Парижский синдром

      Солнце светит ярко — даже слишком, превращая город в его идеальную, перенасыщенную красками открыточную версию. Чересчур много людей, цветов и запахов борются за внимание Феликса.       Ноги начинают протестовать, и в этом внутреннем бунте собственного тела главную роль берёт спина. Жара и влажность разливаются по коже в виде мелкой росы, к чему Феликс за дни пребывания в городе уже успел привыкнуть, чувствуя даже благодарность к слою пота, который время от времени охлаждается легким ветерком, проносящимся между торговыми рядами.       Объективно говоря, утро выдалось прекрасным.       Размахивая над головой жёлтым флажком, экскурсовод предупреждает о карманниках и ведёт группу по узким рыночным улочкам, мимо людей, толпящихся вдоль киосков.       Чан идёт всего в паре шагов впереди, в руках — какая-то абсолютно неприличная куча сувениров, купленных его тётей, он непринуждённо болтает с Чонином. Ему, должно быть, ужасно жарко. Чану это свойственно: он будто родился со встроенным обогревателем. Проблема в том, что на нём практически нет одежды: майка с изодранными боками, шорты и шлёпанцы. И ещё раз — солнце светит слишком ярко. Из-за чего, когда в складках ткани мелькают кожа и мышцы, у Феликса появляется излишне отчётливое воспоминание о том, что, как ему кажется, он видел прошлой ночью: реальность отпечатывается на сетчатке глаз, словно ожог от плохого монитора. Сзади на шее, ниже линии роста волос, выступают капельки пота и через мгновение лениво скатываются, повторяя линии, которые Феликс рисовал языком всего несколько часов назад. Хотелось бы обладать достаточной долей наивности и сказать, что ему начинает казаться, будто всё это было очередным, особенно эмоциональным эротическим сном, но сны не ощущаются так хорошо — так что, увы, без шансов. После них при дневном свете сердце не кажется открытой раной.       Просто они сегодня даже толком не разговаривали. Быстро поздоровались, вежливо поинтересовались, как спалось, — это абсолютно нелепо, учитывая, что оба отлично знали, как спалось другому полночи, — и разбежались.       Справедливости ради, у них и возможностей не то чтобы много — рядом постоянно кто-то есть. Оба застряли в предсвадебном расписании. И уж точно не они главные герои в этой любовной истории, которая всех здесь собрала.       Феликс вздыхает и заставляет себя отвести взгляд, стараясь сосредоточиться на чём угодно, кроме сотни раздражителей, находящихся одновременно в непосредственной близости.       И тут — чудо из чудес — рядом снова появляется Джисон, в каждой руке по половинке кокосовой скорлупы. Их выскоблили и превратили в чаши для мороженого.       — Понятия не имею, сколько я только что за них заплатил, — заявляет он. — Но думаю, справился неплохо, не став жертвой мошенничества.       — Да? — спрашивает Феликс, искоса глядя на него.       — Да, я заплатил ровно столько, сколько было указано на табличке. Местная цена. Без торга.       Феликс фыркает.       — Интересный приём.       — Эй, даже не смей надо мной смеяться. Местная цена — это честная цена, верно? Платишь столько, сколько и местные.       — Не думаю, что именно это…       — Бла-бла-бла, — перебивает Джисон, вручая ему одну из половинок. — Я принёс тебе мороженое. Просто скажи «спасибо».       — Спасибо, — говорит Феликс, явно забавляясь.       Джисон широко ухмыляется, его глаза сверкают.       — Ну, может, ещё Джисон, я люблю тебя, ты мой самый лучший друг.       — Ты мой самый лучший друг! — повторяет Феликс, театрально преувеличенно.       — Но ты не любишь меня? — Джисон смотрит на него щенячьими глазами, и Феликсу хочется приложить к лицу ладонь — настолько искренне это выглядит. — Если бы я был жуком…       — О, Господи, Минхо! — кричит он, призывая без-пяти-минут-мужа своего друга, чтобы тот забрал его драматичную задницу.       Минхо, стоящий в нескольких палатках от них и рассматривающий открытки, даже не оборачивается.       — Пока мы не связаны юридическими обязательствами, он твоя проблема, — откликается он.       Джисон в притворной обиде ахает.       Чан, стоящий впереди, на секунду оборачивается на смех Феликса. Из взгляды ненадолго встречаются, но этого достаточно, чтобы у Феликса перехватило дыхание, а по спине пробежал жар. Он зачерпывает ложкой мороженое и запихивает его в рот, заставляя себя отвлечься на кокосовый вкус.       Джисон рядом продолжает говорить, ничего не замечая, и машет ложкой в сторону очередной палатки.       — Ладно, не хочешь посмотреть прилавок с пластинками? Думаю прикупить себе что-нибудь из старых записей, пока мы тут.       — Конечно, — отвечает Феликс, выходя из основного ряда, в который они выстроились вслед за гидом. С превеликой радостью. — Хочу посмотреть, нет ли там мест, где продают одежду из переработанных материалов. Может, что-нибудь крутое найду. Я видел несколько таких в интернете.       — Звучит здорово! У тебя планируются какие-то показы… — Джисон не заканчивает вопрос, его брови хмурятся. — Подожди. Ты хромаешь?       Феликс вскидывает голову, глаза широко распахнуты. В нескольких рядах от них Чан притворяется, будто не слушает. Он резко оборачивается, во взгляде паники вдвое больше, чем у Феликса.       — Нет! В смысле. Может, совсем чуть-чуть? — запинается он, пытаясь отмахнуться. — Не знаю, но это… это нормально, — он пытается сосредоточиться на Джисоне, пока говорит, но взгляд раз или два возвращается к Чану. — Я в порядке! Обычное обострение. Я бегаю туда-сюда, занимаюсь… кучей всего. Такое случается.       Джисон начинает оглядываться в поисках места, где можно присесть. Чан практически отворачивается, делая вид, что рассматривает прилавок с ювелирными украшениями так, будто его жизнь зависит от этого.       — Хочешь отдохнуть? — спрашивает Джисон.       Феликс качает головой.       — Нет. Вообще-то, лучше, если я продолжу двигаться. Отдохну на следующей остановке, обещаю.       — Уверен? Мы можем…       — Да ладно, Джисон, — мягко перебивает его Феликс с обречённой улыбкой. — Не обращайся со мной так, будто я хрустальный, ладно?       Во взгляде, с которым на него смотрят, легкое чувство вины.       Феликс вздыхает, пытаясь облегчить её.       — Всё в порядке, клянусь. Максимум, небольшая боль.       Джисон еще секунду изучает его, затем кивает, хотя хмурое выражение не исчезает.       — Хорошо, если ты так говоришь, я тебе верю. Но если твоя спина откажет в день моей свадьбы, я подам в суд.       Феликс смеётся, радуясь, что всё перешло в шутку.       — Спасибо, чувак. Это утешает.       — Это вообще-то угроза.       — Ммм, ну ладно, — отвечает Феликс с легкой усмешкой. — И — просто чтобы прояснить — на кого именно ты подашь в суд? На меня, мою спину или на компанию Бангкок Сити Тур?       — На всех троих. Мои друзья — юристы.       — Ты про Чонина и Сынмина?       — Они бы свидетельствовали в мою пользу.       Феликс качает головой, выдыхая смешок.       — Да, они б, свидетельствовали, — бормочет он.       Когда Джисон отворачивается посмотреть на очередной прилавок, Феликс осмеливается бросить взгляд вперёд. Чан всё ещё смотрит перед собой, очевидно, слушая речь гида о местных ремёслах. Руки плотно скрещены на груди, словно он пытается удержаться от того, чтобы что-то сделать.       Феликс быстро отводит взгляд, пряча неуместную, полную нежности улыбку.       Они с Джисоном тратят целый час на то, чтобы обежать все запланированные места, и по пути постоянно появляется что-то интересное и неожиданное. Лишь бы хорошо провести время, а не размышлять, что же случилось на этот раз. Что пошло не так.       Стыд? Чувство вины? Ведь точно не отсутствие интереса, так? А, может, Чану было достаточно просто попробовать.       Мысль об этом кислит под языком, как горький апельсин. Приходится сглотнуть, чтобы смягчить вкус, хотя остатки его никуда не исчезают.       К тому времени, как они воссоединяются с гидом, она уже ведёт группу сквозь оживлённую суету рынка в расположенный неподалёку парк, затенённый необычным розовым навесом. Розовые пуи, объясняет гид, также известные как розовые трубчатые деревья.       В это время года земля покрывается розовыми лепестками, словно после новогодней вечеринки.       Она рассказывает, что парк был заложен в честь дня рождения короля, говорит о его древности и о следах пребывания на его территории самых разных представителей королевской семьи.       Тем временем, тётушки делают остановку на туалет — ну, или для того, чтобы собраться вокруг Чонина и потискать его за щёки с ямочками. Хёнджин запасся тайским чаем, винтажными книгами и какими-то принадлежностями для рисования. А Минхо — что и следовало ожидать —тянется к Джисону. Несмотря на его недавние шутки о том, чтобы Феликс с ним сам разбирался, похоже, часовой перерыв оказался для него более чем достаточным.       Феликс передает лучшего друга из рук в руки, с нежностью наблюдая за воссоединением. От их переругивания веет чем-то домашним, но не скучным: оба достают свои покупки, чтобы продемонстрировать, что каждый из них нашёл. И в этом Феликс видит того же самого мальчишку, который, указывая на жуков, озвучивал научное название каждого из них, с удивлением человека, нашедшего золотую жилу. Только теперь он тараторит о пыльной пластинке, которую купил за смешные деньги, а жертвой — если это слово вообще подходит для описания Минхо — оказывается мужчина, для которого нет ничего сексуальнее этой занудной болтовни.       В любой другой день Феликс бы оскорбился тем, что его вынуждают быть свидетелем происходящего, но в конце концов, эти двое женятся. Поэтому выдыхает и находит скамейку под деревом, чтобы присесть.       Он опускается, ожидая резкой боли в пояснице. Да, как и ожидалось, болит сильнее, чем когда он стоит. Феликс морщит нос и прижимает ладонь к бедру, словно пытаясь размять боль.       — Вот.       Голос застигает его врасплох. Феликс моргает и видит Чана, стоящего в тени, окутанной розоватым светом. Он не понимает букв, написанных на пластиковой упаковке, которую тот принёс, но Феликс страдает от боли в спине достаточно долго, чтобы понять, что это.       — Ты купил мне согревающий..? Конечно, ты купил мне согревающий пластырь, — говорит он на выдохе, отвечая на собственный вопрос, который так и остался незаконченным. — Ты ничего не можешь с этим сделать.       — Повернёшься?       Феликс закатывает глаза, но поворачивается, не пытаясь спорить.       Чан позади него опускается на колени, гравий мягко хрустит под подошвами. Звук разрываемой упаковки в ленивой тишине парка кажется слишком громким.       Он наслаждается паузой, тем самым моментом, когда Чан останавливается, желая помочь, но не зная, что делать дальше. С легким вздохом — смирением — Феликс поднимает футболку, обнажая участок кожи над поясом шорт.       — Ты знаешь, куда его клеить? — спрашивает он, одновременно поддразнивая и боясь ответа.       Звук, вырывающийся из горла Чана, должен звучать как смешок, но он оказывается самым нелепым звуком, который тот когда-либо издавал.       — Дурачок, — шепчет под нос Феликс.       Он не дает Чану никаких указаний, не показывает рукой, куда нужно клеить. Возможно, это жестоко, но хочется дать ему возможность выяснить это самостоятельно. Феликс знает, что в итоге у него получится.       И получается.       Чужие пальцы скользят вверх по спине, едва касаясь, словно нажми сильнее — и обоим будет больно. Подушечки больших следуют вдоль линии позвоночника, пока не останавливаются примерно на расстоянии ладони от центра.       — Почти попал, — признаётся Феликс, продолжая бормотать под нос. — Чуть выше — и окажешься на месте.       Чан мычит, прижимая пластырь к спине. А затем разглаживает его ладонью, кончики пальцев проходятся по краям, пока тот не приклеивается полностью. Тепло проникает в мышцы почти сразу.       Мгновение никто из них не произносит ни слова. Воздух кажется наполненным, густым от всего, о чём оба молчат.       — Спасибо, — шепчет Феликс.       — Не за что. Я читал… однажды. В интернете. Там говорилось, что они помогают.       — Ага.       — Хорошо.       — Ты ведь знаешь, что не обязан этого делать?       — Я… — начинает Чан, его рука повисает в воздухе, пока он силой не опускает её. — Аптека была по пути, так что…       — Конечно, — вздыхает Феликс. — Конечно.       Чан слабо улыбается, его взгляд устремлён куда-то на гравий, а не на Феликса. Он напрягает пальцы, сжимая их в кулаки где-то на уровне бедёр.       Феликс топчется на месте, оглядываясь через плечо.       — Кстати, это не твоя вина. На случай, если успел уже себя накрутить.       Пойманный с поличным, Чан морщится.       — Нет?       Феликс смеётся.       — Нет, — говорит он, и в голосе сквозит нежность. — Сказал же, иногда это случается.       — Это не значит, что мне нравится за этим спокойно наблюдать.       Губы Феликс сжимаются в тонкую линию, взгляд опускается к рукам, вцепившимся в спинку скамьи.       — Сутки назад ты даже не знал, что у меня травма.       — Но теперь знаю. Этого достаточно.       Феликс неопределённо мычит.       — Знаю, что не могу это исправить, — добавляет Чан. — Но если могу сделать хоть что-то… Если могу помочь…       На мгновение Феликс просто смотрит перед собой. Горло сжимается от слов, которые он не решается произнести.       — Знаю. Это в твоем стиле, — выбирает он сказать в конце концов. — Ты всегда обо мне заботишься.       Чан садится на скамейку рядом, оставляя между ними болезненно безопасное расстояние. Они смотрят в разные стороны.       — Это плохо? — спрашивает он. Он тянется за пачкой «Cutter’s Choice» , пальцы скользят по бумаге, но резкий голос его матери раздается через весь парк как предупреждение. Он смеётся и закрывает пачку.       — Нет, это не плохо, я… — Феликс останавливается. Фыркает. — Мне это нравится, — признаёт он, голос становится тише — возможно, тише даже шелеста бумаги. — Мне нравится, когда ты делаешь что-то для меня. Просто…       Прошлой ночью всё, что они так тщательно возводили годами, превратилось в огромную кучу пороха, взорвавшуюся от искры. Всё, что Феликс знал, разлетелось на куски. И теперь он, обгоревший на солнце, уставший, притворяется, что остался после этого взрыва целым и невредимым, потому что он друг жениха, а не жених. Он знал, что утро его уничтожит, и всё равно решился пройти по тонкому льду и позволил этому случиться, отыскивая то, что давно уже назрело. И сжигая любую возможность правдоподобного отрицания, которой они оба прикрывались, вцепившись в физическое доказательство.       О чем он точно не думал, так это что Чан предпочтёт и дальше притворяться.       — Благодаря тебе моя спина чувствует себя лучше, — говорит Феликс, предлагая перемирие.       — Твоя спина, — повторяет Чан, и в его голосе слышится какая-то пустота. — Только твоя спина.       Это заставляет Феликса наконец вновь посмотреть на него, теперь его глаза темнее, в них мелькает легкая обида, которую он тут же пытается спрятать.       — Ну, — начинает он, — у тебя, оказывается, есть талант к исчезновению, о котором я не знал.       Чан сглатывает.       — Подумал, так будет проще.       — Для кого?       Чан не сразу отвечает. Тишина между ними растягивается, затем становится мучительной и странно уязвимой.       — Прошлой ночью, — тихо начинает он и останавливается, собираясь с храбростью — словно разговаривать с Феликсом сложнее крестового похода. — Было хорошо.       — Да, было, — соглашается Феликс. Хорошо — это явно преуменьшение, но он снисходительно продолжает. — Я не понял только ту часть, где ты меня бросил, словно дешевую шлюху.       Глаза Чана округляются.       — Ли Феликс, — говорит он скорее в возмущении, нежели с осуждением. — Ты… Не смей так со мной разговаривать.       Феликс вновь наклоняется, плечи поднимаются и опускаются.       — Ты идиот, — говорит он, но в этих словах нет злости. Лишь усталая привязанность.       Чан знает, что Феликс прав. Он конченый кретин и всегда им был. Будь это не так, он бы не влюбился так сильно в того, кого получить не может.       В нескольких метрах впереди чей-то голос зовёт всех собраться.       Феликс поднимается первым, вытирая ладони о шорты.       — Пошли, — говорит он, слегка касаясь тыльной стороной пальцев колена Чана.       Группу они догоняют в тишине.       Минхо фотографирует, как Джисон якобы пытается съесть цветок, Сынмин тихо смеётся, наблюдая, как Чонин пытается вырваться из круга тётушек, а Чанбин — всерьез или пытаясь рассмешить — подначивает Хёнджина.       Мир вокруг них продолжает вращаться, не обращая внимания на их желание взять небольшую паузу.       Чан указывает на палатку с едой впереди.       — Выглядит неплохо.       Феликс согласно мычит.       — Ага.       Они, даже не сговариваясь, покупают осьминожьи щупальца на шпажках. Не спрашивая, делятся тонкой салфеткой. Стоят бок о бок в тени цветущего дерева, жуют и молча наслаждаются видом.       