, что на самом деле почти ничего?       — Ничего? Ты же сказал, что Джисон говорит о нём постоянно.       — Говорит. Правда, говорит, — отвечает Феликс с тихим смешком. — Вообще-то, он много чего о нём рассказывал. Что они вместе ходят на японский, что им нравятся одни и те же передачи… Что они очень быстро сошлись. Джисон считает его самым классным чуваком, которого он когда-либо встречал. Серьёзно. Говорил, что он красивый, спокойный, уверенный… И ещё любит то же, что и Джисон, но при этом у него есть свои… странности, или вроде того?       Чан тихонько мычит, и этот звук может означать что угодно. Он стряхивает пепел с перил, взгляд устремлён не на Феликса, а куда-то вниз.       — Похоже на его тип, — говорит он.       Феликс кивает.       — Джисон ценит, когда кто-то может сохранять спокойствие, когда он сам на это не способен, и кто не будет осуждать его за это.       — Он знает про тревожность?       — Да, о том и речь, — Феликс опирается на перила всем телом. — Однажды вечером Джисон позвонил и сказал… По его словам, у него был плохой день и он практически застрял в режиме «бей или беги». Я спросил, могу ли чем-то помочь, на что он ответил: «О, не волнуйся, здесь Минхо. Он останется ночевать», — он многозначительно смотрит на Чана. — И я такой: «Бро…»       Тот поднимает бровь, сигарета замирает на пути ко рту.       — И это не всё, — продолжает Феликс с ухмылкой. — После Джисон постоянно говорил что-то вроде «мы вместе ночевали», «мы собираемся потусить вместе под одеялом и посмотреть аниме», «мы ходили ужинать». И чтобы ты понимал — последнее было как бы случайно в День Пеперо.       Чан фыркает и качает головой.       — Я спросил, встречаются ли они, но он отрицал, — говорит Феликс, уже тараторя. Не то чтобы Чан собирался его останавливать. — Кроме того, он также отрицал, что тот ему нравится. Несколько раз. Вёл себя так, будто я сказал что-то оскорбительное, предположив, что он может испытывать какие-то чувства. А теперь этот чувак… — Феликс замолкает, неопределённо указывая туда, где предположительно должны быть больничные палаты. — А теперь этот чувак здесь.       После этого он окончательно теряет самообладание, руки безвольно опускаются вдоль тела.       — Они ведь встречаются, да?       — Похоже на то, — говорит Чан, выдыхая дым с полуопущенными веками.       — Я просто… Я думал, что он мне расскажет, понимаешь? Мы привыкли говорить обо всём на свете. О всякой ерунде и о серьёзных вещах… Обо всём. И я понимаю, наверное, он сперва и сам не догонял…       — Сто процентов не догонял, — соглашается Чан с тем нежным презрением, на которое способен лишь брат.       — А теперь что? Они сидят там, держатся за ручки в палате — видимо, у них произошли какие-то подвижки.       — В смысле, — начинает сухо Чан, — Джисон спросил медсестру, может ли его парень подержать его за руку, пока ему накладывают швы, так что…       — Понятно, — бормочет Феликс, опуская взгляд. — Ладно.       — Мне жаль.       — Нет, всё в порядке. Просто… Я даже ни разу не видел этого парня.       Какое-то время Чан изучает его, а после делает ещё затяжку и выпускает дым.       — Если судить по тому, что я видел, — говорит он, и его голос вновь беззаботный, — этот Ли Минхо кажется милым. Он вежливый. Даже стеснительный. Благодарил каждую проходящую мимо медсестру… Предполагаю, это он разговаривал с моей мамой по телефону и уверил её в том, что Джисон вне опасности.       Феликс тихо смеётся.       — Серьёзно?       — Ага, — отвечает Чан. — Это было… окей, было напряжённо. У меня создалось впечатление, будто я дораму смотрю.       Феликс закатывает глаза.       — Естественно, Джисон запал на такого. Он слаб перед романтическими жестами. Хоть и пытается это отрицать.       — Клянусь, этот парень не отходил от Джисона ни на шаг, пока было позволено, а как он смотрит на него… С этими щенячьими глазами, — Чан фыркает и трясёт головой. — Так или иначе, он не кажется плохим парнем.       Он смотрит на Феликса, и что-то более мягкое — почти печальное — мелькает под его привычным спокойствием.       — А ты… ну, знаешь? Ревнуешь?       — Что? — выпаливает в неверии Феликс. — Нет? Нет! Я рад за Джисона, просто я… Он там с кем-то встречается, а я узнаю это, лишь потому что он загремел в больницу? Он даже ничего не сказал.       Улыбка Чана мягкая и сочувствующая.       — Насколько я понял, он никому не сказал. Полагаю, сначала он не осознавал этого сам, а теперь, разобравшись, чего хочет, он будто решил сохранить Минхо пока только для себя. Будто пока что не может рискнуть и представить его всем, или ещё не понял, как это сделать. Феликс оборачивается к нему.       — Думаешь, он настолько втрескался?       Чан фыркает.       — Я б сказал, в астрономических масштабах.       У Феликса вырывается слабый вздох, полный недоверия.       — От этого как-то даже ещё больнее, — признаёт он, отводя взгляд.       Он не может вынести теплоту в глазах Чана — эту лёгкую, невыносимую нежность — без того, чтобы от неё не защемило где-то в груди.       Они так и остаются на какое-то время, позволяя тишине между ними повиснуть — от неё не становится неловко, никогда не становилось. Это просто тишина. Чан стряхивает пепел с сигареты, следя взглядом за слабым оранжевым угольком, падающим вниз.       — Ты действительно думал, что я влюблён в Джисона? — спрашивает Феликс спустя некоторое время, морщась и не веря даже в мысль об этом.       Чан пожимает плечами.       — Не знаю. Всегда задавался этим вопросом.       Сбитый с толку, Феликс открывает рот, вызывая у Чана смешок.       — Что? — он фыркает. — Не самая безумная мысль.       — Нет, как раз-таки безумная, — говорит Феликс, и голос звучит особенно высоко. — Я? И Джисон? Откуда ты вообще это взял?       — Ты всегда был рядом.       Феликс замирает. И моргает, словно это должно помочь ему разглядеть ситуацию более ясно.       Чан не так уж и неправ. Он действительно всегда был рядом.       Когда в школе случались групповые проекты, Феликс всегда работал в паре с Джисоном. Когда у кого-то из них спонтанно рождался план, Феликс тут же был у двери, готовый к действию. Когда Чан выходил из кабинета поздно, Феликс уже сидел на диване, без обуви, с ужином на скрещённых ногах, смотря вместе с Джисоном телевизор в ожидании совместного киновечера.       А по выходным Чан привык заставать Феликса засыпающим прямо за кухонным столом после затянувшейся вечеринки, с недоеденным тостом в руке, который он время от времени любил воровать — просто чтобы позлить младшего.       Чан всегда ощущал это — его присутствие. С четырнадцати до двадцати пяти. И никогда не жаловался, что этот мелкий зверёк пробирается к нему домой, он просто втискивался между подлокотником дивана и ногой Феликса, чтобы воровать у него попкорн, потому что «в отличие от тебя, Джисон мне такого не позволяет».       Просто это стало чем-то привычным. Домашним.       Порой, когда Феликс посреди фильма засыпал, Чан брал его на руки и относил в кровать, делая вид, что не видит, как тот притворяется спящим —лишь бы побыть у него на руках чуть дольше.       Губы Чана сжимаются в тонкую линию. Ямочки стираются со щёк. Он не мог вспомнить ни одного момента в своей жизни, чтобы там не было Феликса. Дни рождения, праздники… даже самые обыденные вещи. А всё, что было между, стихало и забывалось.       Так, однажды он тайком привёл в дом свою первую девушку, и Феликс на неё наткнулся, проснувшись среди ночи, чтобы сходить в туалет. Утром Чан так нервничал, готовясь к потенциальной катастрофе, переживая, донесёт ли тот на него. Он думал, что Феликс хотя бы Джисону расскажет. Но он этого не сделал. Во время завтрака просто сидел с непроницаемым выражением лица и не отрывал взгляда от тарелки.       И почему-то этого осуждения было уже достаточно.       Феликс прижимается ладонями к перилам — холод металла вдавливается в тёплую кожу.       — Ты прав, — признаёт он. — Я всегда был рядом.       Он склоняет голову к Чану, взгляд смягчается.       — Но в Джисона не влюблён.       Чан втягивает носом воздух. Взгляд скользит по губам Феликса, покрытым тонким, наполовину съеденным слоем чего-то слишком блестящего для простого бальзама.       — Верно, — бормочет он. Едва слышно, почти неразборчиво.       Феликс кивает ещё раз.             — Верно.       Больше они ничего не говорят. В этом нет необходимости.       Лёгкий ветерок поднимает несколько прядей волос Феликса, и этого достаточно, чтобы ощутить зуд в руках от острой необходимости поправить их.       Тот чувствует его взгляд и смеётся. Тянется к нему и пытается украсть из рук сигарету, но стоит их костяшкам соприкоснуться, Чан отдёргивает ладонь.       — Ого, ты что творишь? — спрашивает он с кривой усмешкой.       — Дай затянуться.       — Нет.       — Что?       — Нет, — повторяет Чан, его голос твёрд, несмотря на улыбку. — Я не позволю тебе курить. Это вредно.       Феликс смотрит на него, явно не впечатлённый.       — Мне двадцать три.       — Отлично, а мне двадцать пять, — отвечает он. — Так что ответственный из нас двоих я.       — Ох, да ладно тебе…       — Нет смысла гробить здоровье нам обоим. Я уже безнадёжен, а у тебя вся жизнь впереди.       Феликс закатывает глаза.       — Говоришь как чей-нибудь отец.       — Как твой старший брат, — бормочет Чан, в голосе слышится едва уловимая нотка грусти.       Феликс фыркает, наклоняясь достаточно близко, чтобы почувствовать аромат тёплого кофе и мускусный запах никотина в дыхании Чана.       — Однажды тебе придётся перестать со мной нянчиться, — шепчет он, лениво подперев подбородок рукой.       Чан пытается смотреть вперёд, на город, а не на Феликса, потому что тогда его взгляд задержится на нём дольше, чем следовало бы, ведь в последнее время он смотрит на него и видит слишком многое.       Он проводит языком по зубам. Вдали раздаётся гудок машины. Сеул шумит под их ногами, но за их спинами чудовищно тих, если не считать редкого писка аппаратов и перекличек медсестёр.       Феликс смотрит на него с едва заметной улыбкой, полуприкрыв глаза.       Не говоря ни слова, Чан выдыхает. Дым ловит солнечные лучи, прежде чем его подхватывает ветер. Он крутит сигарету между пальцами, а затем протягивает.       Фильтр еще тёплый, когда Феликс подносит её к рту.       Он медленно вдыхает, поднимая глаза, чтобы встретиться взглядом с Чаном, и позволяет дыму вытечь из этих дьявольских губ, извиваясь между ними.