По иронии судьбы, то, что произошло ночью, заставляет их снова почувствовать себя подростками — они неловко стоят рядом, словно ждут, пока мамы сфотографируют их в выпускных нарядах. Точно такое же фото осталось у Феликса пришпиленным к доске в его комнате в Гимпо.       Это больно. Гораздо больнее, чем воспаление межпозвоночного диска.       Единственное, чего хочется Феликсу, это вернуться в отель и лечь с Чаном в кровать. Даже не для того, чтобы заняться сексом, а просто чтобы побыть с ним рядом, как это случалось, когда они были юными и ничего не понимали. Вздремнуть. Притвориться спящим чуть дольше, чтобы Чан стал целовать его закрытые веки. Попытаться понять, какие звезды выстроились в ряд прошлой ночью, когда всё вышло из-под контроля. А какие сбились с пути, когда Чан решил, что одного раза достаточно.       Но увы, им предстоит сплавляться по реке на лодке, в сопровождении целой свиты друзей и родственников. А позже, ночью, будет мальчишник, точнее некое его подобие: они разделятся на группы и устроят вечеринку в коктейльном баре. Это был самый смелый компромисс, на который Хёнджину удалось уговорить Джисона.       Будь у Феликса чуть меньше совести, он бы захмелел и спросил Чана об этом, но устраивать сцену за пару дней до свадьбы лучшего друга — ах, да, извини, секундочку, признаюсь по-быстрому: я переспал с твоим братом — звучит уже само по себе как преступление.       Их плечи соприкасаются, когда они идут бок о бок. Поэтому им трудно не смотреть друг на друга. И когда это случается, Феликс замечает в глазах Чана смущённый блеск.       Чан знает, что он есть, но спрятать его не может.       Господи, он опорочил своего младшего брата, а потом еще и огорчил его. Чан не мог бы чувствовать себя ещё хуже, даже если бы попытался. Но он продолжает идти, заставляя себя дышать сквозь боль. Ему нужно преодолеть и выдержать тоску, ради них обоих. Избегание, решил он, —это форма милосердия, прежде чем они вновь слишком сильно привяжутся друг к другу.       Потому что каждое воссоединение хуже предыдущего.       Если тоска и дальше будет становиться сильнее, её хватит, чтобы убить.       Её и так более чем хватает, чтобы ранить.       Если Чан сейчас не станет держать оборону, возвращаться будет не к чему.       Но эти глаза — яркие, умоляющие — вынуждают его хотеть уступить.       Звук, будто кто-то прочистил горло, вырывает обоих из этого молчаливого разговора.       Перед ними стоит Минхо, его взгляд переходит с одного на другого слишком медленно.       — Эээээй, вы двое, — говорит он, вытягивая гласные. Он отлично понимает, что влез во что-то, но всё равно остаётся.       Феликс инстинктивно выпрямляется. Чан прочищает горло.       Улыбка Минхо непринуждённая, но взгляд задерживается так долго, что они оба вздрагивают. Чан почти видит нахмуренную морщинку между его бровями, когда тот смотрит на небольшое расстояние между ним и Феликсом.       — Привет, Минхо, — говорит Чан, голос звучит грубее, чем планировалось. — В чём дело?       — Рад, что нашёл вас вместе, — как ни в чем не бывало продолжает тот. — Как раз те, кого я искал.       Настороженный, Феликс наклоняет голову.       — Ты нас искал?       — Зачем? — добавляет Чан.       — Вы же завтра дежурите на подхвате после обеда, верно? — спрашивает Минхо так, будто это само собой разумеется.       Чан моргает.       — Правда?       — Ага, — тот кивает, доставая телефон, словно что-то перепроверяя. — Торт. Мне нужно, чтобы кто-то забрал его из пекарни и безопасно доставил на площадку мероприятия. Машина есть только у тебя, так что…       Следует пауза, достаточно длинная, чтобы Чан пожалел, что не потерял водительские права.       — А я? — тихо спрашивает Феликс. — У Чана машина. А я еду, потому что..?       — Я не позволю, чтобы мой свадебный торт катался по заднему сидению, — невозмутимо отвечает Минхо. — А у тебя руки из нужного места растут, так что поезжай с ним и убедись, что ничего не опрокинется и не размажется. На торте кремовые цветы. Ах, да, Джисон же отправлял тебе фото и переписку с кондитером с нашим запросом. Прежде чем уедете из кондитерской, проверь, что всё выглядит как надо.       — Я… А торт большой? — запинается Феликс. — Потому что, может, если он тяжелый, лучше Хёнджину…       Взгляд Минхо мечется от Феликса к Чану. А взгляд последнего тут же падает на ковер из розовых лепестков под ногами, словно тот может поглотить его целиком. Чувство вины выдаёт его с головой.       У Минхо вырывается смешок.       — Если Хван Хёнджин завтра не проснётся с чудовищным похмельем, я и за него выйду замуж.       — Справедливо, — бормочет Феликс.       — Он небольшой, и тебе я больше доверяю, — говорит Минхо, мягко обнимая Феликса за плечи. — На площадке есть специальный холодильник. Отвезите его туда, и они обо всём позаботятся. Я с ними договорился заранее, так что там будут в курсе.       — Ладно, — отвечает смущённо Феликс.       Чан отваживается взглянуть на него. Чужие пальцы теребят край футболки, плечи напряжены. Отчаянное желание избавить его от этого неудобства превращается в физическую боль.       — Сынмин… — начинает он, слепо хватаясь за любой предлог.       Феликс смотрит на него, приподняв брови, его глаза блестят, и он… Чёрт.       — Но в смысле… Конечно, — быстро добавляет Чан, пытаясь залатать дыры, которые сам и проделывает. — Мы справимся…       — Я в вас верю, парни! — перебивает его Минхо, улыбаясь широко и радостно, будто в мире нет ничего невиннее его намерений. — У вас всё получится.       Он хлопает Чана по плечу, поворачивается к Феликсу с той же обезоруживающей улыбкой и добавляет:       — Я пришлю тебе местоположение, — говорит Минхо. А затем, более солидным тоном, которым не говорят о тортиках, заканчивает, — Потом меня поблагодарите.       А после исчезает, словно дурацкий персонаж сёдзё-манги, оставляя за собой парящие розовые лепестки и Чана и Феликса, окружённых тишиной.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Трафик в Бангкоке медленный, и это самое мягкое определение, которое ему можно найти.       Светофор над ними светит в лобовое, затапливая салон автомобиля красным. Обратный отсчёт рядом перезапускался как минимум раз десять. Чан смотрит на него, усвоив новый урок: доверять светофору нельзя, остается только ждать и надеяться, что цвет рано или поздно поменяется.       Мотоциклы проскальзывают сквозь пустые пространства, а они застряли здесь, в машине, бок о бок, и им никуда не вырваться из этой тишины.       Чан барабанит пальцами по рулю, багровый свет падает на кожу. Тот распространяется достаточно далеко, чтобы коснуться и Феликса, окрашивая и его руку.       Странно видеть его таким. Словно стилист — всего лишь формальность, дополняющая статус, и он и без того выглядит великолепно. Белая майка, потёртые джинсы, волосы собраны в пучок, а Феликс всё равно каким-то образом остаётся самым притягательным, что есть в машине. Даже сейчас, когда его колено не перестает беспокойно подпрыгивать у бардачка.       Словно почувствовав жар чужого взгляда на своей щеке, он наклоняет голову. Их взгляды встречаются. Или сталкиваются — в этот момент Чан не может перестать проводить параллели с автомобильными авариями. Например, то, как он сразу же отводит взгляд от Феликса, напоминает наезд и бегство с места происшествия.       Руки крепче сжимают руль и рычаг переключения передач.       Феликс оглядывает его и тихо вздыхает.       — Мы почти на месте, — бормочет Чан в импульсивной попытке приободрить.       Однако Феликс прекрасно видит расчётное время прибытия на экране навигатора, встроенном в консоль между ними.       — Угу.       Наконец — к счастью — загорается светофор, освобождая обоих от мучений вынужденной близости. Чан пролетает перекрёсток в попытке подражать безрассудной манере местных водителей.       Феликс фыркает, это звучит почти сардонически.       — Водишь как моя мама, — говорит он так тихо, что Чан сомневается, должен ли он был вообще это услышать.       — Не хочу, чтобы тебя размазало по моему лобовому, — бормочет Чан в ответ.       На этот раз смех Феликса настоящий, хоть и короткий. Он заполняет небольшое расстояние между ними, прежде чем вновь затихнуть на фоне шума двигателя, кондиционера, какофонии гудков снаружи и гула радио, застрявшем на волне, которую Чан не удосужился переключить, с тех пор как впервые сел за руль этой машины, толком даже не зная, какие варианты имеются. Есть музыка — и ладно.       — Этот город, чёрт возьми, сумасшедший, — говорит в конце концов Феликс. Он пытается.       Чан тоже пытается.       — Ага, — отвечает он.       — Тебе тут нравится?       — Очень жарко. И очень шумно, — Чан уворачивается от какого-то дикого тук-тука, который проезжает слишком близко, в нём семья из четырёх человек в одинаковых панамках с лягушками. Младший — чуть ли не младенец — вцепился в рукав отца, словно это вопрос жизни и смерти. — Но в нём есть очарование.       — Наделал уже фотографий своей фэнси-камерой?       Чан слабо улыбается, взгляд по-прежнему прикован к размытому ряду машин. Конечно, Феликс помнит. Его глупые маленькие увлечения, его странности, шутки, понятные только им двоим.       — Разве я мог упустить такой шанс? Не каждый день путешествую. В смысле…       Феликс тихонько смеётся.       — Я понял, о чём ты. Можешь не извиняться.       Это заставляет Чана замолчать — так, как ничто другое бы не смогло.       И вот в машине вновь воцаряется тишина — как раз вовремя, чтобы они могли услышать следующую зазвучавшую песню, очередной хит из Топ-50. Из динамиков раздается хрипловатый, приглушенный голос. Из всех возможных вариантов это «Birds of a Feather» Билли Айлиш. Текст песни заполняет каждый уголок машины, какой бы умеренной ни была громкость.       Дыхание Чана замирает в груди.       Феликс моргает от неожиданности и бросает взгляд в сторону.       Чан тут же начинает суетиться, тянется к кнопкам.       — Эт-эта песня в последнее время повсюду, — запинается он, пытаясь таким образом убедительно оправдать свою реакцию. — Такая заезженная…       Палец нажимает на кнопку — любую кнопку, случайную, первую попавшуюся, — и радио с трудом переключается с «Куда ты, туда и я» на шоу, содержание которого они не понимают, с закадровым смехом, заполняющим эту неловкую паузу.       Феликс смотрит в окно.       Чан подумывает о том, чтобы свернуть навстречу автобусу и положить конец своим страданиям, но, с другой стороны, Феликс тоже в машине и не должен расплачиваться за его мерзкие ошибки, совершённые из жадности.       Феликс открывает рот. Словно собирается что-то сказать, и этого достаточно, чтобы Чан замер на месте и едва ли послушно не завилял хвостом, как собака, ожидающая, пока хозяин скажет, куда идти.       Однако роботизированным «Через сто метров поверните налево» вмешивается навигатор.       Феликс откашливается и снова смотрит в окно.       — Видишь? Мы почти на месте, — выдавливает Чан излишне бодрым голосом. — Как и было обещано.       Они легко находят парковочное место. Феликс гадает: это все машины на дорогах в час пик или же кто-то на небесах проявляет к ним милосердие.       Пекарня довольно скромная. Окон нет, кондиционер работает на всю мощь, так что на холодильниках можно сэкономить. Пахнет хлебом, шоколадом и чем-то ещё вкусным, отчего рот Феликса наполняется слюной, а желудок Чана урчит.       Взгляд Феликса заставляет последнего прижать ладонь у желудку и покраснеть.       Феликс фыркает.       Интерьер выдержан в кремово-белых тонах с пастельно-розовой лепниной на арках, которая выглядит почти старомодно, чересчур по-американски, чтобы воспринимать это серьёзно где-то за пределами Тик-Тока мамочек со Среднего Запада. Над стойкой с потолка свисают искусственные розы, пыль на их лепестках блестит под светодиодами. Внесезонная омела для парочек, которых угораздит под ней оказаться.       Витрина заполнена кусочками тортов, идеально ровные срезы сияют под ярким белым светом. Он почти ослепляет, когда Феликс наклоняется через стойку, и от этой яркости спасают Чан и его внушительная фигура, проскользнувшие между ним и витриной, чтобы нажать на звонок.       — Ох, здравствуйте-здравствуйте! Одну секунду! — радостный голос доносится из подсобки по-английски с легким акцентом, звуча несколько в нос.       Чан терпеливо скрещивает руки на стойке, опершись локтями. Они соприкасаются плечами, и Феликс чувствует, как по телу от этого пробегает искра, словно он касается не кожи, а оголенного провода. Ощущение достигает пальцев ног. Из-за него хочется положить ладонь на чужую руку и поиграть с ней в попытке понять, появится ли от него приятное щекочущее чувство.       Но он знает, что вызовет, а поэтому остается неподвижным.       — Простите, простите, добрый вечер, — из подсобных помещений появляется женщина, на ней розовый фартук с логотипом пекарни и улыбка от уха до уха. — Чем могу вам помочь?       Чан смотрит на Феликса, вероятно, ожидая, что тот будет говорить по-английски, ведь едва ли найдётся другая обязанность, которую он мог бы спихнуть на Феликса просто потому что.       — Мы пришли забрать торт, — говорит тот. — Заказ был сделан на имя Джисона Бан.       — А, свадебный торт, да? — щебечет она, быстро вбивая что-то на своём айпаде. — Даже депозит уже внесли. Нужно оплатить остаток и можно забирать.       — Я заплачу, — шепчет Чан опасно близко к уху Феликса. Тот не может сдержать мурашек.               — Мама прислала на него деньги. Они разделили счёт с родителями Минхо.       — Как мило.       Пекарь в ожидании смотрит на них с нескрываемым любопытством.       — Мы ведь можем оплатить картой? — спрашивает Феликс.       — Да, да, можете, — кивает он, отступая в сторону, чтобы взять терминал.       Феликс бросает взгляд на Чана, который уже достаёт из кармана бумажник. Он достаёт карту, ожидая терминал.       — Та-а-а-к, — нараспев говорит женщина, широко улыбаясь и протягивая считыватель. Феликс понимает ее, восхищение в чужих глазах ничем не отличается от того, что он часто наблюдал в своих собственных, когда Чан, занимаясь такими обыденными вещами, как оплата счёта, выглядит намного привлекательнее, чем стоило бы ожидать.       — Минутку, принесу торт, — говорит она, отрывая копию чека и протягивая ее Феликсу. — Он в холодильнике, схожу за ним.       — Спасибо, — отвечает тот с вежливой улыбкой.       Женщина кивает, сияя от счастья, прежде чем снова исчезнуть за распашной дверью, и магазин опять погружается в тишину, наполненную ароматом сахара.       Чан вновь прислоняется к прилавку, постукивая по мрамору пальцами. Феликс искоса смотрит на него. Широкие плечи, тёплая кожа, волосы на висках всё ещё влажные от жары, вьющиеся от духоты и пота.       На мгновение он рассматривает их обоих, стоящих чересчур близко друг к другу, в отражении витрины, не в состоянии понять, влюблены они или рассержены. Тело Чано наклонено к его собственному, будто не в силах сопротивляться силе гравитации.       От этой мысли — одновременно нежной и жестокой — грудь Феликса сжимается.       Он задается вопросом, видит ли это Чан.       Действительно ли он настолько слеп.       Или просто притворяется.       Женщина возвращается, неся белую коробку, перевязанную атласной лентой, с золотым логотипом пекарни на крышке. Она ставит её на прилавок с тихим, гордым вздохом.       — Вот наш малыш, — говорит она, отряхивая руки о фартук, прежде чем достать планшет и ручку. — Подпишите, пожалуйста, здесь. Тут написано, что вы оплатили и забрали заказ. Проверите всё?       — Спасибо, — вновь говорит Феликс, но именно Чан тянется к документам, таща их к себе по прилавку, чтобы прочитать условия. По-английскиили нет, он всегда всё перепроверяет, есть у него такой пунктик.       — Проверишь? — спрашивает он, указывая подбородком на коробку, не отрывая глаз от слов перед собой и проводя пальцами по краю планшета.       Феликс на цыпочках приподнимается, чтобы заглянуть в коробку. Увиденное мгновенно вызывает у него улыбку. Торт — явно идея Минхо, если он когда-либо мог себе представить подобное. Простой, небольшой, покрытый белой глазурью — традиционный свадебный торт, но украшенный розовыми цветами, расположенными над свисающими мятно-зелёными лозами по бокам. Сверху крошечный кролик Калико Критер в смокинге держит за руку белку в подтяжках и галстуке-бабочке.       — Он великолепен, — шепчет Феликс.       — Торт очень красивый, — поддерживает пекарь с тёплой улыбкой. — Рада, что вам нравится. Это важный день, надеюсь, вы им насладитесь. И мои поздравления!       Феликс замирает.       Подпись Чана вылетает почти за границы бумаги, а ручка едва не выпрыгивает из пальцев.       — Ой, нет, мы не… — начинает Феликс, смеясь и размахивая руками.       — Не те, кто женится, — заканчивает Чан с неловкой улыбкой, в которой чересчур много зубов.       Он очарователен. Весь красный.       — О! — восклицает пекарь, хлопая в ладоши. Её улыбка ни на секунду не колеблется. — Тогда удачи на будущее. Когда соберётесь жениться, не забудьте про меня, ладно?       — Мы… э-э…       — Конечно. Спасибо, — бормочет Феликс, чувствуя, как полыхают щеки.       Чан смотрит на него широко раскрытыми глазами, а Феликс лишь качает головой, молча прося на этот раз отпустить ситуацию.       — Помоги мне отнести эту большую малышку в машину, — тихо говорит он.       Чан вздыхает, но подчиняется.       Они вдвоём выносят коробку, будто найдя в этом предлог, чтобы оставаться ближе друг к другу. Будто им нужно продать эту фантазию, чтобы осчастливить незнакомку, хотя на самом деле они лишь наслаждаются моментом, пока их пальцы внизу почти сплетаются, поддерживая торт.       Жара снаружи поглощает целиком, как только дверь за их спинами закрывается, а над головами раздается звон колокольчика.       — Это было… хм… нечто, — выдыхает Чан.       — Нельзя её винить.       — Знаю…              К тому моменту, как они добираются до машины, оба почти смеются, застигнутые где-то между весельем и чем-то, что жалит, словно воткнутые в тело иголки.       Чан открывает машину с характерным звуковым сигналом, обходит её, чтобы сначала открыть пассажирскую дверь, и позволяет Феликсу самому разобраться с вопросами, стоящими за этим жестом. Возможно, это просто практичность в чистом виде, ведь Феликс всё ещё пытается устоять с коробкой, прислонённой к груди. А может, Чан просто делает то, что делал всегда. Ведёт себя как джентльмен. Или как старший брат — хотя братские отношения для них давно должны были закончиться, в одну из тех ночей, которую никто из них не помнит и не может точно вспомнить, чтобы дать возможность начаться чему-то другому.       Феликс вздыхает, садясь на место.       Чан забирается на водительское сидение, пристёгивается. Ладонь нежно касается руки Феликса.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       Феликс кивает. Он не в порядке.       Первым делом Чан опускает окна — от кондиционера его уже буквально тошнит — и осторожно выруливает в оживлённый поток машин.       Он не знает, как расшифровать липкие нити молчания, окутывающие их. Да и хочет ли он это знать.       Чан убеждает себя, что смотреть по сторонам опасно, потому что полосы движения представляют собой красочный хаос из мотоциклов, такси и всего прочего. Но в действительности дело в том, что светлые волосы Феликса развеваются на ветру, обрамляя лицо, ловя блики света и превращаясь в золотые нити, и выглядит он абсолютно волшебно. Солнцезащитные очки сползают по переносице, обнажая лишь веснушчатый кончик и острый изгиб верхней губы, они сияют в отблеске золотого часа. Но Чан не может его винить. Феликс не испытывает его, он не может быть таким злонамеренным. Просто он таким родился. Красивым. И это не грех. Грех — это жадность. Желание большего. Ставить Феликса выше всех разумных приоритетов, находящихся в пределах его досягаемости.       Чан ведь смотрит, да?       Должно быть, это так, потому что, ещё до того как загорается красный, он смотрит на него, а не на дорогу.       Феликс ловит его.       Он поднимает очки на волосы — светлые пряди торчат в разные стороны — и смотрит на Чана. Эти глаза. Взгляд, который так и кричит Я — агнец на жертвенном алтаре, брось нож.       Наконец Феликс нарушает тишину.       — Скажи мне, что я упускаю, — слабо говорит он. — Скажи, и, если смогу, я это исправлю.       Брови Чана нахмурены.       — Что?       — Ты смотришь на меня так, словно я сломал что-то, — бормочет он. — А я не знаю, что.       Ошеломлённый, Чан качает головой. Слова ударяют в грудь, словно мешок кирпичей.       — Пожалуйста, — умоляет Феликс. — Я скучаю по тебе.       Машина позади них резко и грубо сигналит. Чан выругивается под нос, жмёт педаль газа и проезжает на зелёный на мгновение позже, чем нужно. Кто-то обгоняет их, что-то крича вслед — несмотря на языковой барьер, это явно оскорбление.       Он вновь поднимает окна, закрывая их обоих в машине наедине со всем, что осталось невысказанным. Крепко стискивает руль — так крепко, что белеют костяшки.       — Ты думаешь, что сделал что-то не так, — повторяет Чан, теперь уже в интимной обстановке машины; его челюсть сжата, словно он пытается справиться с собственным голосом.       — Видимо, да.       — Ты? — Чан фыркает, но звучит это сухо и совсем не весело.       Феликс моргает, глядя на него. Моргает, чтобы смахнуть влагу, собравшуюся на ресницах.       — Ты ничего не сделал, — шепчет Чан. Затем продолжает громче, словно вырывая эти слова из собственной груди. — Просто… Господи, ты не понимаешь. Говоришь, что скучаешь, но ты не понимаешь.       Он качает головой, закусив губу изнутри. Затем, несмотря на трафик, поворачивается и смотрит на Феликса свирепо. Смотрит ему в глаза.       — С тех пор как ты уехал, дом окончательно изменился, — говорит он. В его словах столько какой-то потусторонней твердости, что она ударяет Феликса по лицу. — И, честно говоря, это какое-то безумие, потому что я вижу тебя везде. Твоё лицо повсюду. Но не ты.       — Чан, — задыхаясь, говорит Феликс.       — Иногда, видя на стенах твои портреты, мне кажется, что я даже не знаю тебя, — продолжает он. Будто Чан открыл кран, ручка сломалась, и теперь он не может остановиться. — Я не могу себе позволить даже половину тех вещей, которых ты касаешься, — и я не знаю. Теперь ты нечто гораздо большее. И ты так далеко, — по последних трёх словах его голос ломается.       Сердце Феликса проваливается сквозь грудную клетку и ухает прямо к ногам.       Теперь Чан смотрит на дорогу, дыхание неровное. Словно признание стоило ему всего запаса кислорода в легких. Он чувствует, как в шее бьется пульс.       Феликс сглатывает. Горло пылает.       — Что? — шепчет он, и это на самом деле не вопрос. Это неверие. Затем он издает короткий, недоверчивый смешок. — Ты хочешь быть со мной, — говорит он, и, словно услышав это вслух, может наконец осмыслить этот факт. — Ты хочешь быть со мной, — повторяет он. Челюсть Чана напрягается, но он не отрицает этого. Молчание говорит само за себя.       Конечно, хочет.       Масштаб этого желания настолько велик, что кажется бесконечным. Он даже не помнит, каково это — жить и не чувствовать застрявшего в тканях собственного тела его шипа. Он пытался. По крайней мере, раньше. Ходил на свидания, целовал других, позволял им затащить себя в постель. Какие-то из них ему нравились. Каких-то он даже любил.       Но это никогда не затягивалось надолго.       Никогда не переходило восьмимесячный рубеж, пока что-то внутри него вдруг не сжималось в груди в какой-нибудь случайный день, стоило ему остановиться у знакомого парка. Или когда его пара заказывала голубое мороженое. Когда он начинал тосковать по дому. А потом его спрашивали, что случилось, и Чан вынужден был уходить, потому что перспектива честно признаться, сказав «Извини, ты тоже не он», — заставляла его чувствовать себя абсолютно сумасшедшим.       — Тогда почему ты ушёл? — спрашивает Фелис, голос тихий, но резкий — таким можно порезаться. — Если так скучал по мне? Я не больше, чем ты сам. Ты мог остаться со мной на всю ночь, я…       — На всю ночь, — повторяет Чан, в мягком голосе звучит усталость. — И ты думаешь, этого достаточно?       Феликс моргает, лишённый любых слов. Раздавленный.       Он всегда думал, что однажды наступит этот день и он узнает наверняка, что Чан любит его. По-настоящему, безо всяких вопросов или сомнений. Этот день должен был стать волшебным. Прекрасным. Жизнь в розовом цвете. Но, очевидно, нет. Очевидно, от этого тоже может быть больно.       Он откидывается на спинку сидения.       К горлу подступает тошнота. Как много в этом его вины? Он может сказать, что Чан такой-то — застенчивый, Чан сякой-то — чрезмерно заботливый или идиотски благородный, но в конечном счёте, Чан всего лишь остался там, где Феликс его и оставил. В вечном ожидании.       Под влиянием момента Феликс задумывается о том, чтобы всё бросить. Просто выйти из всего этого, оставить карьеру, камеры, ту версию себя, которая существует лишь на обложках журналов — тех самых, что Чан преданно скупает и складывает в ящик.       Но следом неуклюже тянется голос разума, и эта внезапная храбрость рассыпается на кусочки. Феликс любит свою работу и всё, чего достиг в ней. Характер, который построил. Уверенность. Шанс работать с невероятными художниками, быть частью их творческого процесса. Даже возможность вносить свой вклад в медленное изменение стандартов — в сторону чего-то более инклюзивного, более человечного. Феликс любит это. Он не может просто взять и выбросить всё в окно. Но это жестоко. Сводить ситуацию к вопросу, где из двух вариантов лишь один правильный, —это жестоко. И печально.       Он выдыхает, наблюдая, как за окном проносится город. Свет приближающегося заката пробивается из-за реки, и шум мира за окном, который не останавливается ни на секунду, приглушается воцарившейся в машине тишиной.       Чан ни слова не произносит, чтобы нарушить её, Феликс тоже.       Он не знает, с чего начать.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Феликс всегда видит в Чане успокоение. Тихое, безопасное место, куда можно прийти и отдохнуть, где мир ненадолго замедляется, а тревоги наконец утихают.       Чан видит в Феликсе — или в самом присутствии рядом с ним — начало боли.       Не просто так он всегда ходил вокруг него на цыпочках. Теперь Феликс понимает. Чан наступал всем весом на раны, пока шел, и каждый шаг, должно быть, причинял ему адскую боль.       И от этого всё становится ещё более значимым. Потому что, конечно же, он по-прежнему рядом.       С неотвратимостью мазохиста.       Но фактически на этот раз он заходит в номер из-за своего брата. Потому что сегодня тот выходит замуж, уже через несколько часов.       Джисон, благослови его Господь, существует на тонкой грани между истерикой и эйфорией, о чём свидетельствует явный переизбыток энергии, заключённой в теле ростом метр семьдесят. Определённо, для таких размеров многовато. С самого утра он практически прыгает от стены к стене, напевает и дергает ногой, пока ему делают причёску. А ещё умоляет Феликса найти его галстук, одеколон и рассудок. Номер выглядит так, как если бы в магазине взорвалась небольшая бомба.       Феликс невольно смеётся. В панике Джисона есть нечто успокаивающее. Это мило, знакомо. Не настоящая тревога, а приятное волнение, которое словно закипает под кожей.       — А что если я споткнусь? — спрашивает Джисон, кажется, уже в сотый раз за сегодня, глаза широко распахнуты, в них точно есть что-то маниакальное.       Феликс с улыбкой вздыхает.       — Не споткнёшься.       — Что если я забуду слова клятвы?       — Не забудешь, — говорит Феликс еще увереннее, чем прежде. Эти клятвы репетировались по FaceTime часов сто, а в последние дни — ещё столько же перед зеркалом.       — Что если отравлюсь на приёме и меня вырвет на глаза у всех, и…       — Джисон, — Феликс поворачивается, отражение в зеркале смотрит на друга через плечо. — Тебя не вырвет.       — Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать. Ты не умеешь предсказывать будущее.       — Ты тоже.       Джисон наклоняет голову.       — Да. И что?       — А то, что ты переживаешь из-за маловероятных вещей, которые точно не произойдут, — усмехается Феликс, закалывая волосы за ухо светлой шпилькой. Он давно научился самостоятельно укладывать их так, чтобы прическа подходила к одежде, поэтому сегодня оставил стилиста полностью в распоряжение матери Джисона. — Что если на площадке случится пожар? Что если самолет спутает проход к алтарю и взлётную полосу? Что если, что если?       — Но что если самолет действительно спутает проход к алтарю и взлётную полосу? — выпаливает Джисон, надув губы.       Феликс смотрит на него с недоверием и заливается смехом.       — Думаю. тогда… Минхо вынесет тебя из горящих обломков на руках, как невесту! — он подскакивает к Джисону, обхватывает его руками и притворяется, будто собирается поднять на руки.       Джисон хмурится и стонет, отталкивая его от себя, но это неискренне. Он уже смеётся.       — Ты не воспринимаешь меня всерьёз.       — Ты прав, — отвечает невозмутимо Феликс, — не воспринимаю. Твои опасения нелепы.       — Хорошо, может, не самолет, но какие-нибудь другие правдоподобные варианты, например…       — Нет, — перебивает его Феликс, выпрямляясь и беря лицо Джисона в ладони. И сжимает в них пухлые щеки. — Ты ничего не испортишь. Ничто не испортит. Я друг жениха и лично позабочусь о том, чтобы всё было на своих местах, чтобы ты мог выйти туда и думать только о великолепном-превеликолепном мужчине, за которого собираешься выйти замуж. Джисон глупо улыбается.       — Он и правда великолепный, — говорит он, слова под пальцами Феликса, сжимающих его щеки, звучат невнятно.       Очарованный, Феликс закатывает глаза и отпускает его.       — Сейчас начнётся монолог про Минхо, да?       — Но, более того, — продолжает с сияющими глазами Джисон, — он вдобавок ещё такой крутой.       — Всё-таки начнётся… — бормочет Феликс, беря новую шпильку.       — И он со мной. И станет моим мужем. Насколько это вообще безумно?       — Абсолютное сумасшествие, — с нежностью в голосе отвечает Феликс.       — Я познакомился с ним на Гриндере, ты же в курсе? Я даже не знаю, откуда у меня появилось это приложение. Видимо, Хёнджин убедил установить… Но мне так не нравилось там общаться. А потом, у нас случился мэтч, и он стал со мной разговаривать… много. Не давал сорваться с крючка…       — А ты его френдзонил… — дразнит Феликс.       — Я думал, он хочет секса.       — В смысле…       — Я думал, он хочет только секса.       Феликс вздыхает.       — Никто так не заморачивается только ради секса.       — Правда? — спрашивает Джисон.       — Ох, невинное ты дитя…       Джисон легонько шлёпает его по руке, и они оба смеются, точно дети, которыми были когда-то, — только смеются они теперь в одежде подороже и над темами поужаснее.       — Честно говоря, до него у меня было один или два партнера, количество моих сексуальных связей было крайне мало, — тихо говорит Джисон. Он прислоняется к стене, рядом с ним зеркало в полный рост. Он смотрит на Феликса в отражении. — Но видимо, так любовь и работает. Когда ты знаешь наверняка — ты знаешь наверняка, — его улыбка смягчается. — И тебе никто не нужен, чтобы это доказать, только… он.       Феликс мычит. И закалывает упрямую прядь за ухо.       — Звучит как цитата с одного из этих позитивистских мотивационных планеров, которые массово производят, чтобы потом продавать в супермаркетах.       Губы Джисона кривятся в усмешке.       — Заткнись. Ты просто завидуешь.       — Естественно, — невозмутимо отвечает Феликс. — Завидую твоей эмоциональной стабильности и этому твоему… — он неопределённым жестом обводит костюм Джисона, — …свадебному сиянию.       — А я что, сияю? — смущённо спрашивает тот.       — О, Господи… — Феликс вздыхает и нежно обнимает Джисона, отчего оба улыбаются. — Как жук-листоед.       Джисон смеётся, его глаза увлажняются.       — Пожалуйста, не заставляй меня портить макияж. Его делали целый час, и, визажист, кажется, готов был меня убить, потому что всё это время я дрыгал ногами.       Феликс смеётся, прижавшись к чужому плечу, и поглаживает Джисона по спине, стараясь не испачкать сшитый на заказ костюм.       В этот момент дверь со скрипом открывается.       — Ого, — произносит знакомый голос. — Я что-то прервал?       Взгляд Феликса так быстро устремляется в его сторону, что в скорости мог бы побить свет. В дверях с полуулыбкой стоит Чан — с той самой кривой, дразнящей улыбкой, которой он поприветствовал его впервые давным-давно.       И Феликс чувствует, как бледнеет, как внутри всё дрожит.       Первая мысль: это несправедливо, никому нельзя так выглядеть. Вторая: кажется, у него пересохло в горле. Он не видел Чана в костюме с…выпускного? Тогда ему было восемнадцать — если не вспоминать о том, что ещё у него была девушка, и это был совсем не Феликс.       Картинка с тех пор сильно изменилась.       Волосы Чана вытянуты утюжком и уложены, темно-синий костюм сидит на фигуре так хорошо, что, кажется, буквально по нему вылит. Он даже не стал надевать галстук, но для рассудка Феликса это ещё хуже, потому что отсутствие галстука даёт возможность оставить пару верхних пуговиц расстегнутыми. Цветы в петлице похожи на те, что в бутоньерке у Феликса. Что логично. Вероятно, Джисон выбирал их вместе с Чаном или помог выбрать из того, что лучше подойдёт тематике свадьбы.       Джисон сияет, ничуть не смущённый внезапной скованностью в теле Феликса.       — Чан! Чувак, выглядишь ужасно.       Неправда.       Тот фыркает.       — Не хотел отвлекать внимание от жениха, — парирует он. — Пришлось о-о-о-чень сильно сбавить обороты.       