·•───────•· ᯓ ✈︎ 

      Чан даже не хочет представлять себе общую стоимость бронирования в этом отеле.       Ночь сгущается, небо над ним чёрное, словно уголь. И он, в кои-то веки, ловит момент, чтобы отдохнуть.       Может, дело в неизбежности всего происходящего, может, на него так влияет обстановка. А может, и то, и другое сразу.       Вода в джакузи доходит ему до груди, бурля в спокойном и приятном режиме, на установку которого Чан потратил добрых пять минут, возяcь с кнопками.              Тело с радостью принимает эту непривычную роскошь, отдыхая после изнурительной тренировки и постепенно возвращаясь в своё естественное, расслабленное состояние. Словно одинокий кусочек пасты, варящийся в кастрюле.       Руки вынуты наружу, раскинуты по бокам с опорой на сланцевые поддонья, ещё теплые после знойного солнца, теперь уже закатившегося за горизонт. Чан позволяет себе слегка замереть на поверхности, приподнявшись ото дна и закрыв глаза.       — Приятная ночь?       Когда он открывает глаза, вырванный из задумчивости глубоким голосом, у края джакузи стоит Феликс. На нём отельный халат — точно такой же, какой висит в ванной Чана, — и улыбка.       Чан моргает.       — Ага, — говорит он — и собственный голос звучит как нечто чужеродное. — Привет. Я тебя не заметил. — Оно и понятно, — отвечает Феликс, в уголке его рта появляется улыбка. — Я уж думал, ты заснул. Собирался сделать тебе искусственное дыхание.       Чан фыркает, но тут же давится воздухом, когда тот сбрасывает с плеч халат — пушистая, похожая на полотенце ткань сползает до локтей, обнажая веснушчатую кожу, которую он так давно не видел. С тех пор как Феликсу исполнилось семнадцать и он стал стесняться — Чан списал это на пубертат и гормоны.       Тот опускает пальцы ног в воду, проверяя температуру.       — Нравится?       — Что?       Феликс бросает на него взгляд.       — Вода, — поясняет он, слегка плескаясь стопой. Волна летит в сторону Чана, но не доходит. — Приятная?       Чан мычит, вновь обретая голос.       — Приятная, — говорит он, наблюдая, как рябь на воде утихает. Затем взгляд возвращается к Феликсу, от веснушек на плечах до блеска в его глазах. — Хочешь присоединиться?       — А ты не против? — в голосе притворная невинность.       Чан откидывается назад, одна рука всё ещё небрежно лежит на краю — небрежно, но уже не совсем.       — Это общественный спа, — говорит он, кивая головой в сторону неотапливаемого бассейна под открытым небом справа от них. — Лучше ты, чем незнакомец.       Ухмылка — сплошные зубы и озорство — Феликса становится шире.       — О, так я лучше?       — Чем незнакомец? — спрашивает Чан, опуская взгляд, когда тот развязывает пояс и распахивает халат. Он безо всякой на то причины облизывает губы. — В сто раз.       Выражение лица Феликса смягчается.       — Сто раз — это много, — говорит он, подходя к краю. И сбрасывает халат, тот падает на влажный пол, к ножкам складного стула, на котором Чан аккуратно сложил одежду и полотенца.       Зрачки в попытке адаптироваться к стольким внезапным раздражителям расширяются.       Их тела отличаются. Чан лепил своё тело, опираясь на опредёленные представления о привлекательности, об идеальном себе. Мышцы. Вес. Выносливое телосложение, созданное специально для того, чтобы быть сильным и полезным. Но тело Феликса — это то, на что можно долго смотреть. И Чан смотрит. Пристально. В его движениях есть нечто грациозное, но в то же время непринуждённое, и это выдает его истинную сущность. Его тело подтянутое, с чётким в меру рельефом. Спина покрыта тёмными точками — родинками и веснушками, украшающими изящный изгиб позвоночника — вплоть до ямочек Венеры чуть выше пояса плавок «лулулемон».       Феликс чувствует его — вес взгляда Чана на себе. Смотрит на него через плечо. Карие глаза, выглядывающие из-под светлых прядей, придают ему игривый вид. Губы красиво изгибаются, когда он разворачивается и опускается в горячую ванну.       При первом контакте вода приятно обжигает кожу, заставляя Феликса резко вдохнуть и с одобрительным мычанием выдохнуть, когда та полностью покрывает его бедра. На мгновение он опускает веки, буквально наслаждаясь ощущениями.       — Великолепно, — шепчет он, будто самому себе. Феликс опускается ниже, устраиваясь прямо напротив Чана. А затем, вернув голосу привычную высоту, добавляет, — Хотел это попробовать, с тех пор как приехал, но не был уверен, что будет возможность.       — Джисон сводит тебя с ума, да?       — Да не особо, — отвечает Феликс, выгибая спину. Движение ленивое, он тянется, словно сытый кот. Проводит мокрыми руками по лицу, затем по волосам, откидывая пряди с глаз. — Он нервничает, но… в разумных пределах. Просто сейчас столько всего, о чём надо позаботиться. Уверен, ты тоже успел кучу дел переделать.       Чан тихонько фыркает в смешке.       — Осталось только забрать костюм с последней примерки.       — И всё равно задачка, правда? — произносит Феликс, не отрывая от него взгляда. — Даже самые, казалось бы, простые вещи нужно сделать, чтобы всё остальное сработало как надо.       Слова повисают в воздухе. Нечто в том, как он это говорит, заставляет Чана откинуть голову на грифельную отделку джакузи и посмотреть на мерцающие сверху звёзды. Отсюда те кажутся совсем крошечными, но он знает — вопрос лишь в перспективе.       — Наверное.       Долгое время Феликс просто изучает его, поверхность воды между ними рябит и булькает. Долгое время ничего больше не происходит. Лишь тишина гостиничного сада и размеренное журчание воды в ванне.       А затем Чан смотрит на него в ответ, и его голос, в котором звучит намеренная легкость, нарушает эту тишину.       — Так ты выполнил все пункты из своего списка дел или тайком сбежал от него, чтобы искупаться?       — Всего по чуть-чуть.       Чан приподнимает бровь.       — Как это возможно?       — Большая часть уже сделана, и мы всё ближе к важному дню. Но в случае непредвиденных ситуаций я на связи.       — Посмотрите-ка на него. Говоришь об этом так спокойно, как дышишь. Они тебя там приучили к плотному графику, да?       Феликс мягко смеётся.       — Это комплимент?       — Просто наблюдение, — отвечает Чан, но приподнятый уголок рта выдаёт его.       Феликс тихонько хмыкает.       — В любом случае, восприму это как комплимент.       — Кто бы сомневался… — Чан качает головой, но в голосе слышится веселье.       Феликс наклоняет голову, наблюдая за ним.       — Правда в том, что такая колоссальная занятость научила меня ценить свободное время, — говорит он. — И время на отдых. Люблю исчезнуть на несколько часов и перезарядиться. И мне это нравится — нравится, когда есть баланс.       — Баланс, — повторяет Чан с улыбкой. Пузырьки лопаются о подушечки его пальцев. — Никогда о таком не слышал.       — Не парься.       — Эй! — говорит Чан, улыбаясь. — Ты должен был сыграть дурачка и притвориться, что не заметил. Понимаешь? Поберечь мою гордость и всё такое.       Феликс едва заметно качает головой, на губах вновь появляется изгиб.       — Не-а.       Чан тихо фыркает — скорее выдох, нежели полноценный звук.       — Ты невыносим, в курсе?       Феликс в ответ лишь слабо и довольно мычит.       — Ещё и гордишься этим, — приподнимая брови, добавляет Чан. Будто для него это открытие.              Возможно, действительно открытие.       — Может, самую малость.       Чан вновь выдыхает, это похоже на смешок, но не совсем. Отводит плечи назад — словно пытаясь стряхнуть с тех внезапную тяжесть воздуха между ними — и под кожей что-то напрягается. Он морщится, пытаясь противоположной рукой потереть это место.       Краем глаза Феликса ловит это движение, приковывается к напряжению в суставе, к тому, как пальцы пытаются вжаться в мышцу и вытащить боль из неё. Жест быстрый, проходит мгновение — и их взгляды вновь встречаются.       Его улыбка меркнет, не исчезая полностью, но, определённо, став сдержаннее.       — Что-то болит? — вопрос выходит тёплым и ленивым, словно растаявший от горячей воды и пара вокруг них.       От него щёки Чана заливает румянец.       — Нет, просто… наверное, потянул что-то на днях, когда таскал украшения для танцпола. Ничего страшного, до свадьбы заживёт.       Феликс неопределённо мычит.       — Это может быть растяжение или небольшой надрыв. Но, скорее всего, узел от мышечного перенапряжения, — он наклоняется ближе, вода вокруг него рябит, обхватывая талию. — Иди сюда, я проверю.       Это как дёрнуть за верёвочку. Феликс протягивает руку вверх ладонью, и Чан скользит в воде к нему навстречу прежде, чем на языке успеют сформироваться вопросы.       — Что ты собираешься делать?       — Развернись, — приказывает Феликс. Его улыбка скромная, глаз в темноте не видно.       Чан со вздохом подчиняется.       Его обнажённая спина была бы просто мечтой на любом уроке анатомии, каждая мышца видна и напряжена под бледной бархатистой кожей. Идеальное строение живого существа.       Феликс нежно кладёт руку ему на плечо.       — Массаж, — выдыхает он.       Чан отвечает тихим вздохом.       Рука на плече — тёплая, влажная — скользит к изгибу шеи. Пальцы расходятся веером, надавливая сперва мягко, затем более целенаправленно в поисках слабого места. Задача простая, потому что сильных мест в Чане на данный момент не осталось. Другая рука ложится на противоположное плечо, Феликс наваливается на него всем весом, сжимая плоть. Он разминает мышцы медленными, но уверенными движениями, широко расставляя ладони, покрывая ими каждый сантиметр плеч, лопаток и нежных боков чужой шеи.       Давление проникает глубоко в ткани, согревая тело Чана изнутри. Его губы приоткрываются в тихом вздохе, а веки опускаются.       Большими пальцами Феликс нащупывает мышечные пучки, идущие вверх по шее. Он уверенно следует по этим линиям, глубоко выдыхая и нажимая сильнее. Он использует всю свою силу, чтобы расслабить мышцы, поэтому вполне естественно, что его дыхание затруднено от напряжения.       Его тело — обнажённое, мокрое и разогретое — касается спины Чана. Колени прижаты к бёдрам по обе стороны, будто желая окружить и удерживать в неподвижности, пока Феликс заботится о нём с таким усердием. С жадностью. Он пользуется своим положением, одной рукой крепко ухватившись за плечо Чана, другой — надавливая вдоль лопатки, следуя по линии мышц и сухожилий под кожей.       А затем палец вдруг скользит по плотному участку, небольшой бугорок сдвигается под прикосновением. Это вызывает у Чана дискомфорт.       — Вот, — говорит Феликс, довольный — тяжёлые веки опущены. Он снова проводит пальцами по той же линии, но теперь уже более уверенно. — Нашёл. Чувствуешь?       Он прижимает бугорок подушечкой пальца и давит — немного нечестно, эгоистично и низко.       Чан тихо стонет.       — Вот он, прямо здесь, — говорит Феликс — нежнее любого врача. Голос едва выше шёпота. — Это узел. Могу расслабить его, если хочешь.       Чан мычит. И наклоняет голову вперед, подставляя шею под эти вялые, но целенаправленные прикосновения.       Феликс принимает приглашение незамедлительно.       К болевой точке он переходит не сразу. Вместо этого его ладони совершают широкие ласковые движения, скользя по мышцам верхней части спины, разогревая эту область. Чана окутывает спокойствие, под прикосновениями Феликса тело расслабляется. Тот работает тяжёлыми круговыми движениями, время от времени останавливаясь над проблемным местом, чтобы равномерно продавить его, расслабляя и разгоняя по всему плечу.       Дыхание Феликса оседает на шее небольшими неровными выдохами.       В горле Чана тихонько урчит, тишина внутри грудной клетки ширится и становится тяжелее. Кожа покалывает от каждого прикосновения, тихая осознанность медленно нарастает внутри — не только в мышцах, но и в нём самом.       — Тут напряжено, — говорит Феликс. Голос тихий и мягкий. — Может быть немного больно.       Чан прикусывает губу изнутри. В голове туман от жары и творящегося в ней бардака. Феликсу не лучше — никогда и не было, несмотря на благие намерения Чана.       