Джисон хмурится, отстраняется от объятий, скрещивает руки на груди и задирает подбородок.       — А я думал, это твои заводские настройки.       — Я это проигнорирую, — говорит Чан, проходя в номер. — Будем считать это моим свадебным подарком, окей?       — Договорились, — ухмыляется Джисон и дает ему «пять», прежде чем быстро и искренне обнять.       — Скажи, что кольца у тебя, — бормочет он Чану в плечо.       Чан отступает назад, похлопывая по внутреннему карману пиджака, где под тканью виднеется едва различимая маленькая коробочка.       Джисон с явным облегчением выдыхает.       — Спасибо.       — Не за что, — отвечает Чан. — И, кстати, выглядишь лучше, чем я ожидал.       Джисон недовольно цокает языком.       — Феликс сказал, что я сияю, как жук. А он в моде разбирается, так что… завали, а?       Удивлённый, Чан приподнимает бровь.       — Жук?       Голос Феликса звучит тихо и неторопливо.       — Очень блестящий жучок.       Чан оглядывается. На секунду его взгляд замирает. Феликс, застигнутый врасплох, вынужден отвести свой, прежде чем на лице отразится неуместная гордость.       Элегантную одежду он носит гораздо чаще. Любой бы сказал, что давно привык к этому зрелищу, но… какое тут может быть оправдание? Ах, да. Чан видит это обычно в интернете. И это полностью оправдывает и паузу, и изменившуюся в комнате атмосферу.       — Ты тоже отлично выглядишь, — тихо замечает Феликс.       Взгляд Чана скользит по его телу, а затем снова темнеет.       — А я лучше промолчу, — бормочет он под нос, будто сам с собой.       Сбитый с толку, Джисон переводит взгляд с одного на другого.       — Что, прости? Что это вообще значит?       Феликс прокашливается, и Чан, кажется, вспоминает, кто он и где находится, и отводит взгляд.       — В общем, — продолжает тот, глядя на брата. — Я пришел проверить, как у тебя дела и всё такое. Фотограф приходил снимать сборы?       Джисон некоторое время смотрит на него.       — Да, — говорит он наконец. — Ещё он снял нас с мамой и с папой.       — Отлично, тебе нужно…       — Вообще-то, — перебивает его Джисон, чей мозг опять работает с какой-то сумасшедшей скоростью. — У меня до сих пор нет фотографий с тобой. Я… э-э, пойду позову его!       Чан хмурится.       — Я могу сходить…       — Нет-нет, останься, — голос Джисона звучит на октаву выше, чем следовало. Взгляд мечется между братом и лучшим другом. — Мне полезно…прогуляться. Гулять полезно. При стрессе.       Феликс склоняет голову.       — Джисон…       Но тот уже машет им у выхода, передвигаясь со скоростью триста километров в минуту. Дверь за ним тихо закрывается.       Феликс моргает.       Чан присвистывает.       — Он всё утро такой? — спрашивает он, переводя взгляд на Феликса.       Тот мягко смеётся.       — Ты даже не представляешь. Или, какого чёрта, конечно, ты представляешь. Ты же его знаешь.       — Да, думаю, знаю. Немного, — шутит Чан. — Мы вроде как росли в одних кругах, произошли из одного места, нам меняли подгузники одни и те же руки, и кормили нас одной и той же грудью.       Феликс цокает языком, но беззлобно.       — Мудила.       Он резко разворачивается на пятках обратно лицом к зеркалу, чтобы закончить причёску. В ней нет ничего особенного: волосы выпрямлены и убраны назад, по бокам он закрепил их гелем, убрав за уши, чтобы это выглядело естественно и изящно. Феликс почти закончил, когда возникшее позади тепло заставляет его остановиться.       Чан.       В зеркальном отражении он кажется так близко, что их силуэты наслаиваются.       Чан протягивает ладонь — раскрытую и несколько нерешительную.       — Помочь?       Феликс мог бы сделать эту прическу во сне, в ней нет ничего от тех замысловатых кос и хвостиков, которые ему делают стилисты для гала-ужинови светских мероприятий. Не похожи они и на аккуратные волны или забавные пучки, которые собирают из его волос для фотосессий.       Чан же не имеет никакого опыта в обращении с длинными волосами — разве что со своим отрастающим маллетом. Его способ укрощения непослушных кудрей, когда те необходимо убрать с лица, сводился к одному — спрятать их под шапку или любой другой головной убор.       Феликс берёт в ладонь горсть невидимок и поворачивается к Чану лицом, обнаруживая его куда ближе, чем ожидал. Воздух между ними внезапно истончается. Небольшая роскошь, которой он может себя побаловать после того, как всё утром носился за Джисоном. Небольшой откуп от той же кровной линии. Руки находят лацкан чужого пиджака, взгляд сосредоточен на собственных пальцах, скользящих по ткани — лишь бы не смотреть Чану в глаза.       — К-как ты? — тихо спрашивает он, и в голосе слышится застенчивость, абсолютно ему несвойственная, когда дело касается Чана.       Тот неопределённо мычит, закалывая невидимкой прядь волос Феликса с другой стороны. Случайное прикосновение чужой руки к виску вызывает в груди сдавленное и ноющее чувство, словно только что ему эту невидимку воткнули в сердце и прокрутили её, как колышек, вызывая трепет.       — Мой младший брат выходит замуж… как я могу быть?       — Счастлив?       — Очень счастлив, — искренняя улыбка Чана ослепляет. — Господи, поверить не могу, что этот день и правда настал. Этот законченный девственник…       Феликс фыркает.       — У меня для тебя плохие новости…       — Нет, — быстро отвечает Чан, тряся головой и беря ещё одну невидимку. — Позволь мне и дальше жить в своём счастливом неведении.       Он засовывает шпильку в рот, раскрывает зубами. Жест абсолютно невинный — он разделяет волосы Феликса, приглаживая их и удерживая на месте. В этом есть что-то непринуждённое, домашнее, тихое, и всё равно Феликс не может на него посмотреть.       — Хорошо, — шепчет он, стараясь соответствовать чужой беззаботности. — Он никогда не занимался ничем предосудительным до свадьбы. Все прикосновения были строго выше пояса.       Чан улыбается.       Есть в этом что-то мучительное. А, может, Феликс просто вспомнил, что даже склонность защищать всех вокруг не остановила Чана от того, чтобы трахнуть его прямо на столе, без презерватива. Какое-то головокружительное противоречие. Он чувствует себя словно в лихорадке — неизлечимой.       — Я видел, как этот маленький мерзавец рос, — Чан вздыхает, ничего не замечая. Погружённый в воспоминаний. — А теперь выходит замуж, —он качает головой, в улыбке — нескрываемая нежность. — Звучит как какое-то безумие, будто всё происходит слишком скоро. Он меня обскакал.       Феликсу удаётся выдавить из себя мягкую улыбку.       — И твой день настанет.       От этого в груди Чана что-то тянет. Улыбка дрожит, и он вновь качает головой.       — Слишком поздно, — бормочет он. Его взгляд встречается со взглядом Феликса. — Я уже потерян.       Сердце Феликса куда-то проваливается.       Он хочет поцеловать Чана. Прямо сейчас. Он знает, какие мягкие у того губы, какой тот приятный на вкус. Он хочет его поцеловать, но это, черт возьми, свадьба Джисона, и для него она что-то должна значить, потому что они были неразлучны с тех пор, как у Феликса выпал первый молочный зуб.       Но и Чан тоже был с ним всё это время, чёрт. Это он ночью прятал под подушку блестящую монетку, прижимая палец к губам и на ходу придумывая подходящий предлог, чтобы Феликс снова заснул до появления феи. Чан мог бы признаться, что всё это его рук дело, и он всё равно нашёл бы это волшебным.       Он вдыхает глубоко через нос, пытаясь собраться с мыслями. Воздух густой от чужого одеколона, он наполняет грудь Феликса, пока та не начинает болеть, а зрение не затуманивается от теплого чувства.       Он резко поднимает взгляд, словно это могло бы его спасти. Обычно помогает просто о чём-нибудь Чана спросить. На этот раз чужой взгляд скользит по губам, и становится только хуже. Пульс в глотке бьётся быстро и горячо. Рука Чана всё ещё в его волосах, кончики пальцев гладят светлые пряди, которые больше нет необходимости поправлять.       Он выглядит измученным. Не растерянным, а именно измученным. Словно что-то терзает Чана изнутри, умоляя выпустить наружу, а он сдерживает это обеими руками. Не то чтобы Феликс не видел этого выражения лица на нём прежде. Оно всегда появлялось, когда Чан оглядывался, пытаясь понять, как далеко занесло их течением, стараясь вернуть их обратно туда, где безопасно. Только в этот раз они отплыли от берега слишком далеко. Занесённые течением туда, где спасение уже невозможно. Они в открытом океане, и Чан, кажется, устал грести, гадая, как лучше умереть. От одиночества или от жажды.       Дыхание становится слабым, едва слышным. Взгляд вновь скользит вниз, по губам Феликса, и этого достаточно. Феликс не очень хорош в роли мученика. Или, скорее, очень даже хорош — смотря под каким углом посмотреть. Он едва наклоняется вперед, но этого достаточно, чтобы почувствовать теплое дыхание Чана на губах, почувствовать тяжесть чего-то необратимого, что вот-вот между ними произойдёт. Опять.       Но тут дверь распахивается.       — Так, он сейчас придёт! Я… — Джисон замирает, моргает, переводя взгляд с одного на другого. — Ой. Эм. Вы в порядке?       Чан сверлит его взглядом. Он не хотел быть злым, но это инстинкт — резкий, защитный, прежде чем мозг снова начинает функционировать, и Чан убирает руку от волос Феликса. И прочищает горло.       — Да. Просто поправлял его… невидимки.       Джисон моргает его раз, взгляд продолжает метаться между ними.       — Ага. Поправлял.       — Ага, — говорит Чан, натягивая улыбку обратно, и хлопает Феликса по плечу. — Теперь ты готов, маленький.       — Нет, да. Спасибо! — отвечает тот, и волос звучит слишком пронзительно. Дрожа, он выбирается из пространства между зеркалом и Чаном, разворачивается, чтобы посмотреть на себя в отражении. Он пытается сосредоточиться на волосах, на том, что получилось, на чём угодно — лишь бы не на воспоминании о том, как близко друг от друга были их губы каких-то тридцать секунд назад.       — Выглядит… выглядит отлично.       — Я… сделал, что мог.       — Знаю, я… — Феликс смотрит на него в отражении. Улыбается. — Всё в порядке, Чан, я понимаю.       — Феликс…       — Правда. Тебе, наверное, было непросто с этим справиться, хотел бы я облегчить тебе задачу.       В номере повисает мертвая тишина.       — А вы уверены, что разговор всё ещё о невидимках? — спрашивает Джисон, глядя на них с явным недоверием. Он качает головой и, подойдя к Феликсу, хватает того за плечи и излишне драматично обнимает со спины. — Тебя захлёстывает стресс…       Он громко и самым наглым образом целует Феликса в щёку.       — Причёска идеальная. Самый красивый друг жениха на свете.       Феликс в благодарность слабо смеётся, похлопывая Джисона по тыльной стороне ладони.       — Спасибо, жучок. Нужно соответствовать дню.       Взгляд Джисона переходит к брату, стоящему у кровати. Тот пытается казаться спокойным, но Феликсу лучше знать.       Джисон хмурится.       — Ты всё ещё здесь? Выметайся! — притворно жалуется он, замахиваясь вполсилы для удара.       Чан отбивает его ногу шлепком.       — Думал, я тебе тут нужен для всех этих милых братских фотографий.       Туфля Джисона падает на ковёр.       — Ой, точно! — восклицает он, словно золотая рыбка, чей объем кратковременной памяти внезапно увеличился. — Если хочешь сделать что-нибудь со своим лицом, сейчас — самое время.       — Ну, спасибо… — бормочет Чан, чем хотя бы вызывает улыбку у Феликса.       Их прерывает резкий стук в дверь, и та распахивается. Входит фотограф — немного вспотевший, на нём смешной галстук-бабочка, подтяжки и слишком тесные брюки, которые не красят фигуру.       — О, здравствуйте! — машет он. — Все братья в сборе, отлично, — он снимает крышку объектива — у него на шее огромная камера. — Давайте сделаем несколько хороших постановочных снимков, а потом перейдем к спонтанным — как вам?       — Братья, — бормочет под нос Чан. Феликс тоже чувствует, как это слово бьёт под дых.       А Джисон ничего не замечает. Напротив, ему это кажется забавным — всегда казалось. Их называли близнецами со времён средней школы.       Он берёт Феликса под руку и притягивает к себе.       — Да, Феликс, давай, сфотографируйся с нами разок.       — Ты уверен?       Фотограф, сбитый с толку, смотрит на Джисона.       — О, так вы не…       — Не братья, — неловко смеясь, объясняет Феликс. — Просто… очень близкие друзья.       — Самые близкие! — восклицает Джисон, притягивая его к себе ещё ближе. А потом, чуть тише, чтобы слышал лишь он, добавляет, — Ты в порядке?       Феликс кивает.       — Да, не переживай.       — Угу.       Что-то в голосе Джисона подсказывает, что тот не совсем ему верит, но и не настаивает. Он сжимает руку лучшего друга. И, к счастью, продолжает списывать всё на нервы.       — Прекрасно, — с вежливой улыбкой говорит фотограф. — Сфотографируйтесь с ними.       Феликс кивает, входя в кадр. Джисон обхватывает его рукой за талию. Чан делает то же самое с другой стороны. Он оказывается зажат между двумя братьями.       Голова Феликса — инстинктивно, жадно, в острой нужде — склоняется к Чану. Щека зависает над чужим плечом, не настолько близко, чтобы коснуться, но… это практически то же самое.       — О, — шепчет фотограф, на мгновение опуская камеру.       Джисон смотрит на них, и его улыбка смягчается. Конечно. она смягчается. Это двое людей, которых он любит больше всего на свете.       — Давайте, — говорит он, приподнимая подбородок и широко улыбаясь. — Скажите «сы-ы-ыр».       Рука Чана крепче обхватывает талию Феликса, слегка, но уверенно сжимая её. Это утешает, или, по крайней мере, должно утешить. Любого из них. Возможно, обоих. Феликс не возражает.       Раздается щелчок затвора.       Когда камеру опускают, Джисон отступает, продолжая улыбаться. Фотограф жестом указывает на окно для следующего кадра. Он огибает брата, дразнясь, тычет пальцем в его крепкий бицепс, и проходит мимо.       Чан бросает на него взгляд.       — Свободен, — нараспев произносит Джисон.       Тот раздражённо отмахивается от него.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Как и ожидалось, церемония вышла прекрасной.       Как и ожидалось, Чан, идущий к алтарю навстречу ожидающему там Феликсу, творит с ними обоими то, о чём им стоило бы подумать заранее.       И, как и ожидалось, они стоят так близко друг к другу, что с тем же успехом могли бы взяться за руки — разницы никакой.       Когда священник объявляет о начале чтений, Джисон уже рыдает. Минхо пока держится, но с трудом. Его мама зачитывает такой красивый отрывок, что глаза начинают блестеть даже у Чана. Феликс тихонько толкает его локтём в бок, протягивая салфетку из своих — наполовину уже опустошённых — запасов. Чан качает головой и, быстро моргая, поднимает взгляд к потолку.       Он ненавидит плакать.       Феликсу всегда казалось это странным — ненавидеть плакать, он не раз гадал, что конкретно Чану в этом не нравится. Давящее чувство в груди, всхлипывания? Или дело скорее в том, что это значит? Позволить кому-то увидеть тебя слабым, не таким надежным, каким он так старался быть, если в конце концов Чан ломался, как и любой другой человек? Неужели плакать означало для него то же, что и потерпеть неудачу?       Мысль об этом всегда царапала Феликса изнутри.       Когда-то в юности он обнаружил в себе странное желание — чтобы Чан заплакал перед ним. Звучит ужасно, Феликс знает, но это не… не то чтобы он хотел, чтобы тот плакал, или желал довести его до слез. По сути, ничего привлекательного в плачущем Чане для него не было. Это не фетиш какой-то. Но сама мысль, что тот настолько ему доверится, что позволит себе обнажить перед ним эмоции, была, по меньшей мере, заманчивой. Феликс фантазировал о том, как Чан зароется лицом в его плечо, отбросив все мысли, тихонько всхлипывая, ведь это означало бы, что Феликс заслуживает доверия. Что он некто равный, а не просто младший брат.       Просто ему хочется вернуть Чану то, что получал всю жизнь от него. Даже сегодня. Он хочет, чтобы Чан принял то, что ему предлагают.       Но из них двоих плаксой всегда был Феликс. Сейчас он гадает: может, это потому что сам он принял свою влюблённость на годы раньше, нежели Чан допустил хотя бы мысль о том, чтобы просто его коснуться.       После мамы Минхо наступает очередь Феликса читать.       Он репетировал. Господи, он репетировал. Тысячи раз. Это монолог из сериала «Баффи — истребительница вампиров». Его выбрал Джисон, потому что — конечно же — Джисон даже на собственной свадьбе решил остаться задротом. Феликс читал его снова и снова — перед зеркалом, в душе. Он выучил текст наизусть, повторял его про себя, лишь бы убедиться, что в момент истины не запнётся. Его лучший друг заслуживал идеальной свадьбы.       Но сейчас Феликс смотрит в листок, и слова на нем расплываются, слёзы капают на страницу, впитываясь в бумагу.       Он понимает, почему это не псалом, но предпочёл бы его. Безграничное великодушие Господа кажется сейчас более простой темой. Уж точно более безопасной.       