Он сильнее надавливает там, где напряжённо, разминая и разглаживая. Тело пронзает вспышка боли — тупая и глубокая, словно внезапно разгоревшееся пламя.       Шипение вырывается из уст Чана прежде, чем он успевает сдержаться.       Феликс тихонько хихикает, но это не похоже на дружеское, немного злорадное веселье. В нём чувствуется сильное желание.       — Всё в порядке, — слышит Чан собственный голос. Под чужими ладонями он стал таким податливым, что даже язык развязывается. — Немного боли не повредит.       Дыхание Феликса обрывается.       — Господи, Чан…       Он сильнее надавливает большим пальцем на то же место, разминая уплотнение. Боль перерастает в нечто большее, разбегаясь по мышечным волокнам прямо к мозгу Чана. Его голова резко падает вперёд, зубы цепляются за нижнюю губу, лишь бы не издать ещё один неловкой звук.       — Нравится?       — Чёрт. От-откуда ты знаешь, что нужно делать?       — Ходил на реабилитацию, — бормочет Феликс, говоря будто сам с собой. — Из-за спины.       Чан хмурится.       — Спины?       — Смещение диска.       — Когда это случилось?       Феликс задумчиво мычит.       — Сложно сказать. Долгое время оно просто болело, а потом доктор дал этому название, — говорит он, продолжая разминать плечо. Там ощущается жжение и покалывание, но каким-то образом эта тупая, пульсирующая с каждым движением боль только улучшает его самочувствие и согревает изнутри. — Это хроническое, но я научился кое-каким трюкам, которые помогают облегчить боль, если та обостряется, — Феликс улыбается, издавая смешок, который щекочет Чана за ухом. — У простого узла нет никаких шансов.       — Мне жаль, Ликс, я не знал. Сейчас болит?       — Что? Спина?       — Да.       — Не особо.       Хороший ответ, но это не отрицание. Он оседает горечью в горле Чана.       — Тебе нужно..?       — Чан, — мягко прерывает его Феликс. — Это хроническое.       Тот делает глубокий вдох. Кивает.       — Ага. Ладно. Хорошо, — говорит он, выдыхая. — Извини. Такое не проходит, да?       — Да. К сожалению, — искренне отвечает Феликс. — И сейчас ты ничего не можешь с этим поделать. Но всё в порядке.       — Ладно.       — Не переживай, я в порядке, — повторяет Феликс. Его рука соскальзывает с плеча и перемещается к середине верхней части спины. Голос понижается, и в его хрипловатом тоне слышится нотка сарказма. — Хм. Может, мне стоит взять с тебя пример и тоже подкачаться.       В тоне голоса веселье, но на кончиках пальцев лишь поддразнивание.       Чан фыркает от смеха, но тот прерывается на середине, когда чужой палец нащупывает узел прямо рядом с позвоночником.       И как бы между прочим Феликс добавляет:       — Слышал, ты теперь помогаешь тетушке Самсун.       Чан под его руками напрягается.       — Ты знаешь об этом? — спрашивает он и вздыхает, когда паззл в голове складывается. — Тебе Джисон сказал.       — Не вини его. Он думал, что я уже в курсе.       — Прости, что не рассказал. Просто… я не знаю, — Чан явно не в лучшей форме, когда пальцы Феликса скользят вниз по спине, надавливая на место, от которого мышцы пронзают одновременно боль и жжение. — Об этом стыдно говорить.       — Неправда. В этом нет ничего плохого, и тут уж точно нечего стыдиться.       — Не знаю. Я учился…       — А я нет, — мягко возражает Феликс. — Делает ли это меня хуже?       — Н-нет, ты…       — Тогда почему выбор занятия вне академической сферы должен делать хуже тебя?       — Не знаю, — сдаётся Чан, вздыхая. — У меня были определённые ожидания, у всех они были.       — Ты о родителях? — спрашивает Феликс, пока его пальцы творят что-то, из-за чего Чану приходится закусить губу.       — Бл… нет. Наверное.       Руки Феликса замедляются, ладони, тёплые и твёрдые, касаются позвоночника.       — Послушай, Чанни, — шепчет он. — Если однажды ты захочешь вернуться к писательству, будет здорово. Но и если не захочешь — тоже отлично. Или если займёшься этим просто забавы ради. Предпочитаю видеть тебя счастливым, а не в постоянном стрессе. Это лучше в сто раз.       Чан смеётся на выдохе.       — Я серьезно, — настаивает Феликс. — Ты отличный писатель, но раньше ты выглядел бледным. Тусклым. А сейчас ты выглядишь… хорошо. Здоровым. Выглядишь…       — Хм…       Губы Феликса касаются чужой ушной раковины.       — Выглядишь роскошно.       Чан вздрагивает. Он это чувствует. Может, этого он и ждал.       Следующее движение пальцев медленное, те скользят по широчайшим мышцам спины, вниз по позвоночнику, ныряя под воду, заставляя тело Чана дрожать. Прикосновение лёгкое, почти мимолётное, но тело Феликса всё ещё прижимается к чужой спине, оно теплее воды в джакузи. Такое податливое. Оно повторяет форму тела Чана, когда тот пробует его оттолкнуть.       Когда он заговаривает, голос звучит хрипло.       — Ты красивый.       Чан слышит тихий вздох Феликса, похожий на смешок. Он чувствует, как у собственной щеки уголок чужого рта приподнимается в улыбке. По коже от этого бегут мурашки.       — В смысле… — запинается Чан. — Ты уже красивый. Без… ну, знаешь? Без мускулов.       — Я понял, — урчит Феликс.       Его ладони вновь поднимаются, скользя по спине Чана, пытаясь охватить её целиком, прочувствовать каждую затвердевшую мышцу, но при этом и близко не подбираясь к этим местам. Ни одним движением. И это лишь усиливает его голод. Он сжимает чужие плечи, большими пальцами наводя ровные круги, от чего у Чана перехватывает дыхание. Сжимает и сильнее продавливает. От этого снова возникает жжение, которое следом растворяется в чём-то тихом и невыносимо приятном.       Чан всхлипывает — получается громко. Кусает губы, и следующий звук теряется где-то между языком и зубами.       Феликс приподнимает бровь.       — Прости, — выпаливает Чан, чувствуя, как по шее расползается жар.       — На этот раз за что? — обманчиво тихо спрашивает Феликс. — За то, что тебе хорошо?       — Нет. Да? Я не…       — Вообще-то, я активно пытаюсь сделать тебе хорошо, — говорит Феликс, и теперь в его голосе слышится улыбка — ленивая и уверенная. — Не стесняйся показывать, что я всё делаю правильно.       — Блять, — шепчет Чан сквозь сжатые зубы.       Феликс издаёт тихий весёлый звук. Пальцы начинают впиваться в гребень под лопатками. Они исследуют каждый изгиб мышц под кожей, словно изучая и рисуя в голове карту. А затем он надавливает на какую-то точку, отчего у Чана вырывается стон — тихий, но резкий, неразборчиво балансирующий между болью и наслаждением.       Он выгибается навстречу, на мгновение совершенно забывая, сколько это может о нём сказать, и голова кружится от тихого блаженства.       Мышцы после тренировки напряжены, но массаж и жар — от джакузи, и больше ничего, — помогают им расслабиться. Это так приятно. Чан изо всех сил старается держать голову прямо. Феликс продолжает разминать узлы, и ощущения от его пальцев, на беду, абсолютно невероятные. Боль утихает, постепенно ослабевая с каждым прикосновением, приятное покалывание тоже исчезает, оставляя после себя лишь удовольствие.              Феликс склоняется над чужим плечом — так близко, что его щека касается щеки Чана, влажной от воды и пара.       — Лучше? — шепчет он, не останавливаясь, но ослабляя давление: ладони теперь осторожно оглаживают, делая широкие круги вдоль мышц, очерчивая линии его спины, словно Феликс ничего не может с собой поделать.       Его голос сливается с гулом воды вокруг них. От этого звука Чан чувствует, как по затылку пробегает дрожь, посылая мурашки к основанию черепа.       Он кивает, язык во рту слишком тяжёлый.       — У тебя отлично получается, — говорит он тихо и хрипло, не пытаясь прокашляться. Феликс сказал, что хочет знать, хорошо ли ему, и Чан уже давно перестал притворяться.       Тот тихонько мычит — то ли довольно, то ли просто задумчиво. Подушечки больших пальцев исчезают, вместо них все десять легонько касаются его плеч. Феликс проводит ими, едва ощутимо, ладонь скользит по коже, всё еще тёплой от его прикосновений.       — Есть спортзалы со своими массажистами или физиотерапевтами, — замечает он после небольшой паузы. — Обратись к ним, если снова заболит, ладно?       Чан кивает, едва осознавая, что ему сказали сделать. Слова отступают куда-то на задворки сознания, их затмевает пульсация, всё ещё живущая под кожей. Сердце наполняется эмоциями и напряжённо давит на ребра.       Ладони Феликса проходят по изгибу плеч, нежно опускаясь вдоль рук, и отрываются от кожи, достигая воды.       Чан понимает: это значит, что всё закончилось, но Феликс не отстраняется. Он всё ещё чувствует его тепло у себя за спиной, так близко, что, кажется, между ними не осталось пространства для воздуха.       Мысли путаются, словно расплываясь. Ему стоит что-нибудь сказать. Отодвинуться. Сделать хоть что-то.       Но вместо этого Чан разворачивается.       Он и сам не понимает как. Почему. Но разворачивается, словно тело знает лучше головы и не ждёт разрешения.       Вода вокруг них колеблется.       Феликс вновь кладёт ладони ему на плечи — но теперь иначе — с тихим, довольным звуком, он подстраивается под новое расположение их тел и под еще более тесный контакт. Он наблюдает за Чаном, тёплый и сонный, с полуприкрытыми глазами. Пар делает всё мягче. Свет, его глаза, лёгкую дрожь в дыхании.       Отсутствие сомнений кажется одновременно естественным и сюрреалистичным.       Руки Чана под водой ложатся на талию Феликса, прикосновение лёгкое, осторожное и благоговейное.       У того внутри всё переворачивается, словно в желудке оказались конфеты-шипучки, вызвавшие мощную реакцию.       Он слабо улыбается, взгляд скользит вниз и снова вверх.       — Привет.       Волна радости, шевельнувшаяся в груди Чана, выплёскивается в виде тихого, хриплого смешка.       — Привет.       Что-то меняется, словно мир наконец приблизился туда, где ему и было самое место.       Чан отстраняется от него — совсем немного, но достаточно, чтобы Феликс смог ему помешать, если захочет. Но тот ничего подобного не делает —напротив, с лёгкостью садится ему на колени. И, как только Феликс устраивается, раздаётся тихий вздох. Он смотрит вниз, в воду, глядя на то, как их тела переплетаются.       Когда его взгляд поднимается, зрачки расширены. Он пытается сосредоточиться на работе лёгких, выдыхая и осторожно, словно пробуя, скользя ладонями по шее Чана, осторожно, затем выше, зарываясь пальцами во влажные волосы. Так они оказываются ближе, и общий вес заставляет их опуститься глубже в воду. Чан крепко обнимает Феликса, удерживая на поверхности и защищая от случайных брызгов. Тот точно не хочет намочить волосы. Он прижимает ладонь к его пояснице в качестве опоры, помогая устоять.       Из горла Феликса вырывается тихий звук. Взгляд Чана, наполненный дюжиной невысказанных вопросов, изучает его.       Пальцы Феликса, всё ещё лежащие на его плечах, слегка сжимают их. Почти незаметно, но достаточно. Обнадёживая. Приглашая. Большой палец один раз касается изгиба шеи, словно отмечая место, подходящее для укуса.       Чан едва сдерживает дрожь. И его руки начинают двигаться. Он ощупывает Феликса, стараясь быть таким же идеально нежным, каким тот был с ним, отчасти из желания угодить ему, отчасти потому, что очень хочется исследовать чужое тело таким образом. Он проводит пальцем по линии спины, изгибу позвоночника и останавливается между лопатками.       — Вероятно, мне стоит научиться, как касаться тебя правильно, — шепчет Чан, голос тихий и хриплый. — В смысле, для твоей спины.       Дыхание Феликса перехватывает, губы изгибаются.       — Ага, для спины.       Он и не пытается скрыть самодовольство в голосе, как и Чан не пытается скрыть поддразнивание. Феликс прижимается лбом к его виску, дыхание ласкает щёку.       — Итак, — шепчет он. — И какие у тебя планы?       Чан слегка поворачивает голову, кончиком носа касаясь щеки Феликса, и у того пробегают мурашки по телу.       — Феликс.       — Ш-ш, — успокаивает его тот, прижимая палец к чужим мокрым губам. — Всё в порядке.       Чан не спорит. Не хочет спорить.       Он совершает ошибку, позволяя Феликсу поцеловать себя — беспомощно и добровольно, встречая поцелуй приоткрытыми губами и желанием длиною в вечность.       Ох.       Это очень плохо.       Это очень, очень плохо.       Феликс ловит его губы, и Чан скользит по чужому языку своим, наслаждаясь вкусом, который тут же проникает в него, как сахарная вода, оседая где-то под диафрагмой, куда дыхание больше не попадает. Он прихватывает чужую нижнюю губу своими, касаясь сперва нежно, прежде чем поцеловать как следует.       Уверенность, которую он излучает, сбивает Феликса с ног. Метафорически. Потому что физически он только крепче цепляется. Пальцы царапают кожу головы Чана, сплетаясь с волосами. Феликс прижимается к нему ещё ближе, тот выпрямляется, встречая его на полпути. Тихий вздох срывается с губ в поцелуй и оседает где-то внутри, словно поддерживая в нём жизнь.       От его вкуса кружится голова — как нечто знакомое, что не должно казаться новым, а всё-таки кажется. Жар разливается внизу живота, поднимаясь вверх по позвоночнику, пока Чан не перестаёт понимать, где заканчивается желание и начинается облегчение. Ладонь, что была между лопатками Феликса, опускается на ягодицы, а другая скользит под воду, находя бедро. Она не сжимает, не давит, но само её присутствие заставляет Феликса чувствовать себя любимым.       Ничто и никогда не ощущалось правильнее.       Феликс наклоняет голову, углубляя поцелуй, его язык снова проникает внутрь и переплетается с языком Чана, встречаясь в томном танце. Пальцы сжимают влажные волосы, удерживая его на месте. Здесь. Где он всегда хотел.       Задыхаясь, они отстраняются, и это единственная причина. Потому что теперь проблема в том, что ни один из них останавливаться не хочет.       Феликс не может сдержаться: на его лице расцветает широкая улыбка, когда он вновь погружается в воду, дерзко провоцируя Чана, который следует за ним, тёмные глаза не отрываются от его собственных, отчего Феликс слегка косит. Они сталкиваются носами. Он ухмыляется и чувствует себя ужасно разгорячённым.       Чан ловит его.       Руки обхватывают Феликса, касаясь боков, талии. Он оказывается прижатым к массивному телу. Их бёдра сближаются. Рты вновь находят друг друга — страстно и жадно.       Они могли бы утонуть над водой и даже не заметить этого.       Чан слегка надавливает большими пальцами, просто чтобы ощутить кожу под подушечками, напомнить себе, что всё это реально, что Феликс здесь — такой тёплый и жадно впивающийся в его рот. Он даёт им пространство для вдоха, слегка отстраняясь — просто чтобы можно было дышать, пусть воздух между ними и влажный, — но Феликс каждый раз приникает снова, чтобы взять ещё чуть-чуть.       Постепенно спешка исчезает, но не близость. Губы Чана скользят по щеке Феликса, прижимаясь к углу челюсти. Руки незаметно опускаются ниже, ладонь ложится на поясницу, мягкими пальцами касаясь пояса плавок. Там он останавливается. Останавливается и выдыхает куда-то Феликсу на кожу, заземляя их обоих.       Он делает глубокий вдох — пахнет паром и чем-то из детства.       Феликс проводит пальцами по влажным кудрям Чана, тихо улыбаясь в ответ на долгий поцелуй, которым тот прижимается к его подбородку.       Жар нарастает медленно, но неумолимо, пульсация от солнечного сплетения опускается всё ниже, и трудно не ёрзать или не попытаться свести колени. Но двигаться совсем не хочется, и сильная рука, обнимающая за талию, лишь убеждает в этом.       Чан прижимается лбом к щеке Феликса и вздыхает. Когда тот закрывает глаза, ресницы щекочут его.       Уже поздно. Они окутаны темнотой, пробивающийся со дна желтоватый свет подводных ламп смешивается с паром. Единственные звуки вокруг —журчание воды и стрекот цикад.       Что бы Феликс ни отдал сейчас за мысли Чана.       Он гадает, напуган ли тот так же, как и он сам. Или, быть может, тишина означает, что Чан всего лишь пытается осознать запредельность момента, когда всё кажется таким простым. Потому что, откровенно говоря, непонятно, как что-то, так долго находящееся в состоянии застоя и способное перевернуть жизнь вверх дном, происходит так легко.       — Нам стоит выбираться отсюда, — шёпот Чан стелется по коже. Опасно близко к уху. — Я начинаю скукоживаться.       Феликс протестующе стонет, и это тот же самый звук, который он издавал в детстве, когда Чан поднимал его с дивана, чтобы отнести в кровать.       — Но мне тут нравится, — бормочет он, наклоняя к нему голову. — Ещё пять минуточек.       Чан тихо фыркает и целует его в плечо.       — Пять, — говорит он. Ещё один поцелуй в шею. — И я забираю тебя отсюда.       — Конечно, — отвечает Феликс, почти мурчит. И, не давая вставить ни слова, наклоняет голову и снова ловит его губы.       Чан улыбается в поцелуй, не в силах сделать что-либо ещё, и просто сдаётся.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Пять минут превращаются в час.       Что бы там ни отвечало за умение говорить Феликсу «нет», в системе Чана такая часть попросту отсутствовала. И он об этом знал ещё до того, как они начали целоваться. Сейчас же всё ощущается куда сильнее. Тягостное предвкушение дышит в затылок, пока они идут по пустынному коридору, держась за руки.       Как истинный джентльмен, Чан настоял проводить Феликса в его номер, притворяясь телохранителем каждый раз, когда они поворачивают за угол, заставляя того хихикать. В полночь коридоры пусты и залиты уютным золотистым светом гостиничных ламп, несколько приглушённым. В это время постояльцы либо спят, либо веселятся за пределами курорта.       Создаётся ощущение, будто всё вокруг замерло в ожидании.       Когда они поднимаются на этаж, Чан просит ключ-карту. У Феликса пульс стучит в ушах, когда он передаёт его. Чан прикладывает тот к считывателю, замок жужжит, и дверь открывается.       Он заглядывает внутрь.       Там бардак, оставшийся с тех пор, как Феликс вернулся после бранча, примерки Джисона и всего остального. Покрывало криво свисает с угла смятой постели, половиной на ковре. Через кресло перекинута груда одежды, которую он поленился как следует развесить в шкафу, содержимое сумки разбросано по столу.       Он забыл прибраться, когда смотрел в окно.       Чан делает вид, что нащупывает наушник, склоняет голову, говоря в воображаемый микрофон на лацкане халата.       — В комнате никого. Можете входить, сэр.       Феликс закатывает глаза, качает головой и переступает порог.       — Уверен, что всё чисто? — спрашивает он, разворачиваясь на пятках и прислоняясь к дверному косяку.       Чан моргает.       — Да, сэр, — отвечает он, взгляд мечется к припухшим губам Феликса и обратно. — Теперь можете отдохнуть.       Феликс смотрит на него, вновь слыша в словах прежнюю нерешительность. Он вздыхает.       — Спасибо. Что бы я без тебя делал?       Улыбка Чана становится мягче, и какое-то время они просто стоят молча. Словно ни один из них не думает о приближающемся прощании и о том, как его пережить.       Взгляд Феликс скользит по комнате за чужим плечом, а после возвращается к Чану.       — Хочешь зайти?       Чан делает глубокий вдох.       Если кто-то спросит, он сошлётся на временную невменяемость.       Вот и всё.       Чан кивает.       — С удовольствием.       Дверь с щелчком закрывается — тот звучит громче, чем должен. Мгновение никто из них не двигается.       Феликс разворачивается, и на его лице уже улыбка — та скромная, недоверчивая улыбка, которая каждый раз сбивает с толку. И прежде чем Чан успевает заговорить, тот хватает его за переднюю часть халата и притягивает к себе.       Они целуются — сначала медленно, долго и почти целомудренно, пока он не пытается коснуться языком нижней губы Феликса, заставляя раскрыть рот. Поцелуй всё ещё нежный, по-прежнему мягкий, но теперь он глубже, теперь он о чём-то большем.       Воздух между ними пахнет облегчением. Будто они оба знали, что всё к тому и вело, и наконец это случилось. Руки Чана находят изгиб чужой талии — тепло тела, согретого водой и происходящим, ощущается даже сквозь ткань. Феликс вплетает пальцы в иссиня-черные волосы и углубляет поцелуй, выгибаясь навстречу.       Когда они наконец отстраняются, воздух вновь наполняет пространство между ними, тот не двигается, касаясь лба Чана своим. Глядя на Феликса, он чувствует в голове туман и какую-то приятную легкость.       — Боялся, что ты откажешься, — признаётся Феликс.       — Я не настолько глуп.       Чан ведёт его в комнату.       Лампы всё ещё выключены, лишь луч лунного света проникает сквозь занавески. Оба спотыкаются, когда Феликс пытается удерживать их губы вместе, обнимая Чана. Руки блуждают по чужому телу, пытаясь ухватиться за что угодно. Чтобы устоять.       Дыхание Чана замирает, он чувствует, как оно дрожит где-то у виска Фелиса. И — это кажется безопаснее — он наклоняется и целует того не в губы, а в шею. Кожа на вкус отдаёт хлоркой.       Феликс тихо стонет. Грудь Чана сжимается.       Им не стоит этого делать. Технически. Свадьба уже на носу, и сейчас не время перетягивать на себя всё внимание. И будь в них хоть капля здравого смысла, они бы остановились.       Но дело в том, что… всегда что-то происходило.       Учёба в университете, работа, путешествия, слишком много людей на ночёвке.       А теперь мир даёт им передышку.       Рука Феликса спускается с затылка Чана на плечо, а затем к груди. Маленькая ладонь скользит по коже, и кончики пальцев проникают под халат.       Чан вот-вот взорвётся.       — Что происходит? — спрашивает он, едва дыша.       — Кажется, мы целуемся, — выдыхает ему в рот Феликс с какой-то слишком расчётливой прямотой. Его большой палец скользит по грудной мышце, опасно близко к соску.       У Чана вырывается дрожащий смешок — нечто среднее между неверием и капитуляцией.       — Почему?       Зубы касаются мочки Феликса, и ощущение от этого отзывается гораздо ниже. Тот дергает его за волосы, но не чтобы остановить. Он кусает губы в попытке сдержать сладкий стон, который всё равно вырывается.       — Потому что у тебя это слишком хорошо получается? — выдыхает он.       Чан прикусывает кожу на шее. Феликс шипит и бесстыдно стягивает халат с чужих плеч. Неуклюжие руки борются с тканью, пока она не оказывается где-то в ногах.       — Ох, блять, — почти хнычет он. Звук одновременно радостный и несчастный. Ладони жадно скользят по сильному телу, по торсу — грудине, рёбрам, вниз по животу.       Рот Феликс приоткрыт — красивый и жаждущий, и Чан пользуется этой возможностью, вновь находя его губы и скользя языком внутрь в надежде там отыскать источник этого чистого обожания. Сердце в груди колотится. Он хочет…       Хочет.              Чан проводит руками по задней стороне бёдер Феликса, ныряя под халат, поднимаясь выше. Слабый узел на поясе легко распадается, открывая доступ к тому, что под ним. Ладони находят ягодицы. Он сжимает их сквозь ткань плавок, не грубо, но достаточно сильно, чтобы дыхание у Феликса перехватило.       Тот вцепляется в плечи Чана, чтобы удержать вертикальное положение, хотя хочется совсем не этого. Феликс хочет почувствовать уют кровати, то, как матрас прогнётся под их общим весом, когда тело окажется зажатым под более крупным и тяжёлым чановым. Эта мысль проносится в сознании головокружительно и сладко. Член уже возбуждён — но это и не новость. Тот перестал слушаться, подёргиваясь в шортах, ещё с тех пор как между ними начались эти влажные поцелуи. Но Феликс попросту отказывается куда-то спешить — ему нужна каждая минута.       Халат сползает ещё ниже, они соприкасаются кожей короткими лихорадочными вспышками — каждое касание вызывает пульсацию, отзывающуюся эхом где-то глубоко внутри. Он прижимается к Чану в поисках хоть какого-то трения, но в действительности единственное, что Феликс ищет, — это сам Чан. Хочется ощутить тепло его крепкого тела на своей коже, оказаться невозможно близко, впитать в себя каждую его часть, каждую линию, каждую впадинку, каждую веснушку, запечатлеть их все в памяти, чтобы потом суметь воспроизвести этот момент, так слабо балансирующий между реальностью и чудом.       