Он делает прерывистый вдох.       — У меня никогда не было репутации человека, руководствующегося разумом, — начинает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и презентабельно. — Я следую зову крови, которая не всегда следует в его направлении. Поэтому часто совершаю ошибки. Принимаю много чертовски неправильных решений. И все эти годы я всегда был уверен лишь в одном.       Феликс сглатывает в попытке собраться.       — В тебе.       И тогда он поднимает взгляд, едва останавливая его на гостях, прежде чем перевести в сторону — туда, где, растроганно улыбаясь, сидят Минхо и Джисон.       Туда, где, стиснув руки перед собой, стоит Чан с видом, словно кто-то выбил у него из лёгких воздух.       Феликс тут же опускает взгляд и быстро моргает. Слёзы срываются с ресниц, стекая теплыми дорожками по лицу. Он вытирает их полусмятой салфеткой и продолжает.       — Я ни о чём тебя не прошу. И, когда говорю, что люблю тебя, это не потому что я хочу тебя или потому что я не могу тобой обладать. Ко мне это не имеет никакого отношения.       Он ничего не может с собой поделать. И снова смотрит.       И Чан смотрит в ответ, на его глаза наворачиваются слёзы. Но на губах улыбка — мягкая, сломленная и гордая.       И Феликс улыбается в ответ, сквозь слёзы пробивается сдавленный смешок. По гостям прокатывается волна таких же — тёплых и очарованных его запинкой.       — Я люблю тебя за то, какой ты, за то, что ты делаешь, за то, как стараешься… — продолжает он, не глядя больше на текст, потому что он знает это наизусть. Он смотрит на Чана так, словно каждое произнесённое слово предназначено ему. — Я видел твою доброту, твою силу, я видел лучшее и худшее в тебе, и я понимаю — с абсолютной ясностью, — кто ты есть на самом деле.       Он всхлипывает.       — Ты проклятие среди мужчин, — он снова влажно смеётся. — Ты — единственный и неповторимый.       Тишина, воцарившаяся с последней строчкой, слишком плотная, слишком эмоциональная. Священник ободряюще кивает Феликсу, как бы говоря, что тот отлично справился и может сойти с трибуны.       Феликс сглатывает, трясущимися руками складывает листок и возвращается на место.       По пути его ловит за пиджак Джисон. Они обмениваются заплаканными взглядами и одинаково надутыми выражениями. Феликс стискивает его ладонь.       — Люблю тебя, жучок, — шепчет он.       Минхо тоже улыбается ему — тронутый не меньше своего жениха, несмотря на спокойный вид.       — Спасибо, Ликс. Это было прекрасно.       — Позаботься о моём Джисоне, — говорит он, похлопывая того по плечу. — Знаю я людей.       Минхо улыбается, в его глазах сверкает искорка.       — Я бы не рискнул связываться с родственниками мужа.       Феликс проходит мимо с тихим фырканьем, щёки горят.       И наконец — у алтаря его ждёт Чан.       Тот смотрит в пол, рука быстро и украдкой утирает что-то под глазом, словно мокрые щёки — это преступление.       Феликс становится рядом.       Чан не смотрит на него — взгляд по-прежнему опущен в пол, грудь поднимается и опускается слишком медленно, чтобы это выглядело обыденно.       Феликс не давит, он продолжает стоять, не нарушая тишины. Если это успокоит его, что ж, пусть будет так.       Только вот Чан через минуту поднимает голову.       Феликс сжимает губы в тонкую линию, словно говоря — «пожалуйста, не смотри на меня так». Но как ещё на него смотреть? Чан чувствует себя так, словно тот залез в его грудную клетку и вынул сердце наружу. Самое ужасное — ему нравится, как оно бьётся в руках Феликса. Это кажется правильным. Там ему самое место — ну правда. И едва ли тот его уронит. Он вцепился в него, как в святыню. Феликс, бывавший в самых величественных залах мира, посещавший исторические архивы с самыми великолепными экспонатами, встречавший настоящих гениев, — крепко вцепился в сердце Чана. Даже если ненадолго. Он держит его и ласкает, пока может. Пока время не вышло.       Чан наконец-то это понимает.       Подобный опыт стоит того, пусть даже мимолётный. Даже если пустота, которая останется после, кровоточит, с каждым разом усиливая чувство одиночества.       Феликс жаждет только этого.       Любви.       От него.       Ничего другого и ни от кого другого.       Поэтому как ещё Чану смотреть на него, если не с безграничным обожанием?

·•───────•· ᯓ ✈

      — Хочешь выпить?       Чан оборачивается.       В дверях стоит Хёнджин, в руках нетронутый бокал чего-то, похожего на джин с чем-то ещё.       Чан улыбается в ответ, принимая напиток той же рукой, которой держит наполовину сожжённую сигарету. Делает глоток. Ром. В любом случае, лучше, чем джин.       — Спасибо, — говорит он. — Мне это пригодится.       — Красивая свадьба, правда? — Хёнджин садится рядом с Чаном на каменный выступ, примыкающий к партеру. Тот двигается, чтобы освободить место. — Никогда не видел, чтобы ты так плакал. Вообще-то… не думаю, чтобы вообще видел когда-нибудь тебя плачущим.       Чан фыркает, отводя взгляд.       — Просто… это было очень эмоционально.       — Конечно. А речь? — спрашивает Хёнджин, поднимая бокал в тосте с самим собой. — Что-то подсказывает мне, что она была финальным гвоздем в крышку твоего гроба.       Чан дёргает плечом, по лицу разрастается румянец.       Хёнджин смеётся, но не глазами — поэтому он прячет их, опуская взгляд в пол. А после лезет в карман и достает оттуда пачку самокруток. Зажав одну из них между губами, убирает обратно.       — Огоньку?       Чан наклоняется и подносит зажигалку, помогая прикурить.       — Слышал, ты напоил Чонина, — говорит он, меняя тему в попытке разрядить обстановку. — Это редкость. Обычно он крепкий орешек.       Хёнджин выпускает струйку дыма сквозь едва поджатые губы.       — Это был не я, — спорит он. — Он напал на бесплатный бар. Сказал, у них есть коктейли с ананасом. Это он от тебя набрался.       — О да, я оказываю дурное влияние, — говорит Чан, поднимая руки в знак капитуляции. —  Но эй, теперь он со всеми суперприлипчивый, так что… не благодари.       — Вынужден согласиться. А! Ты знаешь, что он поцеловал в щёку Джисона?!       — Я видел. И судя по тому, как вы все отреагировали, это было бóльшим поводом для праздника, чем сама свадьба.       Усмехнувшись, Хёнджин делает вдох.       — А разве нет? Все уже в курсе, что Минхо ради Джисона и пулю голыми руками поймает, это не новость, скукота, — шутит он. — А вот Чонин, виснущий на ком-то, кроме Феликса? Вот это шок. Свежатина. Целое событие.       Чан смеётся.       — Что ж, если на это так посмотреть…       — А как ещё на это смотреть, — пожимает плечами Хёнджин. — Минхо и твой брат прилипли друг к другу, как палочки для еды, — так всегда было.       — Они любят друг друга, — просто отвечает Чан.       — Счастливые ублюдки, — подшучивает Хёнджин. — Задрали планку так высоко. Эдакий миленький способ обречь всех нас на провал.       — Провал, — повторяет Чан едва слышно.       Хёнджин смотрит на него ласково, делая затяжку.       — Не знаю, — вздыхает Чан. — Не думаю, что всё так уж мрачно.       Брови Хёнджина приподнимаются.       — Это что такое? Оптимизм? Или, погоди… может, ты просто перепил. Верни-ка мне это.       Чан фыркает, отстраняясь от Хёнджина, который притворяется, будто хочет украсть его напиток.       — Просто… — начинает неловко Чан. — Да. Я бы не назвал это оптимизмом…       — Слишком сильное слово для тебя, — дразнится Хёнджин.       — Душевная теплота?       Брови Хёнджина приподнимаются ещё выше.       — Мы всё-таки на свадьбе, — добавляет Чан с виноватой улыбкой. — Эти двое заставляют поверить в любовь. Разве нет?       Хёнджин долго смотрит на него, прежде чем развернуться в сторону шатра. Сквозь прозрачные окна видно происходящее на празднике.       Феликс болтает с одним из друзей Минхо, тараторя о чём-то, что заставляет его активно жестикулировать, размахивая руками.       Губы Хёнджина изгибаются в нежной улыбке, но Чан едва замечает её краем глаза.       Феликс неуклюже пытается закатать собственный рукав, не отрывая взгляда от собеседника. Он очарователен. Наверное, ему кажется невежливым отвлекаться даже на ничтожную долю секунду от человека, который в этот момент что-то говорит.       — Тебе следует вернуться туда, — мягко говорит Хёнджин.       Чан смотрит на него несколько растерянно.       Тот щёлкает языком.       — Перестань тупить.       — Я не туплю, я знаю…       — Тогда иди уже, чёрт возьми. Потанцуй, расслабься, воспользуйся последними годами своей молодости, дедуля, — он толкает Чана, и тот едва не падает.       — Да что на тебя вдруг нашло? — спрашивает он, смеясь и разглаживая невидимую складку рубашки на груди. Хёнджин следит за его движением, задерживая взгляд на секунду дольше положенного, прежде чем подавить в нём что бы там ни промелькнуло, заменив чем-то более нейтральным.       — Ничего, — говорит он, едва качнув головой. — Я просто… Знаешь? Хочу, чтобы ты был счастлив.       Чан смотрит на него с подозрением, но подчиняется.       — Ладно, — говорит он, туша сигарету. — Увидимся внутри.       — Обязательно, — отвечает Хёнджин.       По дороге Чан проходит мимо Чанбина и хлопает того по плечу.       — Пригласи его выпить, — шепчет он. — А то Хёнджин не в настроении.       Чанбин останавливается.       Чан не оборачивается.       Ему и не нужно. Он не лукавит, говоря, что не тупит. Просто привык прятать свои чувства в шкафу, глубоко в сердце, в месте, похожем на сейф, потому что именно там принято хранить самое ценное. «Случайно» и Чан не сочетаются, когда дело касается привязанности. Он обращается с ней, как с драгоценным камнем, испытывая такое благоговение, что, пройдя полный круг, она всё равно оказывается далеко от него, будто даже кончики его пальцев испортили бы её грани.       Это Чан — которому настолько не всё равно, что окружающим может показаться, будто ему абсолютно плевать.       Но не Феликсу. Тот слишком хорошо его знает.       Он оборачивается, стоя под мерцающими бликами, которые бросают на них диско-шары, — те самые, что помогал вешать Чан. Искры переплетаются с веснушками и путаются в волосах. Глаза, когда они встречаются с чановыми, сверкают.       Сердце в груди Чана сжимается.       — Иди танцевать, Чанни! — протягивая руку, говорит Феликс.       Тот смотрит на свой бокал. Музыка ужасная.       Прежде, развалившись на стуле, Джисон потешался над тем, каким ужасным оказался на площадке диджей, уже абсолютно не заботясь о том, что на свадьбе что-то оказалось неидеальным, потому что кольцо на палец Джисона уже надето, и одно только это успокаивало его и расслабляло и в настоящий момент, и в обозримом будущем.       С другой стороны, Чонин явно отрывался, распевая, к восторгу тетушек, каждую песню в стиле трот. И к удовольствию Сынмина, который снимал всё это на телефон, одержимый то ли любовью, то ли коварством.       Феликс хватает Чана за руку и тащит на танцпол.       — Давай же!       На его щеках появляются ямочки.       — Ликс, — едва слышно бормочет он. Его медленные шаги навстречу даже отдалённо не похожи на попытку вырваться из чужой хватки — просто Феликс не сможет тащить его, если Чан не поможет. У него на это сил не хватит.       — Я не уверен…       — Ну давай, — говорит, нахмурившись и почти успев надуться, Феликс. Он мягкий, глупый и слегка подвыпивший. — Это весело.       Чан преувеличенно вздыхает в явном снисхождении. Наконец, он позволяет себя утянуть, следуя за Феликсом.       Танцпол представляет собой хаотичное лоскутное одеяло, состоящее из покачивающихся родственников, пьяных дядюшек и коллег Минхо, который пытаются поднять его и подбросить в воздух, словно они на футбольном матче, а он только что забил гол.       Сияющие шары на потолке переливаются при выключённых лампах, и вся площадка в этом приглушённом свете приобретает вид более магический. Феликс ныряет в это мерцание, словно ещё одна звезда, и Чан чувствует от рома лёгкое головокружение.       Он оставляет бокал в чьих-то руках, протискиваясь сквозь толпу.       И представляет, что именно так Феликс и выглядит на вечеринках, куда его постоянно приглашают. Ну или очень похоже. Приглушённый свет, громкая музыка, сотни прикованных к нему глаз. Чан, неловко стоящий в углу, делает вид, что тут ему самое место, но знает, что единственный человек, с кем он чувствует себя комфортно, сейчас улыбается ему так, словно Чан звезду с неба достал. Самую настоящую, из тех, что сияют высоко-высоко, выше всех этих диско-шаров.       Феликс отпускает его, когда они оказываются в эпицентре праздничного хаоса, взмывая вверх руки, опуская вниз, кончики его пальцев скользят по телу. Он откидывает волосы назад и смеётся — над собой и ни над чем конкретным — словно понимает, что выглядит сейчас совершенно не круто, но ему на это абсолютно плевать. Удивительно, как при этом в нём отсутствует всякая неловкость, несмотря на странный танец, который тот пытается изобразить под текст популярных песен. Он излучает столько радости, что у Чана теплеет в груди.       — Видишь? — сияет Феликс. — Попробуй!       Чан фыркает от смеха, щеки вспыхивают, когда в их адрес раздаётся свист чьей-то тёти. Феликсу это кажется забавным.       — У меня не получится, как у тебя! Я буду выглядеть нелепо!       — Не может быть, ты всегда выглядишь слишком хорошо, — просто и прямо говорит Феликс, словно алкоголь делает правду свободнее.       Чан оглядывается по сторонам с растерянной полуулыбкой. Джисон уже полностью прилёг на Минхо, разморённый алкоголем и счастьем, его надутые губы шепчут какую-то историю, за развитием которой Минхо внимательно следит. Неизвестно откуда одна из тетушек добыла микрофон, устроив настоящий бунт среди пожилых родственников, кружащихся вокруг неё в ожидании своей очереди в караоке. Хёнджин стоит, прислонившись к колонне, медленно потягивая напиток и позволяя Чанбину присесть ему на ухо.       Никому нет дела.       Никому нет дела, кроме Чана, поэтому он решает, что…       — Что я вообще должен делать? — говорит он, нервно смеясь.       Он никогда не был тусовщиком и любителем клубов, по больше части вспоминая о них в тех случаях, когда уже чувствовал себя и без того наполовину несчастным. У него нет фирменных движений. У него вообще никаких движений нет, думает он, пытаясь двигаться в такт музыке. Феликс смеётся. Беззлобно, поэтому Чана это не останавливает. Даже наоборот.       Феликс был прав: это весело. Он подпрыгивает, покачиваясь из стороны в сторону, пытаясь изобразить какой-то танец, сам не понимая зачем. Может, потому что знает песню, которую его мама поёт в микрофон мимо нот, — её текст впечатался в память Чана, ведь мама крутила её каждый раз во время уборки с тех пор, как ему исполнилось три. А может, дело в алкоголе. Может, потому что он чувствует себя как дома больше, чем когда-либо.       Всё становится немного размытым. Например, время и место — как если бы Чан сфотографировал Феликса в режиме портрета.       Чужая рука тянется к его собственной и кладёт её к себе на бедра с такой смелостью, что сердце начинает биться сильнее.       — Ты снова смотришь на меня этим взглядом, — говорит Феликс, пытаясь говорить так близко, чтобы Чан услышал его даже сквозь шум караоке.       Чан не чувствует кончиков пальцев. Губы покалывает.       Он меняет их положение так, что его рот оказывается над ухом Феликса.       — Каким взглядом?       У Феликса по коже пробегает дрожь, волоски встают дыбом.       — Ошеломлённым.       — Может, я ошеломлён.       Феликс краснеет.       — Ого, — рука нежно касается плеча Чана, пальцы едва ощутимо скользят по мышцам. — Так ты теперь флиртуешь? — дразнится он, ожидая, что Чан смутится и отшатнётся со своей привычной ухмылкой.       Но тот смеётся, глаза превращаются в полумесяцы. Он наклоняется ещё ближе.       — У парижан это лучше получается?       В конце концов это Феликс чувствует себя застигнутым врасплох и взволнованным. Он быстро и неопределённо качает головой. Этот жест может означать что угодно. Может быть ложью. Но Чан — думается ему — воспринимает его так, как Феликс и имел в виду: ответ, который важен. Его улыбка смягчается, расцветая чем-то ярким, мальчишеским и до боли драгоценным.       Феликс надеется, что дело не только придавшей смелости выпивке.       Он надеется, что нынешнее спокойствие Чана — настоящее. И это всё, чего он хочет: чтобы Чан чувствовал себя в достаточной степени уверенно, чтобы шутить о якобы шикарной — и якобы лучшей — жизни Феликса. Чтобы Чан веселился. Чтобы позволял себе отвечать взаимностью. Чтобы улыбался так ярко, что его глаза исчезали.       Для Феликса в этом есть что-то необъяснимое. Какая-то ослепительная красота. Сердце переполняется таким чистым счастьем, что кажется, будто оно может заполыхать в груди и вылиться через поры.       