От чужих вздохов Чану становится плохо.       Ладони скользят под халатом Феликса, спускаются ниже. Гладкая кожа, пояс шорт. По телу пробегают мурашки, когда в голове, словно ослепительная вспышка, возникает внезапная мысль. Старые реакции шепчут, что Феликс слишком хороший, слишком невинный для подобного бардака. Это похоже на старую вредную привычку, на инстинкт, требующий сохранить его чистым, непорочным.       Но потом Феликс поднимает на него взгляд, и под его весом эта мысль рушится.       Ничего невинного в нём больше не осталось.       Весь покрасневший, Феликс тянется к нему — губы припухшие, глаза затуманены желанием. Заманил Чана к себе в номер, всего лишь похлопав пару раз ресницами. Влажные на концах волосы, рот приоткрыт, и он точно знает, где нужно касаться, потому что, очевидно, занимался уже этим раньше. И если Чан не разберёт его на части, это сделает кто-то другой — кто-то умнее и бесстыднее, кто-то там далеко, в любой момент готовый отобрать у него Феликса.       Руки вновь начинают двигаться — теперь уже медленнее, уверенно стягивая ткань вниз. Чан вдыхает чужой прерывистый стон, чтобы следом размазать его губами по горлу Феликса.       — Ш-ш, — прижимаясь к чужой коже, успокаивает он, сам не понимая почему. И кого пытается успокоить. Тело окончательно перестало слушаться разум.       Полумрак комнаты никак не помогает Чану сохранить остатки рассудка. Глаза отыскивают те части тела Феликса, которые он прежде не видел. По крайней мере, не на яву. И тем более, когда тот такой покрасневший и охваченный желанием.       Чан опускается лбом ему на плечо.       — Красивый, — шепчет он.       Тот фыркает. По крайней мере, таким кажется лёгкий, полный воздуха звук, который Феликс издает.       Чан обхватывает его за бёдра, удерживая на месте и прижимаясь. Вздохи растворяются в новом поцелуе, который весь сплошь из дыхания и разливающегося по телу жара.       — Им стоит вот таким тебя помещать на обложки журналов, — стонет Чан. Одна рука хватает Феликса за талию, другая — на задней стороне бедра — дважды похлопывает.       — Ч-что? — спрашивает растерянно тот.       Ладонь Чана стискивает его ляжку, прежде чем скользит вверх к ягодице. Это прижимает их друг к другу теснее, пульсация к пульсации.       Феликс ахает — и в этом звуке одновременно смех и мольба. Пальцы в волосах Чана сжимаются. Свободной рукой он находит пояс его ещё влажных плавок и начинает за него тянуть. Ткань натягивается, обнажая рельеф чановых бёдер и волосы под пупком.       — Ты тоже, — выдыхает он, голос хриплый от желания, — снимай.       Требование звучит настолько нетерпеливо, что заставляет Чана подчиниться; стеснение отброшено в сторону в угоду желанию не проводить остаток жизни, вспоминая этот момент и сожалея, что не воспользовался им полностью.       Пальцы ныряют за пояс шорт и стягивают их. Его постыдно твёрдый член, освободившийся из-под них, касается бёдер Феликса.       На секунду тот забывает, как дышать.       Мир сужается до жара между ними, до смутной капли чего-то влажного, размазанного по его бедру, до дрожащего на шее дыхания Чана.       Феликс тихо смеётся, довольный, измученный и всё еще не верящий в происходящее. Руки снова находят чужие плечи, крепче хватаясь за них, когда пол внезапно кажется чем-то далёким и неопределённым. Чан прижимает его к себе и буквально отрывает от земли.       Осознание, что его держат без малейших усилий, забирает из лёгких остатки воздуха, заменяя их чем-то горячим. От этого кружится голова, и со страхом это никак не связано. На секунду он просто позволяет себе почувствовать окружающую его силу, не требующую особых стараний устойчивость, которые могли бы раздавить его, но вместо этого обнимают, вселяя спокойствие и уверенность. Ноги обхватывают крепче чужие бёдра, когда Чан начинает двигаться. Тот несёт его через полумрак, пока за ним не вырастает стена. И там Чан останавливается. Былая поспешность на мгновение исчезает, одна его рука опирается о поверхность, удерживая их от падения, другая сползает вниз, куда-то между поясницей Феликса и стеной. Взгляд мечется, проверяет. Вспоминает. Пальцы проводят линию вдоль позвоночника, ощупывая и надавливая на тупые бугорки, словно пытаясь так определить, между какими позвонками спрятан повреждённый диск.       — Ох, чёрт. Прости, — говорит Чан — голос низкий, хриплый, звуки ближе к вздохам, нежели к словам. — Ты в порядке?       Феликс кивает, уголок рта изгибается, и ответ упирается куда-то Чану в челюсть.       — Да, — шепчет он. — В порядке.       Чан сглатывает и кивает. А затем толкает Феликса к стене — нежнее, чем было в планах у его инстинктов.       — Ты же скажешь мне, если я… сделаю тебе больно, — Чан поднимает на него потемневший взгляд из-под опущенных ресниц. — Да?       В ответ Феликс беззвучно ахает, когда чужая рука, проскользнув между их телами, трогает его член. Сперва это лишь лёгкое прикосновение, но затем Чан чуть отстраняется, чтобы освободить место и обхватить его полностью, целиком накрывая ладонью, бёдрами продолжая прижимать его к стене.       Феликс прогибается в пояснице, подгоняемый вспышкой удовольствия. Блестящая головка выглядывает из кольца чужих пальцев, истекая предэякулятом, когда Чан медленно и нежно сжимает их. Движения настолько сильные, что он чувствует, как реакция на них проносится по всему телу, от волос до кончиков пальцев.       Голова ударяется о стену с глухим стуком.       — Скажу, — обещает он, не скрывая в голосе того, как чувствует себя сейчас. — Но если у меня сломается спина от этого, я… — он замолкает, прикусывая губу, облизывая воспалённую кожу, чтобы успокоить её, подталкивая бёдра навстречу осторожному — точнее, дразнящему — ритму Чана. — … я переживу.       Он пытается улыбнуться, и следующий выдох превращается в тихий звук, пока Чан продолжает лениво ласкать его — ровно настолько, чтобы завести.       Чан качает головой где-то у его шеи, выражая абсолютное неверие.       Он никогда не думал, что увидит Феликса таким.       Он не хочет его отпускать, хочет отрыть себе место где-нибудь в его груди, и тело знает это. И Чан идёт на поводу у этого распалённого состояния, посасывая и покусывая чужую шею, пока рукой снова и снова ласкает его. Боже, ему мало этого. Феликс так сладко звучит, тихо мурлычет и стонет, покачивая бёдрами, как хороший мальчик, — может, чтобы помочь своему хёну, а может, потому что он полон коварства. Ничто в этом мире не чёрно-белое.       Каждый звук посылает новую пульсацию Чану между ног. Каждое подрагивание опущенных бровей Феликса — ещё одна череда тёплых капель, стекающих к собственным яичкам.       Одновременно с движениями рукой он покачивает всем телом, словно пытаясь с этим что-нибудь сделать, чувствуя нетерпение оказаться в тёплой тесноте, а не в окружении прохлады отельного номера.       — Ты опять на меня так смотришь, — шепчет Феликс.       Веки Чана трепещут.       — Как?       Он улыбается. Феликс прекрасен, прекрасен, прекрасен… и ещё сильнее растрёпан. Он выглядит ангельски. Порнографически. Феликс поднимает руку, в его глазах Чан едва замечает озорной блеск и внезапно точно понимает, что тот собирается сделать.       — Так, будто никогда меня прежде не видел за пределами рекламных плакатов.       Он засовывает пальцы себе в рот, желая, чтобы на их месте были более крупные пальцы Чана, чей ошеломлённый взгляд направлен сейчас на него в ответ.       К сожалению для него, Феликс может этим воспользоваться. Он годами учился продавать фантазию и сейчас собирается применить все свои навыки. Он посасывает пальцы так, словно это нечто совсем иное, посасывает медленно и неторопливо, словно пробует на собственной коже соль, тепло и привкус греха. И делает это так хорошо, что тело начинает откликаться и подыгрывать, выражение лица превращается во что-то чересчур настоящее. Веки трепещут, губы блестят, во всём его облике читается искреннее удовольствие.       Чан глубоко вдыхает. Его взгляд темнеет. Руки прекращают делать то, что они делали, чтобы крепче cтиснуть бедро Феликса и прижать его к стене, как будто это может его остановить.       Но на самом деле Чан просто не доверяет больше собственной способности твёрдо держаться на ногах без опоры.       — Феликс, — хрипло шепчет он. Это звучит почти как мольба.       Тот улыбается и вынимает пальцы. Тоненькая нить слюны тянется от языка до их кончиков ровно столько, чтобы Чану хватило потерять окончательно рассудок.       — Что? — отвечает Феликс, дерзко, без капли стеснения. Свободной рукой он опирается о плечо Чана, другой тянется к себе за спину. — Думал, я это сделаю без подготовки?       Чан лишь тупо качает головой.       Феликс издаёт тихий вздох и облизывает зубы в самодовольстве. Пальцы проникают внутрь до костяшек.       — Верно, — мурлычет он. Большой палец нежно очерчивает круги на плече Чана. — Дыши, ладно? Я просто облегчаю тебе задачу. И давай откровенно: я в курсе, что не первый у тебя… Так что не надо меня стесняться.       У Чана вырывается удивлённый смешок. Он проводит ладонями по бокам Феликса. Тот не нуждается в утешении, но Чан ничего не может с собой поделать. Какой-то порыв вынуждает поцеловать его ещё раз, грубее, отчаяннее. Он упивается тем, как Феликс просто позволяет ему.       Позволяет делать с ним всё, что Чан пожелает.       Вылизывать его рот и проводить носом вниз по шее. Вдыхать его запах и глотать тихие стоны, которые тот издаёт, раскрывая себя пальцами.       Член ноет.       — Тебе хорошо? — спрашивает он, абсолютно не в себе.       — Да, — выдыхает Феликс, и этого достаточно, чтобы Чан сломался.       Он не выдерживает.       Обхватывает себя ладонью, сжимая у основания. Член настолько чувствительный, что у Чана едва не подгибаются колени, а в горле застревает невнятный звук. Избыток влаги заставляет его покраснеть, но он уже не может остановиться. Тело отказывается. Он несколько раз поглаживает щель уретры большим пальцем, прежде чем осторожно начать двигать ладонью вверх и вниз, пытаясь подстроиться под темп пальцев Феликса, и всё это на задворках разума легко превращается в нечто более уродливое, словно он трахает его, не трахая.       Дисбаланс между чувствами и ощущениями удушающий.       Чан прижимается лбом к плечу Феликса, низкий стон вырывается из горла прежде, чем он успевает его сдержать, тупыми ногтями впиваясь в чужое бедро.       Тот чувствует исходящий от него жар. Вид Чана, который вот так разваливается перед ним на части, делает с ним что-то чудовищное. И в какой-томомент это всё, на что он способен. Смотреть. Смотреть, продолжая трахать себя пальцами лишь благодаря мышечной памяти.       А потом вынимает их и дёргается.       Феликс чуть сдвигается, пытаясь до чего-то дотянуться, шаря рукой по беспорядку на столе. Найдя это, он встречается с Чаном взглядом. Небольшой предмет в молчаливом согласии переходит из рук в руки — пальцы липкие и оставляют отпечатки на пластике.       Бутылочка дорожного размера… облюбованная.       Феликс подставляет пальцы.       — Будь щедрым. Люблю, когда мокро.       Чан издаёт жалобный стон, звук крышки в тишине оказывается слишком громким. Мысли мечутся. Он хочет спросить, насколько мокро; хочет спросить почему. Потому что так лучше ощущается скольжение? Или потому что Феликсу нравятся хлюпающие звуки? Или, может, ему нравится чувствовать, как смазка вытекает, и представлять, что это сперма.       Мозг складывает воедино мысли, к которым он никогда не осмеливался прикоснуться. Жуки, прятавшиеся под камнем, теперь проснулись и разбежались, потому что он поднял его и ткнул в них палкой.       Он выдавливает смазку Феликсу на пальцы, пока та не начинает капать, стекая между их телами и рисуя дорожку вниз по его животу.       Феликс наклоняется вперёд, обхватывая ртом челюсть Чана, облизывая его в знак благодарности, словно животное, а не муза.       — Спасибо, — хрипло произносит он.       Пальцы недолго растирают лубрикант, разогревая его. А затем Феликс снова тянется к себе за спину, двумя пальцами проскальзывая внутрь. Он легко открывается, сжимаясь, но принимая растяжение, поэтому тут же вынимает их, чтобы протолкнуться обратно уже тремя.       Он так красиво стонет — из глотки вырывается прерывистый звук.       Пальцы проникают внутрь осторожно, но глубоко, заставляя вздрагивать. Он обильно истекает предэякулятом между их телами, и всё вдруг становится слишком тёплым и слишком мокрым.       Чан успокаивает его, целуя.       — Ты такой красивый, — шепчет он ему в щёку. — Всё хорошо.       Его ладонь находит челюсть Феликса, большой палец касается уголка губ, поцелуи рассыпаются везде, куда он только может дотянуться. По всему лицу. Феликс льнёт к нему, стонет, дрожит. Дрожь охватывает всё тело, когда оно отдаётся наслаждению, и Феликс полностью входит в ритм.       — Вот так, — хвалит Чан. — Так и продолжай.       Феликс стонет, потираясь носом о его висок, крепко зажмурив глаза. Чужой голос ломает его окончательно. И нежное, но надёжное присутствие Чана, который всегда рядом, всегда заботится о нём. Феликс трёт подушечками пальцев стенки внутри себя, размазывая влагу, всё чаще касаясь места, от которого тело выгибается.       Он задыхается и качает головой.       — Если продолжу, то кончу, — признаёт он с дрожащим смешком, колеблясь между сильным желанием и попыткой сдержаться.       Он не должен был оказаться так близко от одних лишь пальцев, но Чан крепко держит его за бедро, и то, как он продолжает целовать его, утешать, издавая при этом стоны и изнывая от желания, истекая ему на ногу, как какая-то псина… что ж, это совсем не помогает сдерживаться. Он оказывается опасно близко к грани, с которой уже сложно будет вернуться, каждый нерв в нём опалён, измучен и готов вот-вот взорваться.       На мгновение Феликс замирает, дрожа от напряжения, которое требуется, чтобы успокоиться.       — И что в этом плохого? — спрашивает Чан. — Ну же. Хочу, чтобы тебе было хорошо.       Его ладонь обхватывает руку Феликса. Она вся пропитана слюной и смазкой, три пальца всё ещё внутри. Он не может удержаться и проводит большим пальцем по краю входа, туго обхватившему их, вызывая стоны удовольствия.       Феликс крепче сжимает волосы у него на затылке.       — Это хорошо, но… недостаточно хорошо. Хочу тебя внутри. Нет, — он прижимается лбом ко лбу Чана, их дыхания в темноте переплетаются, и Феликс сглатывает, пытаясь успокоить жар в желудке. — Ты мне нужен внутри.       Чан качает головой, не отрываясь от его лба.       — Ты меня до смерти доведёшь.       — Прости, но мне очень надо.       Чан выгибает бровь.       — Очень надо, значит?       Феликс отталкивает его руку.       — Всегда такой, — говорит он, задыхаясь.       Слова бьют сильнее, чем удар в живот. Всегда такой. Они крутятся в голове Чана, переплетаясь с нежелательными мыслями. Потому что Феликс знает своё тело, потому что Феликс занимался этим до него. Очевидно, что ни один из них не был неопытен, но слышать это сейчас, когда он всё ещё чувствует дыхание Феликса на своих губах, — от этого внутри Чана что-то сжимается.       Кто-то другой — и не один, если посмотреть правде в глаза, потому что ну серьёзно, — уже заставлял его чувствовать себя так раньше.       На их месте должен был оказаться Чан.       Он даже до конца не верит, что заслуживает этого, но достаточно эгоистичен, чтобы цепляться за эту истину: на их месте должен был оказаться он.       Рука под бедром Феликса напрягается прежде, чем он успевает себя остановить. Он выдыхает смешок, но звучит он совсем не весело.       — Говоришь так, будто у тебя было много практики, — говорит Чан словно бы в шутку, но в голосе слышится резкость.       Феликс моргает, на губах появляется лёгкая улыбка: он ничуть не выглядит задетым.       — Время от времени, — мурлычет он. — Но сейчас я ни о ком другом не думаю.       «Сейчас» оказывается недостаточным.       Чану нужно… чёрт.       Рука нащупывает край стола, прежде чем безошибочный всплеск ревности заставит его передумать, и он одним резким движением проводит по нему. Звук застает врасплох даже его — металл, стекло, глухой стук чего-то тяжёлого о ковер — всё содержимое сумки Феликса с грохотом падает на пол.       Тот ахает. Чан укладывает его на расчищенную поверхность, холод дерева кусает кожу, и он стонет еще громче.       Взгляд, немного дикий, вновь устремляется на Феликса. Глаза горят.       Даже если Чан не первый, он будет лучшим.       Он будет тем, кого отныне Феликс не сможет больше выкинуть из головы.       Отныне он станет принадлежать только ему, всегда.       Феликс приподнимается на локтях.       — Да, — выпаливает он. — Да.       Его рука находит чужой затылок, притягивая к себе, чтобы поцеловать. Ноги Чана ударяются о край стола, зажатые между коленями Феликса, которыми тот бессознательно прижимается к нему: его тело то ли пытается удержать Чана в ожидании большего, то ли пытается убежать от натиска наслаждения, которое вот-вот захлестнёт полностью.       Чан замечает это. Где-то в глубине сердца вспыхивает искорка самодовольства. Он сжимает губы, пытаясь спрятать ухмылку. Рука скользит по внутренней стороне чужого бедра, вызывая волну покалывания под кожей. Другой он обхватывает себя, чтобы размазать по члену смесь смазки и предсемени, и направляет его ко входу Феликса.       Он замирает, когда головка касается пульсирующего кольца мышц, чтобы дать себе время полюбоваться видом тела Феликса, которое просто умоляло, чтобы его разобрали по частям. Ему нужен лишь небольшой толчок, и Феликс знает это. Его анус сжимается, и сдавленный стон застревает где-то в глубине горла.       Это оказывается слишком — то, какой он красивый в этот момент, как легко Чан мог бы потерять над собой контроль здесь и сейчас.       Поэтому он толкается внутрь.       И один-единственный раз отбрасывает ту нежность, что никогда не покидает Чана, когда дело касается Феликса, заполняя его полностью одним движением. Спина Феликса выгибается, он стонет громче. Возможно, слишком громко для гостиничного этажа, полного людьми, которых они знают. Людьми, которые воспитали их обоих.       Но это не имеет значения.       Ничто сейчас не имеет ни значения, ни смысла.       Мир сжался до них двоих, наконец-то ставших одним целым. И удовольствие от этого — от того, как тело Феликса сжимается, пульсирует, пытаясь вместить его, — безумно и настолько горячо, что Чан готов мгновенно раствориться в нём. Поэтому он отстраняется, погружённый в транс чужими тихими стонами, которые вгоняют его все дальше в безумие, потому что он не может ошибочно принять блеск в глазах напротив за боль. Это похоть. Это похоть, и Чан больше не может себя обманывать, ведь потребность унять её руководит всеми его действиями. Ему нужно облегчить боль, которая сверкает в глазах Феликса, когда Чан оставляет его пустым. И он вновь резко толкается в него. Господи. И еще раз. Сквозь них обоих проносятся электрические токи, циркулируя по кругу, застревая в созданной ими цепи, снова и снова, пока уже становится не разобрать, где начало и конец.       Он наклоняется вперёд, упираясь предплечьем рядом с головой Феликса, хватаясь за край стола изо всех сил, и стонет, ускоряя темп. Каждый нерв в теле кажется живым, натянутым до предела. Тихие, прерывистые стоны Феликса сливаются с шумом крови в ушах, вырываясь наружу с каждым сильным толчком.       Он проводит пальцами сквозь пряди волос Чана. Кажется, что губы пылают, оставляя поцелуи на его шее и челюсти, пока Феликс прижимается лицом к его щеке, всхлипывая и бормоча неразборчивые фразы, оседающие на коже. Как и всегда — всегда находя в нём убежище. Правда, раньше слова были другими: жалобы на проблемы, на бессонницу. Сейчас они превратились в нечто грязное, непристойное. Бесконечная череда просьб вперемешку с бессмысленной похвалой — трахни меня, прикоснись ко мне, пожалуйста, ты такой хороший, не останавливайся.       Дыхание Чана прерывистое, каждый выдох — дрожащий стон, путающийся в волосах Феликса, чьи пряди липнут к влажным губам.       — Ты с ума меня сводишь, — шепчет он, голос хриплый от напряжения. — Ты даже не… блять, ты даже не представляешь, что со мной делаешь.       Феликс смеётся где-то рядом с его горлом, и этот звук больше похож на тяжёлый всхлип.       — Думаю, всё же представляю, — отвечает он шёпотом.       Этот короткий обмен фразами разрывает что-то внутри. Рука Чана находит его затылок, удерживая на месте, словно говоря «не уезжай», словно единственная для них возможность дышать — это дышать вместе.       Занимаясь этим на столе, Феликс то и дело ловит ртом воздух, будто задыхаясь на твёрдой земле. Дерево под ним слишком жёсткое, оно не прогибается под их общим весом, удерживая на месте, вынуждая принимать каждый глубокий толчок Чана. От непрекращающегося удовольствия на глаза наворачиваются слёзы, тело сжимается, будто Феликс не готов его когда-либо отпускать.       В пупке скапливается предсемя, и его член пульсирует всё сильнее с каждым толчком. Чан обхватывает его ладонью, и звук, который вылетает из горла, мог бы оказаться таким же, как если бы Чан вырвал его у Феликса из самих легких. Порочный, измученный. Наслаждение, сжимающееся внизу живота, тянет сильнее, и Феликс знает, что это вопрос пары минут, когда он переступит через край своего и без того пошатнувшегося мира.       Это одновременно и то, чего он хочет всем своим существом, и то, чему отчаянно пытается противостоять. Оттянуть. Сохранить, как хрупкий цветок, сохнущий между страницами книги. Грудь тяжело вздымается и опускается, но он не может дышать. Он, блять, не может. Феликс запрокидывает назад голову, пытаясь вдохнуть кислорода, и это больше похоже на приглашение — на попытку предоставить Чану возможность вонзить зубы туда, где шея переходит в плечо.       Что-то ломается. Не кожа, не кости, а что-то более глубокое. Феликс чувствует, как трещины распространяются по всему телу, словно он гипсовая скульптура. Он чувствует, как раскалывается, как яростный приступ экстаза раздирает его на части, и он остается целым лишь благодаря силе Чана, окружившего его. И тогда он становится ничем. По крайней мере, не физически. Он — наслаждение и крики, вибрирующие в воздухе гостиничного номера. Он — горячая жидкость, стекающая по тыльной стороне пальцев Чана под действием его настойчивой руки, брызгающая на грудь и живот.       Чан чувствует, как щупальца безумия сжимают мозг. Он завороженно наблюдает, чувствует, двигая бедрами, проводя Феликса через оргазм, чтобы это напоминало ему о нём, когда тот снова уедет. Пальцы сжимают головку, выдавливая последние капли удовольствия.       Феликс издает тихий, прерывистый звук — химера между кашлем и вздохом — а затем просто… тает, откидываясь на стол, обмякший и блестящий от пота.       Чан пытается сбавить темп, но тело не сразу подчиняется. Бедра продолжают двигаться небольшими, непроизвольными рывками, отказываясь остановиться после того, к чему уже привыкли. Он упирается рукой рядом с головой Феликса, пытаясь дышать сквозь зубы.       — Продолжай, — выдыхает тот во влажную кожу его затылка.       Чан трясет головой. Он весь дрожит, он измотан, каждая мышца напряжена.       — Продолжай, — повторяет настойчиво Феликс. — Кончи внутрь.       Чан судорожно выдыхает. Лоб прижат к чужому плечу, глаза плотно зажмурены. Если он их откроет, то может расплакаться от непреодолимого желания, свернувшегося где-то в районе копчика. Наслаждение внутри кажется невыносимым. Член внутри чужого тепла пульсирует, и Чан хочет сдаться, полностью раствориться в гуле и шуме момента. Хочет прижать Феликса к поверхности и окончательно сломать его. Разобрать на мелкие части, видеть, как тот распадается на них — одна за другой, прежде чем Чан соберёт его заново. Хочет трахать его до тех пор, пока Феликс снова не кончит, пока не будет полон его спермой настолько, что больше никогда не почувствует себя пустым.       