Он хочет сказать Чану, что тот красивее всех, кого он встречал за кулисами — с причёсками, макияжем. Но он не доверяет себе сократить между ними дистанцию, оставаясь на безопасном расстоянии, особенно когда Чан под его ладонью такой тёплый, а мир, переливаясь, вращается вокруг них неторопливо.       Вместо этого пальцы Феликса скользят по его плечу чуть выше, их хватка усиливается.       — Париж и в подмётки тебе не годится, — бормочет он скорее самому себе, нежели кому-то. Громкая музыка, вероятно, всё равно заглушает его голос.       Кажется, это Чонин поёт с хором пожилых женщин «Amor Fati».       Чан кружит Феликса, держа его за руку. Тот смеется — беззаботный и слегка подвыпивший. От вращения он теряет равновесие. Он удерживается на ногах, схватив Чана за рубашку, пальцы сжимаются на чужой груди. Взгляд падает на воротник, на верхнюю пуговицу, держащуюся на честном слове.       В голову закрадывается навязчивая мысль потянуть за пуговицы, она поднимается по позвоночнику и сдавливает затылок.       Феликс хихикает.       Дурацкий алкоголь.       Чан только усугубляет ситуацию — это как быть под кайфом.       По танцполу несётся чей-то ребенок, едва не врезаясь лицом в тётину юбку, и Чан с поразительной реакцией отходит в сторону. Феликс следует за ним, неуклюже хватая за руки, и тот притягивает его к себе, чтобы удержать, обвивая руками тело, куда более миниатюрное, нежели его собственное.       Волосы Феликса пахнут цветами и рассыпчатой пудрой.       Через его плечо Чан замечает взгляд матери. Её брови едва приподнимаются. В глазах лёгкое удивление — подозрительно не такое, каким должно быть. Сердце Чана дергается, но в этом нет ничего плохого, и ему удается перепрыгнуть через зарождающуюся панику — слегка споткнувшись, но все же переступив черту. Он отворачивается от материнского взгляда, наполовину пряча лицо в светлых волосах. На такой близком расстоянии он слышит, как дыхание в горле Феликса перехватывает.       — Что? — тихо спрашивает он. Поднимает руку и кладёт её на открытую щёку Чана.       Тот трясёт головой. Он не хочет признаваться в том, что смутился, потому что его — влюблённого — поймала мама, это звучит странно по-детски.       Феликс неопределенно мычит и, обвивая рукой Чана за талию, льнёт к его прикосновению. Его крошечный нос утыкается ему в щёку. Лучшее, что он может сделать, не делая ничего.       Чан вдыхает и тихо говорит:       — Если бы ты только жил здесь… — а после замолкает.       Здесь — это не в Тайланде.       Здесь — это дома.       Рука Феликса опускается ему на поясницу. Тот смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы.       — Сейчас-то я здесь.              Чан смеётся.       — В последнее время этой редкий случай.       Феликс мычит, откидывая голову назад, чтобы убрать с лица волосы. Их взгляды встречаются, в них явное понимание.       — Воспользуйся им.       Чан прикусывает губу.       Он знает, что это наживка, Феликс шутит. Ведь он — больше, чем кто-либо, — ни за что не уйдет со свадьбы Джисона раньше положенного.       Но как же это заманчиво.       Особенно когда фильтры затуманены алкоголем, близостью и десятилетием накопленных чувств.       Чан хочет поцеловать Феликса, но это неуместно.       Не потому что тот младше, член семьи или модель; а потому что он заслуживает чего-то большего, нежели быть затащенным в уборную для поцелуев.       Чан ждал столько лет, может подождать ещё немного и сделать всё правильно.       — Возможно, — шутит он в ответ.       Феликс отпускает его с крючка со смешком.       — Хочешь ещё выпить? — спрашивает он, кивая на пустые руки Чана. — Я схожу за чем-нибудь интересным.       — Конечно.       — Дождись меня, — просит Феликс. Требует. Что-то между. — Я с тобой ещё не закончил.       Чан фыркает, его лицо вспыхивает. Но он не жалуется.       Он чувствует внутри какую-то неловкость. Можно было бы притвориться, что это всё из-за рома, но у Чана опыт распития алкоголя ещё со времен университета, с ним это не впервые, но так себя он никогда не чувствовал.       Чан наблюдает за тем, как Феликс пробирается сквозь толпу, на полпути останавливаясь, когда его перехватывает ребёнок кузины. Феликс тут же приседает, чтобы аккуратно поправить венок девочки-цветочницы.       — Ну что ж ты такой беспомощный, — произносит позади него Минхо.       Это настолько неожиданно, что Чан подпрыгивает.       Жених смеётся.       — Прекрати, — цокая языком, отвечает Чан. Он колеблется, глядя на Минхо, в голосе проскальзывает что-то осторожное. — И давно… и давно ты знаешь?       Минхо наклоняет голову.       — Знаю что? Что ты влюблён в Феликса?       Глаза Чана распахиваются.       — Тш-ш-ш! — он в ужасе оглядывается. — Да. Это.       Минхо фыркает, даже не пытаясь спрятать сарказм и помочь Чану сохранить лицо.       — С незапамятных времен? А что? Это типа секрет?       Чан продолжает на него таращиться.       Минхо хмыкает.       — Яблоко от яблони недалеко падает, — бормочет он. — Ты прямо весь в брата. Или, точнее, он весь в тебя.       — О, Боже, — говорит Чан, отводя взгляд. — Настолько всё плохо?       Брови Минхо приподнимаются.       — Ох, чувак… Да, настолько, — говорит он. — Но не переживай. Феликс не лучше.       Во вздохе Чана слышна нежность.       — Мы все вместе росли.       Минхо кивает, отпивая из бокала шампанское.       — Какие планы на сегодняшний вечер?       Чан бросает на него недоумённый взгляд.       — Не знаю, чувак. Я вообще-то собирался на свадьбу или типа того…       — Я планирую сбежать с твоим братом, — невозмутимо выдаёт Минхо.       Чан почти давится слюной.       — Предупреждаю на случай, если кто-нибудь испугается, что мы действительно пропали, — продолжает Минхо, спокойный, как всегда. — Мы отправляемся в романтический ночной круиз по реке.       — Погоди, что? Вы уходите с собственной свадьбы? — спрашивает Чан. — Ты это заранее спланировал?       Минхо пожимает плечами.       — Я подумал, это будет отличный сюрприз для Джисона. Ты же знаешь, как иногда люди его… утомляют спустя какое-то время.       Чан кивает. Он не может отрицать, что запас социальной батарейки брата всегда был, в лучшем случае, очень хрупким. На светских мероприятиях его энергия истощается в десять раз быстрее. То, как Джисон держится после целой недели на ногах, уже впечатляет.       — То есть вы правда уходите.       — Я уже замужем, мой дедушка… — Минхо машет в сторону столов, где его дед действительно почти спит, ухватившись за бокал. — …отключился, несмотря на то что прописанные лекарства запрещают ему пить. Есть предчувствие, что ещё немного и все выстроятся в хоровод…и что тут скажешь? Я эгоист, хочу в день свадьбы насладиться своим мужем.       — Слишком много информации.       — В романтическом смысле, — уточняет Минхо.       Чан усмехается.       — Всё равно слишком много информации.       — Неважно, — фыркает Минхо. Он ещё раз крепко хлопает Чана по спине. — Я собираюсь сохранить интригу и украду Джисона, когда никто не будет смотреть. Заставлю его нестись через всю эту роскошную площадку, будто мы убегаем от копов. А ты сам решай, что будешь делать остаток ночи.       — Минхо.       — А, кстати, Сынмин тоже в курсе, — добавляет тот. — Общие обязанности шаферов. Он тоже может всё уладить на случай, если ты вдруг…будешь чем-нибудь занят.       Чан чувствует, как по затылку разливается жар. Должно быть, он уже малиновый.       Мгновение Минхо смотрит на него, усмехаясь, словно наслаждается каждой секундой.       — Тебя до смешного легко понять, кстати.       Чан зарывается в ладони и стонет.       — Ладно, хватит.       — Конечно, — говорит Минхо, уже собираясь уходить. — Можешь остаться и танцевать в хороводе с моей тётушкой до самого утра — не смею вставать на пути у твоих желаний, — он в последний раз оглядывается через плечо и ухмыляется. — Правда, твой французик направляется сюда.       Чан вскидывает голову так резко, что становится больно.       Феликс действительно пробирается сквозь поредевшую толпу с двумя бокалами.       — Что случилось? — спрашивает он с улыбкой, подходя к Чану и протягивая ему один из напитков. Должно быть, он заметил уходящего Минхо. Или Чана выдало выражение его лица.       — Ничего, — врёт тот, и его слишком высокий смешок выдаёт неискренность.       Феликс склоняет голову, глаза сужаются мило, но очень проницательно.       — Конечно. Обязанности шафера?       — Можно и так сказать, — Чан прочищает горло, а затем машет в сторону столов. — Я схожу возьму камеру, хочу кое-что сфотографировать.       — Ты взял камеру? — спрашивает Феликс, явно заинтригованный.       Чан замирает.       — Да.       Он собирался сделать один размытый снимок момента побега — художественный, если получится. Но теперь получается думать лишь о целой нетронутой плёнке у него в сумке, и внезапно это кажется вновь открывшейся возможностью.       — Интересно, — продолжает Феликс. Его голос звучит бесстыдно кокетливо, и он стоит так близко, что Чан чувствует запах фруктового, приторно-сладкого напитка, намешанного в бокале. — Много снимков сегодня сделал?       — Несколько.       — А я там есть? — спрашивает он, дразня тем старым, знакомым способом, который он использовал, когда Чан впервые рассказал ему о винтажном «никоне».       Чан чувствует, как на собственном лице появляется улыбка, одновременно мягкая и самодовольная. Он тоже может играть в эту игру.       — Может быть, — говорит он притворно равнодушно. — Хочешь, чтобы я показал, что у меня есть?       Дыхание Феликса перехватывает — всего на мгновение, он икает, но звук пропадает, прежде чем Чан успевает заметить. А затем — веки полуопущены, ресницы бросают тень на лицо.       — М-м, — мычит он, наклоняясь вперед. — Ты же знаешь, мне нравится, когда ты мне что-нибудь показываешь.       Пульс Чана учащается. Он откашливается, потому что Боже.       — Идём со мной, я оставил сумку за столом.       Минхо был прав: вечеринка начинает угасать. И первые признаки её медленного угасания видны повсюду, пока они пробираются через площадку. Женщины садятся и снимают туфли на шпильках, Сынмин поит Чонина водой, за окном курит толпа, а на полу валяется грязное конфетти.       На другом конце зала Минхо подходит к Джисону и шепчет что-то на ухо. У Джисона от удивления отвисает челюсть, а затем он радостно и застенчиво смеётся, позволяя Минхо поднять себя со стула. Никто поначалу не замечает, лишь пара пожилых родственников машет им вслед, когда парочка незаметно удаляется по садовой дорожке, ведущей к реке.       Феликс смеется, когда понимает, что собирался сфотографировать Чан, с нежностью уставившись на молодоженов.       — Они такие…       — Слащавые? — предлагает Чан, открывая камеру, чтобы достать плёнку. — Мелодраматичные.       — Я хотел сказать «милые», — смеясь, отвечает Феликс. — Но «мелодраматичные» тоже подойдет.       Чан смеётся, беря новую плёнку. Со своими вещами он очень щепетилен. Снимки с прогулки по Бангкоку и со свадьбы на одной плёнке, отдельно от… ну.       Первая вспышка застаёт Феликса врасплох — спонтанный кадр, где он подпирает подбородок рукой, слегка приоткрыв рот.       — Эй! — возмущается тот, почти оскорблённый. — Нужно предупреждать.       — Не ставь под сомнение моё искусство, — самодовольно говорит Чан, но самым мягким и нежным тоном.       Феликс приподнимает бровь.       — А, так ты из этих увлечённых художников… Ну ладно, — он поднимается со стула и наклоняет голову с намеренно лукавой улыбкой. — Буду вести себя хорошо.       Чан едва не роняет камеру.       Улыбка Феликса становится шире, потому что он знает. Он точно знает, что делает.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Феликс опирается руками о деревянную панель позади себя, почти не дыша от ощущения беззаботности. Легкомыслия. Стена поддерживает его. Руки инстинктивно раскинуты вдоль панели, локти расслаблены, плечи опущены, он сгибает ноги в коленях, слегка присев и делая позу более интересной. Снимок в полный рост. Он чувствует себя звездой старого Голливуда.       Щёлкает затвор камеры. Срабатывает вспышка. Кадр, вероятно, получился размытым, потому что Чан спотыкается, и глупая улыбка растягивается на его красивых пухлых губах.       Он выглядит счастливым, но не из-за выпитого. И не из-за свадьбы, хотя и то, и другое — часть этого. Но причина в чём-то гораздо большем — это как давно назревшее принятие простой истины: он может быть с Феликсом.       Феликс не больше его самого. И не меньше.       Это просто Феликс.       Тёплый, яркий и сияющий Феликс, который улыбается, прислонившись к стене. Глаза прищурены, кружевная блузка выпущена из-за пояса.       Он всегда был великолепен настолько, что это сбивало с толку, а сейчас от этого просто кружится голова. Но как-то иначе, более ясно. Теперь Чан знает направление, знает, что делать.       Плечи Феликса прижаты к стене, когда Чан вторгается в его пространство и берёт его лицо в ладони. Камера свободно повисает на плече, слегка задевая чужое бедро. Чан касается его носа своим.       От его улыбки пахнет ромом и чем-то, что нельзя описать, что неотъемлемо от Чана, с чем он всегда у Феликса ассоциировался, — что-то тёплое, надежное и чаново.       Феликс наклоняет голову, зеркаля чужую улыбку. Не чтобы бесстыже подразнить, а чтобы быть готовым к тому, что, очевидно, вот-вот произойдёт.       Чан наклоняется и целует его.       Сначала это столкновение зубов, прерывистых смешков и радости. Но каким-то образом поцелуй становится более чувственным, их дыхание смешивается, превращаясь в стену раскалённого пара между ними. Чан замирает, чуть отстраняясь, их губы едва касаются. Он высовывает кончик языка, игриво обводя им приоткрытый рот Феликса — сперва нижнюю губу, а затем дразняще медленно поднимается к верхней. Ему это нравится, он от этого тает. Феликс чувствует себя мармеладным мишкой, наполненным любовью, — липким, мягким и до смешного сладким, — и это лучшая метафора, на которую способен его опьянённый алкоголем и Чаном мозг. Он вновь толкается вперед, прижимаясь к чужим губам ещё одним поцелуем. Тот должен был стать коротким, но Чан следует за ним, и Феликс чувствует его улыбку под губами, когда те вновь соединяются, чтобы на этот раз так и остаться.       Поцелуй раскрывается, углубляется, а затем переходит туда, где всё уже полыхает огнём. Словно они хотят друг друга съесть.       Руки Феликса находят чужие бёдра, хватаясь за Чана так, будто существует хоть одна вселенная, где тот мог бы испариться и оставить его со всем этим желанием здесь одного. Но это невозможно. В Чане бушует то же самое пламя, желание несётся через него, как бурный поток. И в этот раз он позволяет себе раствориться в нём. И в Феликсе. Чан уверенно обхватывает ладонями его лицо, целуя томно, с жадностью голодающего, который слишком долго ждал.       У него дурацкий вкус — джина и сиропа гренадина. Слишком сладкий. У Чана болят от этого зубы, а может, они болят не от сахара, а от нестерпимого желания укусить.       Феликс обвивает его язык своим, точно пытаясь завязать узел на вишнёвом черенке.       Чану приходится отстраниться, чтобы не лишиться сознания. Кислород, окутанный удушающим ароматом желания, вливается в лёгкие.       У Феликса довольная улыбка, глаза чуть косят, щёки горят, он смотрит на него с неверием и благоговением, словно на любимого айдола. Или — Чан не знает — на героя детства.       Чан фыркает от смеха и крадёт ещё один поцелуй, поэтому Феликс пользуется случаем и обхватывает чужую губу своими, тянет, покусывает, пока Чан под ним не вздрагивает. Тот пытается укусить в ответ, как игривый щенок, жаждущий объятий, но когда он почти достигает цели — влажных от слюны губ, — Феликс дразнится и отворачивается.       — Эй… — тихо и с улыбкой говорит Чан, прижимаясь к его щеке. Звук приятно царапает позвоночник.       Тихий смешок, раздавшийся в ответ, опьяняет. Господи, вот что опьяняет Чана. Смех Феликса, его наглость, пальцы, вцепившиеся в рубашку так, словно тот ему принадлежит. Опьяняющий яд воспламеняет кровь, когда его тянут за воротник дальше по коридору.       Чан смутно осознает, что потерял пиджак где-то между свадебной площадкой и такси, но это не важно. Если он должен его найти, то найдёт. Если судьба не захочет — что ж. Всё, о чём Чан сейчас способен думать, это Феликс, Феликс, Феликс.       И об огромном желании, которое тот за собой влечёт.       Дверь за ними захлопывается, когда оба, спотыкаясь, оказываются внутри, и, прежде чем кто-то успевает включить свет, Феликс толкает его к деревянной поверхности. Чан позволяет ему, ведь оба прекрасно понимают, что это уступка — Феликс не смог бы и с места его сдвинуть, не будь Чан чрезмерно снисходителен к своему маленькому.       