Но.       Для маленького это будет слишком, а Чан так боится причинить ему боль. Феликс уже дрожит и задыхается под тяжестью его тела. Никогда в руках Чана грань между болью и блаженством не казалась такой тонкой.       Поэтому он медленно выдыхает, заставляя тело замереть, и находит в себе силы осторожно отстраниться.       — Чан, ради всего…       — Блять, — выдавливает он, слово вырывается из него, когда Чан обхватывает собственную возбуждённую плоть. Последовавшее за этим рычание кажется резким, гортанным.       — …святого, — выдыхает Феликс, уставившись на него, будто он и правду становится свидетелем чего-то божественного.       Он резко приподнимается на столе, в полумраке отыскивая руку Чана своей. Их пальцы соприкасаются — лишь на секунду неуверенно, прежде чем сойтись в едином темпе, в одинаково отчаянном порыве. Всхлипывают они тоже одновременно.       — Ты с ума сошел? — шепчет Феликс, опустив глаза. От этого зрелища у Чана перехватывает дыхание. — Чёрт, ты мог…       — Это слишком, — резко обрывает его Чан. — Я не могу… не хочу делать тебе больно.       — Чёрт возьми, Чан, — бормочет он, качая головой. — Я делал вещи и похуже.       Слова должны были прозвучать как упрёк, но нежность, спрятанная под разочарованием, слишком велика, чтобы её можно было полностью скрыть. Вечная, упрямая забота Чана никогда не перестанет пронзать что-то внутри.       Взгляд Чана скользит по нему, прожигая даже в темноте.       Похуже.       Это должно было его остудить.       Но увы.       Вместо этого, слово сворачивается само в себя, расплавляясь, переполняя. Феликс чересчур развратен — просто ходячий афродизиак. А похоть и желание, которые Чан сдерживал годами, вырываются наружу где-то внизу живота, обрушиваясь оргазмом, от которого темнеет в глазах.       Слишком поздно пытаться что-то остановить.       Это настигает его, вырастая откуда-то из самого нутра и выбивая воздух из легких. Бедра дрожат, пока он кончает, окрашивая белым живот и бедра Феликса.       — Блять, — выдавливает Чан. Слово вырывается с последним вздохом, пока в груди не остаётся воздуха, и он замирает.       Феликс словно утешает его, водя рукой вверх и вниз, когда Чан сбивается с ритма. Быстрее. Чтобы помочь — да, но ещё и явно из мести, выжимая из него всё, что только можно, пока Чан не начинает шипеть от боли и липкие пальцы хватают Феликса за запястье.       Он отпускает его без сопротивления, посмеиваясь, и поднимает голову, чтобы поймать губы Чана своими. На этот раз поцелуй оказывается медленнее, но от него и от повисшего между их телами пара всё так же жарко.       Некоторое время оба не двигаются.       Дыхание Чана, уткнувшегося в щёку Феликса, замедляется, — это как играть в прятки с тем, кто прямо перед тобой. С тем, кого любишь так сильно, что от этого становится больно, и Чан не может заставить себя поднять взгляд и посмотреть ему в лицо, чтобы не узнать, каково это — когда грудь пронзает стрелой.       — Боже, это было горячо… — бормочет Феликс, будто сам себе. Из него вырывается звук — что-то среднее между смешком и вздохом.       Плечи Чана от этого расслабляются, на губах вновь появляется улыбка. Он целует Феликса в плечо, всё ещё теплое, влажное от пота и пахнущее хлоркой.       — Ты жив, здоровяк? — дразнит тот.       — Не называй меня так, — говорит Чан, слишком очарованный, чтобы это звучало как упрёк.       Феликс фыркает, прижимаясь носом к его виску.       — Почему нет? — спрашивает он, толкая коленями Чана в бедра, потому что его массивная фигура мешает Феликсу соблюсти последние остатки приличия и свести ноги. — Тебе подходит. Ты чертовски большой.       Чан не дурак и в состоянии распознать попытку поиграть с ним. Это не избавляет его от жара, ползущего по шее и окрашивающего кончики ушей в розовый, но он прячет это в низком хмыканье.       — Мелкий засранец, вот ты кто… — бормочет он прижимаясь к челюсти Феликса, оскаливаясь и делая вид, что пытается его укусить.       Феликс на это улыбается и мягко толкает его в грудь.       — Подвинься, мне надо… — он соскальзывает со стола, точнее пытается. Но как только пятки опускаются на пол, колени подгибаются и силы покидают его ноги.       Он вскрикивает, падая обратно на стол и пытаясь себя поймать. Но Чан ловит его быстрее, руки надёжно обнимают за талию.       — Воу, воу. Давай… не будем так делать, ладно? — говорит Чан, немного серьёзно, но всё равно ласково. — Детка, ты в порядке?       Обращение случайно срывается с языка, вызывая в Феликсе радость, тогда как Чан мысленно ругает себя.       — Да, — смущённо отвечает тот, и его глаза блестят. — Просто… ноги трясутся.       Чан медленно вдыхает.       — Верно. И это, очевидно, моих рук дело.       Последовавший за этим смех — нервный, высокий.       — Твоих, — признаёт Феликс, и Чану кажется, что он всё-таки, вероятно, вот-вот отключится.       Взгляд пробегает по комнате. Господи, они даже до кровати не добрались. Он сглатывает, позволяя векам на мгновение затрепетать, а затем подхватывает Феликса на руки.       Тот тихо ахает, когда Чан несёт его пару шагов и опускает на кровать, укладывая наполовину на подушки. Он не двигается, пока Чан не ложится рядом. Как только его спина упирается в мягкое изголовье, Феликс ёрзает, поворачиваясь на бок, и укладывает голову Чану на грудь, лениво закинув ногу ему на бедро.       Он весь липкий, и они приклеиваются там, где касаются друг друга, но Чану всё равно. Он тянется к халату — тот весьма кстати оказывается у края кровати — и достаёт оттуда зажигалку и самокрутку. Чан прикуривает, зажав её в губах, делает первую затяжку, прежде чем Феликс молча поднимает руку.       Чан передаёт ему сигарету.       Отблеск тлеющего огонька танцует на скулах Феликса, и какое-то мгновение Чан просто… смотрит на него, чувствуя, как начинает кружиться голова.       Когда они так повзрослели?       Куда Чан смотрел всё это время?

·•───────•· ᯓ ✈︎

      В Сеуле существует зловещее поверье, связанное с первым снегом. Оно всегда сбивало Феликса с толку. Может, потому что впервые он услышал о нём, будучи уже в том возрасте, когда научился подвергать сомнению те или иные вещи.       Первый снег в Корее стал первым снегом в жизни Феликса, и он слишком уж был занят тем, что по-детски увлечённо любовался парящими вокруг него хлопьями замерзшей воды, чтобы слушать рассказы бабушки и размышлять о судьбе. А потом снег шёл каждый год. Спустя час земля становилась белой, и всякий раз Феликс одевался потеплее и бежал на задний двор делать снежных ангелов.       Вот так просто.       Романтическую теорию о первом снеге Феликс узнал только в четырнадцать. Чан подшучивал над ним, говоря, что ему стоит поспешить и назначить свидание, если кто-то нравится, потому что, если верить прогнозу погоды, снег выпадет со дня на день. Тогда он нахмурился, и Чан, явно забавляясь, объяснил.       И хотя желаемую реакцию он получил — тот покраснел — она оказалась не такой бурной, какой Чан изначально добивался. У четырнадцатилетнего Феликса появилась привычка впадать в задумчивость, поэтому он просто уставился в наполовину запотевшее окно и заявил, что эта теория бессмысленна. Если бы продолжительность романтических отношений или их успех зависели от наблюдения того или иного метеорологического явления, значит, люди в Австралии или в любой другой стране с более тёплым климатом обречены на одиночество? Это не имело никакого смысла.       — Хочешь рискнуть? — подначивал его Чан, легко спрыгнув с подоконника, когда Феликс пнул его, и с усмешкой удалился по коридору.       Сейчас, в двадцать четыре, Феликс всё ещё настроен скептически. Но, тем не менее, он улыбается, когда с неба вдруг начинают падать снежинки и парочки тут же прижимаются друг к другу, ахая и хихикая, словно стали свидетелем настоящего волшебства. Это мило, пусть и глупо.       Ему и самому бы не помешало в жизни немного причуд. Немного романтики. Чего-нибудь судьбоносного…       — Феликс?       Он останавливается на полушаге. Мужчина, идущий позади, чуть не врезается в него, вынужденный увернуться от Феликса и его тяжёлых сумок, и, пытаясь обойти на переполненном людьми тротуаре, бросает недовольное:       — Осторожнее!       — Сами будьте осторожнее, господин, он ничего не сделал, — рявкает в ответ Чан, и выражение его лица тут же меняется, когда взгляд возвращается к Феликсу.       Тот расцветает, сердце замирает в груди.       — Чан!       Снег усиливается, мягкие хлопья оседают на волосах и ресницах.       Чан смотрит на него на расстоянии пары шагов, вязаная шапка сползла на брови, в руках стакан кофе.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Феликс, в голосе смешиваются радость и удивление.       С места они сходят одновременно.       Феликс не знает, кто первым шагнул навстречу, — только чувствует тепло: щеки касается пальто Чана, и чужие руки крепко обнимают его.       — И это ты меня спрашиваешь? — Чан оглядывает его широко распахнутыми глазами — пакеты с покупками, пуховик и покрасневший нос. — Не знал, что ты проведешь Рождество здесь.       Феликс наклоняет голову, в глазах что-то сверкает.       — Здесь — это дома? — спрашивает он, криво усмехаясь.       Чан чувствует, как по шее поднимается жар, обжигая уши под шапкой.       — Да. Чёрт, прости, я думал, ты всё ещё в Риме.       — Вернулся пару дней назад, — с улыбкой отвечает Феликс, но та тускнеет, когда он добавляет, — Я приходил к вам домой, но тебя не было.       — Нет. Да. Чёрт, я был так занят. На этой неделе выпускные экзамены. У меня из головы вылетело, что ты…       — Всё в порядке, — говорит Феликс, с пониманием похлопывая Чана по руке. — Бывает.       Чан морщится.       — Нет, я должен был… Я должен был быть там, — говорит он. Мышцы в его челюсти напрягаются. — Джисон писал об этом. Уверен, он называл дату, просто… Вся эта суматоха с докторской… Бывали дни, когда я едва успевал взять в руки телефон, поэтому… — он останавливается, проводя рукой по лицу. — Это не оправдание.       Улыбка Феликса возвращается — слабая, но искренняя, словно он пытается облегчить то бремя, которое Чан взвалил на себя.       — Эй, я же сказал, что всё в порядке, — говорит он. — Ты занят тем, что строишь собственное будущее, я понимаю. И я не король Франции, ты не обязан встречать меня с приветственным парадом.       — Дело не в этом, — бормочет Чан, внимательно глядя на него. Взгляд скользит по лицу Феликса, по замёрзшему носу, по тающим в волосах снежинкам. — Ты вернулся, а я даже не был рядом, чтобы… — он выдыхает с досадой. — Просто в последнее время кажется, будто тебя постоянно не хватает.       Феликс быстро моргает.       — Меня не хватает?       — Да, будто… мы постоянно никак не можем оказаться в одном месте в одно время.       Губы Феликса приоткрываются в тихом «о», напряжение в плечах спадает. Тайминг. Чан имел в виду, что его на всё не хватает, а не…       На секунду взгляд задерживается на губах Чана, а затем в нём что-то меняется. Появляется что-то более грустное.       Чан это замечает и хмурится.       — Что не так?       — Ничего, просто… — Феликс замолкает и смеётся над собой. Снежинки с волос осыпаются, когда он трясёт головой. — Полагаю, это теперь действительно сложнее.       — Ты не виноват, — тихо говорит Чан.       — Никто не виноват, — признаёт Феликс, издавая тихий вздох. — Просто жизнь.       На мгновение они слышат лишь шум автомобилей, приглушённый снегом. А после Чан прокашливается.       — Слушай, э-э, ты собираешься на это мероприятие? Ледовый каток Хёнджина?       — Благотворительный вечер, который он проводит вместе с университетом? — Феликс чуть склоняет голову вбок, задумываясь. — Не знаю, —говорит он, растягивая губы в кривой улыбке. — Раньше каждый год ходил туда с Джисоном, мы покупали слишком дорогое какао, донатили парочке приютов и вместе отбивали себе задницы. Но теперь есть Минхо, а они что-то вроде акции «два по цене одного», поэтому теперь это будет… неловко, — говорит он, мягко смеясь. — Так что, наверное, нет.       — Не иди туда, — говорит Чан, тоже смеясь, но в этом смехе проскальзывает оттенок неуверенности. — Может, вместо этого выпьешь со мной?       Брови Феликса взлетают — то ли от удивления, то ли от радости.       — Что?       Чан пожимает плечами.       — Ты сам сказал: Джисон от Минхо не отлипнет, а Хёнджин там всех знает, так что будет занят, очаровывая каждого любителя искусства в Сеуле…А я ещё не успел провести с тобой время. В смысле, мы могли бы пообщаться.       — В смысле… только вдвоём?       — Да, — быстро отвечает Чан, отыскивая взгляд Феликса. — А что? Это будет… странно?       — Нет, нет! — выпаливает тот и машет руками. — Просто непривычно. Но я… с удовольствием. Выпью с тобой и… да. Пообщаюсь.       Чан с заметным облегчением выдыхает и улыбается.       Феликс наклоняет голову, уголок губ приподнимается.       — Итак, — говорит он легко, — куда ты меня отведёшь?       Звучит обыденно, но за словами скрывается нежность и невысказанное «с тобой я пойду куда угодно».       Чан моргает, застигнутый врасплох этой неожиданной теплотой в голосе Феликса. Он открывает рот. Закрывает. А потом смеётся — тихо и немного растерянно.       Они оказываются в небольшом винном баре с тусклым освещением и низкими потолками — идеальный вариант. Поизысканнее тех мест, где наливают соджу и куда Чан ходит с однокурсниками, но в то же время не выглядит так, будто он пытается произвести на Феликса впечатление. Заведение зажато между двумя зданиями на боковой улочке и почти скрыто от посторонних глаз, но вина от независимых производителей, которые здесь предлагают, очень вкусные, а интерьер — идеальное сочетание уюта и эстетики, что привлекает представителей среднего класса.       На праздниках тут внезапно оказывается слишком тесно.       Они усаживаются за стойку, прижимаясь друг к другу плечами. Феликс опирается на Чана, небрежно перенося на него часть веса, и с любопытством разглядывает каждую деталь интерьера, скрытого в толпе людей, занятых разговорами и чоканьем бокалов.       Они сняли верхнюю одежду. Шарф Феликса скомкан в районе запястья, снежинки тают, растворяясь в шерсти. Пальцы Чана играют с ножкой бокала, помешивая внутри тёмно-красную жидкость.       — Как ты нашёл это место? — спрашивает с интересом Феликс.       Чан скромно пожимает плечами.       — В последнее время я увлекся изучением достопримечательностей. Ну, точнее, винтажными фотоаппаратами, а достопримечательности пошли в комплекте.       Феликс приподнимает бровь.       — Винтажными фотоаппаратами?       — Ага. Плёночными. Купил в магазине на Хондэ винтажный «Никон»… Он до сих пор пахнет семидесятыми.       — Ого, твой ровесник, — шутит Феликс, на этот раз получая в ответ слабый толчок.       Чан смеётся над самим собой.       — Нет, а если серьёзно — с каких пор ты увлекаешься фотографией? — заправляя волосы за ухо, спрашивает Феликс.       Чан улыбается, уткнувшись в бокал.       — Точно не скажу. Мне всегда это казалось интересным, но раньше никогда не пробовал… Оказалось, это здорово. Нужно замедлиться. Оглядеться. Набраться терпения.       — Очень поэтично, — отвечает Феликс, а после чуть наклоняет голову. — Так что, тебе нужна модель или как?       Чан на это фыркает.       — А что? Предлагаешь свою кандидатуру? Не уверен, что смогу вписаться в твой плотный график.       Слова, сказанные как будто в шутку, оседают мягко, словно бархат.       Ухмылка Феликса дрожит, её изгиб превращается в нечто более нежное, когда он говорит:       — Для тебя там всегда найдётся время.       Их взгляды встречаются. И на мгновение, которое затягивается, оба застывают в этом положении, не двигаясь и не отводя глаз.       Тишину нарушает смешок Чана — рефлекс, призванный смягчить осевшую между ними тяжесть.       — Там… я в основном занимаюсь уличной фотографией. Хотя ты бы хорошо смотрелся. Не думаю, что можно испортить кадры с таким материалом… — он неопределённо указывает рукой на Феликса, нужные слова так и не отыскиваются.       Улыбка Феликса возвращается — неширокая, но многозначительная.       Чан откашливается, пытаясь отмахнуться.       — В смысле, какой в этом смысл? Ты ведь профессионал. У тебя целые фотобуки, фотосессии... К чему тебе мои любительские плёночные снимки?       Феликс мычит, будто обдумывая ответ, палец чертит небрежные круги по основанию бокала.       — Ты мог бы оставить их себе.       Это шутка, но нет.       Дыхание Чана перехватывает, он чуть не давится вином.       — Что, прости?       — Для личной коллекции, — как ни в чем не бывало поясняет Феликс и тоже отпивает немного из своего бокала, давая Чану возможность подумать, уставившись на него. — У фотографов же есть такие, разве нет?       Чан выдыхает короткий удивлённый смешок. От одной лишь непристойной мысли о том, чтобы хранить в тайнике эксклюзивные, ранее не публиковавшиеся фотографии друга своего младшего брата, пульс бешено колотится в горле. Он убеждает себя, что всё в порядке. Его просто дразнят. Феликс мстит Чану за все те разы, когда это он над ним издевался.       — Через пару лет они будут стоить целое состояние, — шутит он в ответ, или, по крайней мере, пытается.       На мгновение губы Феликса ухмыляются, но выражение его лица тут же сменяется на что-то серьёзное и даже почти оскорблённое.       — Ты бы их продал?       Чан моргает.       — Что..?       — Продал бы мои фото? — продолжает Феликс, подпирая ладонью подбородок. — Это было бы очень крипово, Чанни. Ты должен их сохранить. Как минимум, у себя под кроватью.       — Какой… — начинает он, но замолкает.       Какой извращенец станет хранить его фото под кроватью и зачем? И что ещё хуже — какого рода фотографии надо так тщательно прятать?       Феликс не отводит взгляд, и этого времени Чану достаточно, чтобы понять: тот прекрасно осознаёт, что делает.       Чан фыркает и отворачивается.       — Прекрати, — шепчет он.       Феликс тихо и нежно хихикает. Он сдаётся. И, откинувшись на спинку, делает медленный глоток.       — Думаю, Рим бы тебе понравился, — говорит он наконец. — Его атмосфера прямо в твоём духе.       Чан глубоко вдыхает. Каким-то образом его рука находит на барной стойке ладонь Феликса, большим пальцем поглаживая чужие костяшки, массируя пальцы.       — Какая у него атмосфера? — спрашивает он.       Когда он снова поворачивается, чтобы посмотреть на Феликса — тот наблюдает за их переплетёнными руками, его веки трепещут.       — Ликс?       — А? Да. Не знаю, — бормочет он. — Рим современный, но элегантный. Атмосфера строгая, но в то же время крутая. И там такая богатая культура — ты ведь это любишь, да? Артистическое прошлое и столько всего, во что можно углубиться. Отлично подойдёт для писательского вдохновения.       Чан мычит. Его палец продолжает выводить медленные, рассеянные круги по руке Феликса.       — Ты думал там обо мне?       Тот поднимает удивлённый взгляд. Рот беззвучно приоткрывается, он запинается, пытаясь подобрать слова.       — Иногда, — признаёт Феликс. — Обычно когда видел что-то, что, как мне казалось, тебе может понравиться. Меня отвели посмотреть на часы Армани, которые… абсолютно мне не идут — вообще не понимаю, зачем они это включили в мой график. Но тебе…       Чан улыбается, но не глазами.       — И что бы я делал с часами Армани?       — Поверь мне, — говорит он, вздыхая, — тебе бы они подошли.       — Ликс…       — Это только один случай, — продолжает Феликс. — Я думал о тебе, когда видел уютные кафе, интересные магазины, или когда замечал, как кто-то за столом пишет в одиночестве.       — Перестань, — тихо говорит Чан. — Не заставляй меня жалеть, что я не поехал.       Смех Феликса выходит слабым.       — Жаль, что ты… В смысле. Во все те моменты мне бы хотелось, чтобы ты был там.       Чан делает глубокий вдох.       — И что я могу поделать, Ликс? Вся моя жизнь здесь: дом, учёба в универе, будущая работа. Я…       — Знаю, — перебивает Феликс. Его рука выскальзывает из-под ладони Чана, чтобы взять вино. Взгляд опущен в полупустой бокал. — Я просто так говорю. Глупое желание.       Чан кивает.       — Да, — говорит он едва слышно. — Глупое.       Губы Феликса сжимаются в тонкую линию. Глаза всё ещё устремлены вниз, наблюдая за кружащимся в бокале вином.       — Хотя иногда можно себе позволить что-нибудь глупое…       Он поднимает взгляд, в нём читается что-то острое.       Чан моргает, разрываясь между удивлением и болью, засевшей между рёбрами с самого начала вечера.       — Феликс…       — Знаю, — быстро говорит он, едва заметная улыбка появляется и тут же гаснет. — Знаю. Дело в расстоянии, во времени и во всей этой дурацкой логистике. Но это не меняет факта того, что я всё равно… В смысле, хотя бы раз, это… — он обрывает себя на полуслове и качает головой. — Забудь.       Он сказал: забудь.       Поэтому Чан пытается.       Ничего не получается, хотя он пытается изо всех сил, потому что именно это у него просит Феликс.       В любом случае, так будет лучше для обоих. Альтернатива только навредит. Потому что зачем начинать то, по чему они смогут только скучать.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Он сможет без этого прожить.       Он должен без этого прожить, потому что когда всё будет сказано и сделано, когда на пальцы наденут кольца, а все тосты произнесут, Феликс сядет на самолет.       Он улетит, оставив Чана позади, оставив там же, где он и был всегда, наблюдать за пустотой, образовавшейся в его отсутствие.       Только Чан знает, как это невыносимо.       Отрывать себя от обнажённого Феликса уже кажется чем-то противоестественным. Он воспринимает это как акт выживания. Прежде чем тепло его тела, запах, ощущение его на коже превратятся в нечто, от чего Чан не сможет оправиться.       Прежде чем Феликс превратится в наркотик.       Потому что синдром отмены его убьёт.       Он и так остался на ночь, запутавшись в чужих конечностях. Он смотрит на Феликса с благоговением, пальцами очерчивая изгиб позвоночника, касается губами бровей, прежде чем подняться, делает глубокий вдох и наполняет лёгкие его запахом. Вот алчность, которую он позволяет себе, не теряясь в ней окончательно.       И если существует такая вещь, как спасение, то оно начинается здесь.       Сквозь окно проникает сине-серый свет, проявляя разбросанные обломки ночи и облегчая поиски халата, полотенца — чего угодно, лишь бы прикрыться. Чан тихо крадётся к двери, чувствуя, как в жилах пульсирует трусость.       Он задерживает дыхание, словно это могло бы заглушить звук дверных петель. Разумеется, этого не происходит, но Феликс всё равно не просыпается. Он всегда спал крепко.       Мысль об этом наполняет грудь Чана обожанием.       На мгновение он даёт себе передышку, роскошь дополнительных десяти секунд, чтобы наблюдать и осознавать, что Феликс был его — хоть и на мимолетный миг. И, конечно же, Феликс ему это позволяет. То, как он когда-то притворялся спящим, никогда не было выгодно лишь ему одному, это всегда было спектаклем с обеих сторон. Просто порой ему притворяться удавалось чуть лучше.       Взгляд Чана скользит по мягкой линии его щеки, прижатой к подушке, по веснушкам, усеивающим это идеальное лицо, по длинным растрёпанным волосам, прилипшим к тонкой ниточке слюны в уголке рта — Чан целовал бы его до тех пор, пока не задохнулся. Боже, как же он прекрасен.       Грудная клетка сжимается, и от этого по-настоящему больно.       Вот что его пугает. Душевная боль. Чудовищная боль от осознания того, что любишь и не можешь быть рядом.       Поэтому Чан делает глубокий вдох и выходит из номера, пытаясь выполнить желание Феликса и забыть.       Хотя знает, что не сможет.       Но должен попытаться.