Ладони Феликса больше с энтузиазмом, нежели с силой давят ему на груди, и Чан, выдыхая, вжимается в дверь позади себя и тихо наблюдает за ним в полумраке. Губы Феликса касаются его шеи, мягкие, как сахарная вата, тёплые, а Чан и так уже весь пылает. Он медленно, но уверенно целует линию его шеи, пробуя кожу на вкус, словно Чан — какое-то изысканное блюдо. Он тихо стонет от этого ощущения, вытягивая шею и обнажая ещё больше места для губ Феликса. Ещё больше наслаждения. Целая гора. Чан зарывается пальцами в светлые волосы — не чтобы удержать, а чтобы удержаться самому на плаву перед волной жара, разливающейся по телу. Другой рукой он находит ряд пуговиц на собственной рубашке, расстёгивая все четыре — те одиноко пережили весь вечер и последовавшую за ними импровизированную фотосессию, оставаясь на месте.       Феликс одобрительно мурлычет, прижимаясь ладонями к его прессу. Чан фыркает, забавляясь и, о боже, возбуждаясь, и слегка напрягает мышцы, чтобы посмотреть на реакцию. Как и ожидалось, жадные пальцы Феликса сильнее впиваются в его живот, словно пытаясь разглядеть рельеф мышц под упругой, гладкой, как галька, кожей. Похоже, ему действительно нравится версия Чана крупнее и… крепче, но, с другой стороны, он всегда был тактильным, любил хватать, обнимать и забираться на него, так что это ожидаемо.       Дыхание Феликса обдувает пульс, и что-то внутри Чана оседает с весом и атомной плотностью самого тяжёлого металла на Земле. Возбуждение пробегает по телу, распространяясь по груди, животу, скапливаясь внизу, глубоко в тазу. Он чувствует, как член в штанах дёргается, и они так близко, что Феликс тоже это чувствует. Его губы изгибаются в улыбке, которую Чан чувствует кожей, прямо на чувствительном месте под ухом.       Феликс толкается бёдрами вперед, прижимаясь к эрекции Чана собственной.       — Тебе нравится, когда тебе отсасывают? — шепчет он ему на ухо.       Грудь раздувает, в неё попадает поток воздуха, как если бы Чан захлебнулся солёной водой.       — Ох, блять, — выдавливает он.       Феликс усмехается.       — Это «да»?       Он вновь потирается о него бёдрами, на этот раз гораздо медленнее. Ощущение прокатывается по позвоночнику, словно зажжённый фитиль.       — Не испытывай меня, — предупреждает Чан, в тоне слышится неискренность, и тот настолько грубый, что Чан едва себя узнаёт в нём. — Да.       Феликс отклоняется, на его губах мелькает улыбка, а потом он опускается. И желудок Чана ухает вместе с ним. Чужие руки лежат на петлях его ремня, губы касаются полоски кожи между пупком и поясом, оставляя на ней нежный поцелуй, а затем Феликс становится на колени.       Этот вид сбивает с толку, как белые вспышки под веками, когда быстро моргаешь. В приглушённом свете он кажется нереальным — настоящим и волшебным одновременно.       Он неторопливо справляется с ремнём, зажав в зубах нижнюю губу. Следом — ширинка. Когда Феликс стягивает с него брюки, под тканью нижнего белья проступают очертания его члена, на полузакушенных губах это вызывает озорную улыбку — Феликсу нравится, что он видит. Сомнений в этом не остается, когда он проводит по нему рукой, отчего по ногам Чана пробегают мурашки.       Феликс подхватывает пальцами пояс его боксеров и ищет взгляд Чана. Это выталкивает его из реальности, окутывая чарами, приковывая к месту, пока его избавляют от остатков одежды.       Освобождённый, член Чана покачивается, и его вид перед лицом Феликса кажется откровенно непристойным. Из груди вырывается глубокий вздох — не от смущения, а от чистого предвкушения. Он никогда не стеснялся перед кем-то обнажаться, и уж точно не сейчас, когда это Феликс —тот, кто на него смотрит. Скорее наоборот. Осознание того, что его видят, вызывает внутри волну жара, от чего Чан невольно дёргается, заставляя Феликса тихонько засмеяться.       — Та-ак… — протягивает он, превращая простое слово в поддразнивание.       Маленькая рука обхватывает член, поглаживая большим пальцем снизу.       — Такой твёрдый, — тихо мурлычет Феликс, лениво поглаживая.       — Мм, — мычит Чан, очарованный мужчиной перед собой. — Всё для тебя.       Феликс улыбается, его взгляд скользит по всей длине и вверх по плоскостям обнажённого тела Чана. Темнота в его глазах борется с льющейся из окна ночью. Он наклоняется, целуя плоть сбоку, продолжая ласкать рукой — один раз, второй. Его голова покоится на бедре Чана, дыхание обрушивается на и без того чувствительный член. Он снова проводит рукой. На кончике выступает капля предсемени, которую Феликс снимает языком, облизывая щель. Возбуждение от этого лишь усиливается.       Чан не может отвести взгляд. Вид Феликса на коленях, проводящего розовым языком по его возбуждённому члену, его пухлых губ, покрасневших от поцелуев, — всё это ударяет с чудовищной силой. Он настолько красив, что кажется нереальным.       Дрожащей рукой Чан поднимает камеру, направляя так, чтобы Феликс целиком попадал в кадр, и нажимает затвор.       Вспышка ослепляет, на секунду поглощая темноту.       Феликс смотрит на него, как испуганный оленёнок, застигнутый светом фар, глаза широко раскрытые и невинные. Затем этот взгляд гаснет, как белый свет вспышки, сменяясь чем-то более зловещим, менее похожим на взгляд травоядного.       Он выглядит голодным.       Накрывая языком нижнюю губу, Феликс широко открывает рот и толкается, сперва принимая лишь головку, мыча от мгновенного вкуса, смешивающегося со слюной.       — Чёрт, — хрипит Чан, пытаясь сдержаться от желания подтолкнуть голову Феликса ближе, отчаянно желая увидеть, как тот примет его целиком, почувствовать, как влажный рот обволакивает его.       Феликс с влажным щелчком облизывает головку.       Одной рукой Чан держит камеру, другой — сжимает чужое плечо.       — Детка.       Ласковое прозвище — тихое и тяжелое в тускло освещённой комнате — заставляет Феликса выпрямиться, словно внутри него натянули нить. В горле вибрирует тихий звук, ударной волной передаваясь Чану.       Из него вырывается стон.       — Чёрт, просто…       Заглотни его.       Чан прикусывает губу, сдерживая слова. Феликс ещё толком даже не делает ничего, а он уже чувствует знакомое натяжение в животе. Однако, даже не прося, он всё равно получает, что хочет. Феликс толкается вперёд, блестящими губами плотно обхватывая член.       Чан упирается предплечьем в дверь позади себя, отчаянно пытаясь удержать контроль, который стремительно от него ускользает.       Феликс издаёт громкие хлюпающие звуки и начинает покачивать головой. Один раз, другой — с каждым движением опускаясь всё ниже, пока на третий не оказывается так далеко, что его нос прижимается к густой щетине лобковых волос. Внизу он замирает и сглатывает.       Голова Чана с глухим стуком ударяется о дверь, губы приоткрываются.       Феликс полностью отстраняется, пока между его губами не остаются лишь головка, он ласкает её и вновь опускается.       Чан шипит, отталкиваясь бёдрами от стены, прижимаясь истекающим концом к задней стенке чужого горла. Феликс даже не давится, просто еще раз сглатывает, втягивает щёки, отстраняясь, и начинает покачивать головой быстрее. А потом он обвивает языком толстую вену снизу.       Руки Чана хватают его за волосы, волны наслаждения прокатываются по животу и задней стороне бедер.       — Ох, блять, детка… — стонет он, вновь устремляя взгляд в потолок. Он напрягается, но всё равно не может сдержать ещё один рывок бёдрами. Это так приятно.       Феликс стонет, глядя на него — взгляд рассеян с того момента, как Чан схватил его за волосы. Он не знает, как сказать, чтобы тот воспользовался им по своему желанию, чтобы Чан наконец взял то, что хочет сам, чтобы разрешил ему дать это. Но тут он вновь качает бёдрами, и Феликс просто позволяет челюсти расслабиться, а телу стать ватным.       — Чёрт, чёрт… — повторяет хрипло Чан. Он толкается в рот Феликса, гонясь за наслаждением, которое продолжает накатывать.       Обычно он старается быть нежнее, слишком боясь причинить партнеру боль или испортить удовольствие, будучи чересчур… чересчур. Но обрушивающиеся на него ощущения так сильны, что он не может им сопротивляться.       Чан резко выдыхает, нежно обхватывая шею Феликса сзади, — слишком нежно для той грубой манеры, с которой он сейчас трахает его рот.       Стиснув зубы, он опускает взгляд. У Феликса течёт слюна, вязкая струйка жидкости свисает с подбородка; его глаза блестят, в них отражается мягкий свет от прикроватной лампы, словно крошечные огоньки пламени. Они, чёрт возьми, сияют.       — Блять, Феликс. Детка, — стонет он. В ответ Феликс втягивает щёки, усиливая давление. Чан снова стонет — громче, пытаясь замедлиться, хотя бы немного. — Я не могу. Детка, я не могу. Я сейчас кончу.       Феликс позволяет себя оттащить, между его ртом и членом Чана повисает ниточка слюны, но на смену приходит ладонь, размазывая липкую влагу.       Она движется быстрее рта.       Чан охает. Пальцы сжимают волосы Феликса в кулак и случайно тянут. От жжения тот скулит, растворяясь в нём, веки трепещут. Рваный стон, который вырывается из него, пробирает Чана до позвоночника.       Маленький засранец.       Возможно, последнее Чан выпалил вслух, потому что Феликс всхлипывает и проворачивает запястье вокруг головки. Оргазм застывает у Чана под животом — тяжелый и тёплый. Полностью сформировавшийся. Всё внутри сжимается, оседая низко, горячо, мгновенно.       Он делает прерывистый вдох.       — Всё в порядке, Чанни, отпускай.       Дело не в разрешении — просто Чан больше не может сдерживаться.       Первая струя спермы обрушивается Феликсу на лицо, проводя линию от щеки до противоположной брови.       Чан резко выдыхает. Чёрт, он не хотел, но это так горячо. Вторая оказывается слабее, но всё же брызгает Феликсу на губы, тяжело оседая последними каплями на подбородке.       Чан тяжело дышит, чувствуя, как на смену удовольствию приходит болезненная слабость в суставах. Он смотрит вниз: челюсть отвисла, зрение затуманено. Он пытается проморгаться, чтобы картинка стала четче, но вид последствий собственного оргазма заставляет желудок сжаться вновь в безуспешной попытке вернуться к ощущению блаженства. Он опирается предплечьем о дверную раму, пытаясь устоять на ногах.       Феликс осторожно моргает, поднимая взгляд — и, блять, несколько капель прилипло к его ресницам. Он замер, колени прижаты друг к другу, пальцы слабо обхватывают плоть Чана у основания. Сперма стекает между костяшками, но большая её часть белыми кремовыми нитями покрывает его лицо.       Чан вытаскивает пальцы из чужих волос, распрямляя вытянутые из прически пряди, и медленно, извиняющимся движением приглаживает их. Отыскивает маленькую заколку и снимает, позволяя светлым волосам свободно обрамить лицо Феликса, чтобы избавить его и без того измученную кожу головы от лишнего напряжения.       А затем в полузатуманенном сознании делает ещё один снимок.       Чан об этом особо не думает. В его действиях нет никакого намерения, лишь бессознательная искра в груди, говорящая: Мне нужно сохранить. Прямо сейчас. Именно так. Феликс на коленях, раскрасневшийся, с распущенными волосами, потому что так захотел Чан.       Феликс широко улыбается, губы блестят, глаза сияют с гордостью, которая мгновенно проникает в мозг и требует немедленного выброса дофамина.       — Ты просто дьявол, — говорит Чан, голос звучит хрипло, но в нём полно нежности.       Он осторожно отстраняется от двери. Выпутывается из собственных штанов, грудой лежащих на полу, с неуклюжестью, которая овладевает им после оргазма, откидывает их в сторону и идёт через весь номер к столу Феликса. Косметичка на нём открыта, украшения повсюду разбросаны, рядом — пачка модных журналов.       Он кладёт камеру — с большим почтением, нежели досталось одежде, беря взамен стопку салфеток. Вернувшись к Феликсу, Чан нежно обхватывает его челюсть.       — Иди сюда, — шепчет он.       Феликс послушно приподнимает лицо, позволяя Чану вытереть разводы с губ и подбородка. Он сидит абсолютно неподвижно, едва ли не лучась под таким вниманием.       Контраст между этим Чаном и тем, что был пять минут назад, ошеломляет — его желание, как и у самого Феликса, необузданно и непредсказуемо, но у Чана по-прежнему остается потребность любить его нежно, касаться мягко, с каким-то немым почтением.       Ресницы Феликса трепещут.       — Ты любишь это, — шепчет он, озвучивая собственные мысли. — Заботиться обо мне.       Чан издает дрожащий смешок, проводя большим пальцем по краешку рта Феликса.       — Ага, — беспомощно признаёт он. — Выбор, делать который мне нравится.       Это правда. Феликс никогда не был его кровным родственником, и, тем не менее, Чан всегда заботился о нем так, словно тот был частью семьи. А теперь у Феликса внутри всё теплеет от мысли, что именно этого ему и хотелось.       Он — выбор Чана. Всегда был, всегда будет.       Семья — это не только кровные узы. Порой это связь совершенно иного рода.       — Готово, — говорит Чан, вытирая с брови остатки.       Феликс вновь открывает глаза — те сияют озорством.       — Спасибо. Бро.       — Прекрати, — тут же отвечает Чан. Твёрдо, хотя для него это всё ещё безнадёжно мягко. Феликс злорадно хихикает, абсолютно довольный собой. Чан протягивает ему руку и помогает подняться.       — Фу, ворчун, — мурлычет Феликс, наклоняясь так близко, что слова оседают у Чана на губах.       Он не возражает. Не может. Губы Феликса, всё ещё ненасытные, задевают его собственные, и все мысли при этом касании испаряются. Руки находят талию Феликса, пальцы скользят под тонкой тканью, притягивая его ближе, когда губы вновь встречаются — на этот раз глубже, медленнее. Ладони Феликса проходятся вверх по его груди, стягивая распахнутую рубашку Чана с его плеч. К тому моменту, когда ткань спадает на пол, Феликс уже прижимается к нему, теплая кожа соприкасается с подобной себе, словно он наверстывает каждую секунду их ожидания.       Чан улыбается в поцелуй. Он обхватывает чужие бёдра, большими пальцами проводя по острым линиям костей, ощущая гладкость кожи, и притягивает ближе за пояс брюк. Пуговица под пальцами поддаётся. Не разрывая поцелуя, он расстёгивает молнию, чувствуя, как через Феликса пробегает дрожь, и удерживая его, когда тот скидывает штаны на ковёр. Это движение прижимает Феликса еще ближе, и Чан чувствует его —твёрдого и влажного — там, где он зажат между их телами. Давление выбивает из Феликса звук — сладкий стон, его глаза закрываются. Он вздрагивает — такой красивый, такой томящийся, возбуждённый настолько, что его тело почти вибрирует, оказавшись на грани лишь от того, что только что отсасывал Чану, сам сдерживаясь.       Чан улыбается, наслаждаясь такой реакцией. Он расстегивает его блузку нарочито медленно, давая себе как можно больше времени с ним, чувствуя каждый его вдох, каждое покачивание в попытке прижаться ближе, каждое прикосновение Феликса — такого тёплого, держащегося из последних сил — к бедру Чана. Он стягивает с его плеч блузку. Феликс позволяет ей упасть и толкает Чана ладонями в грудь. Шаг за шагом, вслепую, тот позволяет ему вести себя к кровати.       — Иди сюда, — шепчет Феликс, рукой обнимая его челюсть. — Я должен тебе оргазм.       Чан скептически приподнимает бровь.       — У меня он только что был?       — С прошлого раза, — уточняет Феликс, губами скользя по линии его челюсти.       Чан фыркает.       — В прошлый раз он у меня тоже был.       — Средненький, — просто отвечает Феликс.       — Средненький? — недоверчиво повторяет Чан. Средним он совсем не показался. Напряжённым, сильным — показался. И в памяти Чана запечатлелся, как выжженное клеймо.       — Ага, — Феликс наклоняется, чтобы поцеловать уголок его рта. — Ты же знаешь, что можешь лучше. И я тоже, — говорит он, обнимая Чана рукой за шею. — Я могу лучше, чем в тот раз.       У Чана перехватывает дыхание, и он снова чувствует, как в теле вспыхивает жар. Феликс всегда знал, как разжечь искру.       Чан проводит рукой по его пояснице, поглаживая круговыми движениями, согревая мышцы под ней, словно это могло бы уменьшить боль, которая может возникнуть во время того, что они собираются сделать.       От этой осторожности Феликс вздрагивает.       — Я в порядке, — шепчет он.       Чан смотрит на него потемневшими глазами, пока тот отступает назад, забираясь на кровать. Феликс тянет его за руку за собой; Чан опускается следуя за ним, потому это то, что он будет делать всегда. Под их общим весом матрас прогибается, когда он забирается сверху, накрывая Феликса собой. Теперь, когда их тела залиты светом прикроватной лампы, они становятся чётче для взглядов друг друга благодаря той же сияющей ясности, из-за которой Феликс столь желанен для объектива его камеры.       С губ Чана срывается вздох, когда его взгляд наконец проходится по телу Феликса. По его разрумяненному лицу, груди, едва заметному рельефу живота, по его члену.       Тот с самодовольной улыбкой приподнимается на локтях, притягивая Чана ради его ещё поцелуя, состоящего сплошь из прикосновений языка и дыхания. Чан лишь на мгновение останавливается, вслепую тянется к тумбочке — пальцы находят бутылку со смазкой там же, где он её оставил в прошлый раз, — и вновь нависает над Феликсом. И — о Боже — тот без стеснения и колебаний разводит бёдра ещё шире.       Дыхание Чана на мгновение замирает, и он чувствует такой неистовый прилив благоговения и желания, что кажется, будто вот-вот отключится.       Он набирает смазку двумя пальцами, помня о том, что нужно взять больше, чем он привык, и размазывает её по чужому анусу, чувствуя под кончиками нежную мягкость кожных складок.       Феликс тихонько мычит от прикосновения. Чан ласкает его круговыми движениями, убеждая мышцы расслабиться, довериться, открыться. Это действует как гипноз. Феликс чувствует, как тело буквально тает на матрасе, обмякает, точно превращаясь в жидкость. Рука касается предплечья Чана, маленькие пальцы обвиваются вокруг него — мягко, но безошибочно просяще. Чан поднимает взгляд. Феликс встречает его с нетерпеливым — и, хотелось бы верить, убедительным — звуком, приподнимая бёдра навстречу его руке, будто желая сказать ещё что-то, но без слов.       На Чане ухмылка во весь рот. Он кладёт руку на матрас, прямо у лица Феликса, и приподнимается, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Знаю, — шепчет он.       От смещения веса чужого тела над ним взгляд Феликса немного рассеивается, зрачки расширяются, ресницы трепещут. Он почти косоглазит, пытаясь не отвести взгляд от Чана.       — Не нянчись со мной, да? — низко добавляет тот, и в голосе слышится что-то лукавое.       Феликс закусывает губу и кивает. Чан не задается вопросом, от смущения ли его румянец или от сильного возбуждения. Он надавливает на вход двумя пальцами, проверяя, насколько тот поддается. И встречает сопротивление — едва ощутимое, оно тут же пропадает, и кончики пальцев проникают внутрь почти сами. Из Феликса вырывает резкий вздох, который сменяется протяжным стоном. Дерзость Чана сперва сбивает его с толку, а после подстёгивает неутолимую жажду. Пальцы сжимают его предплечье, не отталкивая, а — напротив — притягивая ближе, глубже, именно туда, куда он хочет.       — Что, хорошо? — дразнит Чан, толкаясь глубже, потому что ему и не нужен ответ.       Бёдра Феликса на мгновение сжимаются, а после снова раздвигаются. Он напряжён, но легко поддаётся растяжению, уже пульсируя под пальцами и чуть заметно извиваясь.       Свободной рукой Чан берёт его за талию, прижимая и заземляя.       Феликс кивает, с губ срывается поток воздуха — слишком рваный, чтобы превратиться в полноценный смешок.       — Да, хорошо. Ты можешь- хмх! Да, это, — его голос напрягается, когда Чан разводит пальцы, проникая ими внутрь полностью. Рот приоткрывается в беззвучной мольбе, пока тело пытается привыкнуть к вторжению. — Хах…       — Тебе хорошо, маленький? — снова дразнит Чан. Кажется, последние остатки его бдительности растворились, превратившись в опасный, раскалённый комок решимости. Он знает Феликса так хорошо, что каждый звук, каждое выражение лица мгновенно отпечатываются в мозге, встают на свои места, пусть даже совсем новые — они загораются в сознании Чана, словно светящиеся выключатели, указывающие ему, куда двигаться, что делать, как прикасаться.       — Да, да… это, ох блять, это хорошо…       Чан издаёт томный звук, роняя голову в изгиб чужого плеча, потирается носом, одновременно задавая пальцами ритм. Он прижимается ртом к его шее, слегка покусывая, а потом принимаясь посасывать, и пронзительный звук, который он получает в ответ, почти болезненно сладок. Стенки Феликса трепещут и сжимаются с каждым движением его пальцев, словно тот хочет запереть его внутри, в каком-то извращённом, утраченном инстинкте размножения, от которого Чан чувствует себя почти в бреду.       Скольжение становится более громким и влажным, Чан раздвигает пальцы, надавливая и поглаживая, ускоряя темп скорее инстинктивно, нежели по какой-то стратегии. Его собственное дыхание прерывается, он тяжело дышит, словно каждый рваный вздох Феликса отнимает у него по чуть-чуть кислорода.       Феликс стонет каждый раз, когда Чан приближается к месту, которое он уже нашёл, но избегает, чтобы продлить происходящее. Его спина изгибается в поисках пощады или разрядки — чего угодно, что Чан готов ему дать, потому что всё будет правильным.       Чан улыбается, прижимаясь к его вспотевшей шее — эта улыбка одновременно нежная и лукавая — и одновременно с остальными вводит третий палец. Дыхание Феликса прерывается хриплым, сдавленным всхлипом. Тело сжимается вокруг нового растяжения. Чан какое-то время ждёт, поглаживая большим пальцем его бедро, а затем сгибает пальцы как надо.       Всё тело Феликса пронзает дрожь.       — Чан, — слово едва слышно — это больше похоже на вырванный из него вздох, облечённый в имя, о котором он думает чаще всего.       Чан отводит пальцы назад, толкает обратно, медленно, но неумолимо, при каждом движении касаясь простаты. Бёдра Феликса дрожат, беспомощно распадаясь шире. Член, лежащий на животе, дёргается и истекает предсеменем.       Феликс чувствует это — оно обвивается вокруг копчика, создавая ощущение, будто позвоночник плавится. Он близок. Он слишком близок, и Феликс точно знает, что Чан мог бы заставить его кончить вот так — от одних лишь пальцев, даже не коснувшись, и нарушил бы этим «обещание» Феликса дать ему на этот раз что-то получше, просто чтобы оставить его удовлетворённым.       Он готовится к этому, попросту принимает то, что вот-вот произойдёт. Он запускает руку в волосы Чана за затылке, выгибается навстречу его прикосновениям, издавая стоны, будто в кино на большом экране. И как раз в тот момент, когда всё его тело начинает сжиматься от удовольствия, когда кажется, что позвоночник вот-вот лопнет… Чан останавливается.       Пальцы всё ещё глубоко внутри, но больше не пытаются довести его до предела. Феликс издаёт прерывистый стон, он весь дрожит, дыхание в легких перехватывает.       Чан поднимает голову с его плеча, переводя потемневший взгляд на Феликса — его рот приоткрыт, глаза широко распахнуты, брови сведены на переносице.       — Трахни меня, — хрипит Феликс.       При этих двух словах намерение Чана не торопиться исчезает. Пальцы выскальзывают с влажным звуком, на что Феликс ахает, но Чан снова прикасается к нему. Его рука обнимает сбоку, поверх вздымающихся рёбер, словно тот хочет проникнуть в него и другими способами, помимо очевидного.       — Конечно, детка, — шепчет он, и слова низким рокотом оседают на коже Феликса. — Пойдём со мной.       Феликс не знает, куда они собираются идти, и не вполне понимает их передвижений, но он доверяет. Позволяет потянуть его и уложить на бок, сам Чан ложится сзади — их тела ни разу не отрываются друг от друга. Чан продевает руку под его бедро, приподнимая так, чтобы оказаться вдоль спины Феликса.       С его губ срывается удивлённый вздох, голова откидывается Чану на плечо.       — Хорошо, — шепчет Чан ему на ухо, выравнивая их бёдра и позволяя своей горячей плоти прижаться к влажному входу. — Вот так.       — Это чтобы я завтра не хромал, да? — спрашивает Феликс, чувствуя себя как в горячке. Волосы прилипли к тонкой плёнке пота на лбу, и всё же точки их соприкосновения — спина упирается в грудь, бедро закинуто на бедро Чана, ягодицы прижаты к его тазу — обжигают еще сильнее, будто он вот-вот покроется волдырями. — Чтобы я не травмировался. Идиот, — нежно упрекает он, прикрывая глаза. — Тебе было необязательно, я…— Феликс обрывает себя на полуслове, ладонь находит руку Чана у себя на бедре.       — Мой выбор, — напоминает он ему, стискивая и удерживая на месте.       Затем со сдавленным стоном Чан начинает толкаться внутрь. В Феликсе тесно — он достаточно открыт после того, как долго принимал его пальцы, но в нём всё равно теснее, чем — ну, где бы там Чан ни был до этого. Или до того, как вообще принял мысль о том, что ему позволено желать его.       — Бо-же, — задыхается Феликс. Кажется, что это продолжается и продолжается, мышцы расслаблены, и он позволяет Чану проникнуть глубоко, подстраиваясь и приспосабливаясь к каждому новому сантиметру. Головка члена скользит прямо по стенкам, задевая чувствительную точку, от которой он вскрикивает.       Тело пронзает сокрушительная судорога. Он пытается спрятаться от этого ощущения, и выпрямляется, но тело Чана позади него непоколебимо, Феликс крепко прижат и вынужден встретиться с этими ощущения, вновь оказавшись в ловушке блаженства. Чан входит в него одним неторопливым, неумолимым движением. Тот не останавливается, пока бёдра не оказываются прижаты к ягодицам Феликса. Возле самого уха раздается чужой горячий стон. Ещё один — беззвучный — срывается с собственного приоткрытого рта. В этой позиции его никогда не брали. Он чувствует Чана везде, чувствует, как головка его члена всё ещё прижимается и пульсирует у его блядской простаты. Он такой нежный. Феликс всхлипывает, сжимаясь вокруг Чана, чувствуя, как удовольствие пронзает позвоночник. Он чувствует себя таким наполненным. Сердце замирает в ужасе от яркости ощущений, который обрушиваются на него в момент, когда Чан начинает двигаться, хотя именно этого его тело и жаждет.       — Идеальный, идеальный, ты такой идеальный, — бормочет Чан, слова вплетаются в кожу, наполовину теряясь между волосами, жаром и потом. Он качает бёдрами вперёд, чувствуя Феликса изнутри.       Тот издает невнятный стон, губы оставляют поцелуй на линии его челюсти, чтобы успокоить. Но, несмотря на всю нежность, Чан не останавливается. Теперь его ничто не может остановить. Он двигается снова. И снова, и снова. Ему это необходимо. Необходимо ощущение тела Феликса под собой — как само дыхание. Это зависимость. Чан толком ещё не начал толкаться в полную силу, а задница Феликса уже сжала его член в тиски, и всё, что он чувствует, — это всепоглощающее ощущение абсолютного блаженства.       — Вот так, детка, молодец. Так хорошо меня принимаешь.       — Это ты хорошо меня трахаешь, — бормочет в ответ Феликс, почти не задумываясь — если вообще задумываясь. Но это чистая правда. Чан выбрал такой удачный угол, что с каждый толчком зрение Феликса распадается на миллионы звёзд. Это такое глубинное удовольствие — нечто настолько яркое, что он никогда не испытывал. Из него вытекает столько предсеменной жидкости, что она пачкает простыни, живот, протягиваясь ниточкой между кожей и кроватью всякий раз, когда его член подпрыгивает от движений Чана, подталкивающего его вперёд.       — Хочу трахаться каждый день, — выдыхает Феликс, откидывая голову тому на плечо, открывая для чужих зубов линию горла. — Хочу быть полным тобой. Я…       — Господи, Феликс, — Чан впивается зубами в нежную кожу между шеей и плечом, словно голодное животное, заставляя другого всхлипывать громче. От этого звука в нём что-то болезненно пульсирует, и он нежно облизывает воспалённое место, целуя, чтобы снять жжение.       И где-то между всем этим Чан начинает не просто толкаться. Его бёдра отстраняются дальше, член выходит и возвращается обратно с такой точностью, что у Феликса перехватывает дыхание. Каждый толчок проходится по простате, лишая легкие кислорода. Смазка растекается по коже, добавляя влажные, непристойные звуки к шлепкам их тел. Но все они заглушаются более громким звуком их общего наслаждения. Чан абсолютно не в состоянии контролировать собственные стоны, вырывающиеся из груди, которые идеально синхронизируются с ощущениями восхитительного трения, наполняющими его изнутри, словно какой-то афродизиак. Ещё и на лице Феликса появляются самые порнографичные выражения, какие он только имел удовольствие видеть, — тот ловит ртом воздух, матерится и вскрикивает каждый раз, когда Чан резко входит в него.       И, боже, Чан ничем не может ему помочь, кроме как дать ещё больше.       Его рука скользит вниз, к мягкому бедру Феликса, лежащему поверх его собственного, ощупывает нежную плоть, приподнимая его выше, чтобы войти глубже. От этого Феликс вскрикивает, и в голове Чана на мгновение пробегает мысль с надеждой на то, чтобы их соседи либо отключились пьяные, либо спали в берушах.       — Мхм-блять, Чан-ни… — стонет тот, — хх-ах, прямо по блядской… господи, детка, прямо по простате.       Тупые ногти царапают нежную кожу бедра.       — Хочешь кончить? — рычит Чан ему в ухо, голос звучит низко и одновременно лукаво. — Моей детке так хорошо, что он уже готов кончить?       — Да.       — Громче.       — Да!       Дыхание Чана прерывается, но он не позволяет ритму сбиться, вместо этого немного замедляя темп, чтобы продлить удовольствие обоим. Он сильнее сжимает бедро Феликса, слегка меняя угол — достаточно для того, чтобы вместо кульминации тот ощутил прилив.       — Хах… это, — шепчет Феликс, но его попытки что-то сказать постоянно прерываются непрерывными толчками. Каждый виток удовольствия растапливает что-то глубоко внутри него. — Это подло, — выдыхает он, но в голосе что угодно, кроме недовольства. — И грубо. Совсем…мхм-ах… на тебя не похоже…       — Да? — задушенно отвечает Чан, крепче обхватывая его тело. — Думал, ты сказал, что хочешь трахаться всё время.       Феликс кивает — или пытается — неровно, извиваясь и двигаясь навстречу толчкам.       — Помогаю тебе продержаться подольше, — Чан собирает в кулак светлые волосы и, потянув назад, скрепляет их губы поцелуем, на который Феликс, приоткрыв рот в эйфории, не отвечает.       — Или ты имел в виду, что хочешь кончать всё время? — спрашивает Чан в его губы. Голос сдается, становится тоньше. В нём появляются жалобные нотки. — Или хочешь, чтобы тебе всегда было хорошо?       Феликсу задают вопросы, на которые он не может ответить и которые не в состоянии отфильтровать. Он чувствует себя таким… на грани. Словно перед ними обрыв, и Чан несёт их обоих к нему на полной скорости, но никогда не переступает черту, за которой наступит падение. Он слышит себя, слышит громкие и непристойные звуки, которые издаёт, но всё это заглушает жар в голове — как если бы он сквозь пелену сна слышал звуки абсолютно грязного порно.       А внутри него и вокруг, прижавшись тесно к его спине, Чан тоже теряет контроль. Дыхание с каждым толчком становится всё более сбивчивым. Бёдра дрожат, темп замедляется. Его стоны звучат всё глубже… и Феликс всё чувствует. Всё это. Всего Чана. Дрожь в бёдрах, напряжение в мышцах, пульсацию члена внутри. И всё это жидким пламенем оседает где-то внутри Феликса.       — Ты же знаешь, я дам тебе всё что захочешь, — говорит Чан между резкими толчками. — Всегда. Только попроси.       — Хах… Не- ах-хах- останавливайся. Пожалуйста.       Чан не сбавляет темп. Не может. Он в бреду, он безумен — и бросается навстречу очередному поцелую. Язык скользит по губам Феликса, слизывая стоны. Дыхание горячее. Чан целует его верхнюю губу, потирается носом о лицо.       — Оргазм, который ты мне должен, — выдыхает Чан. — Ты кончаешь со мной.       Без предупреждения его ладонь обхватывает член Феликса и начинает ласкать в такт толчкам.       Это уже слишком.       Глаза Феликса закатываются. Тело сжимается, и член извергается в ослепительном взрыве эйфории. Он кончает. Кончает так сильно, что кажется, будто внутри него что-то трескается. Мир рушится с грохотом, с фейерверком. Цепная реакция рикошетом проносится по всему телу. Его член выпускает струю за струей. Он чувствует онемение от наслаждения — настолько огромного, что оно поглощает целиком, пока Чан продолжает вколачиваться в него. Кажется, этому нет конца, даже когда он заканчивает, когда отдавать больше нечего, и Феликс весь превращается в оголённый нерв.       Всхлипы, звенящие в воздухе, подсказывают, что он, возможно, сейчас рыдает. Плачет на толстом члене Чана, который яростно пульсирует внутри него.       — Чёрт, детка, чёрт… Я кончаю, — стонет Чан где-то за ухом. Его толчки становятся неловкими, превращаясь в едва ощутимое грубое трение о его стенки и измученную простату.       — В меня! — умоляет Феликс, полурыдая от избытка ощущений, голос хриплый и отчаянный. — Чанни, пожалуйста!       И всё как всегда. Феликс просит о чём-то, а Чан даёт ему это, словно больше ничего на земле не имеет значения.       Он громкий — как и Феликс. И тому это нравится, нравится, как Чан всхлипывает ему в шею, выкрикивая его имя так громко, что кажется, звенят окна. Безудержный, заряженный желанием, который они так долго накапливали. Его тело напрягается, прижимаясь к феликсовой спине, пока он кончает внутрь, продолжая неровные движения, заталкивая сперму всё дальше, наполняя его до тех пор, пока Феликс не чувствует, как та начинает просачиваться вокруг члена Чана.       Тот замедляется лишь тогда, когда отдавать больше нечего, и его бёдра наконец замирают. Он целует затылок Феликса, пока их дыхания не выравниваются.       Их положение приносит облегчение — он знает, что так Феликс может расслабиться. Чану не нужно торопиться и двигать его. Он даже не сразу выходит — осторожно и внимательно, почти с неохотой. Взгляд опускается и следит за тонкой белой струйкой, ещё тёплой, стекающей по изгибу упругой ягодицы.       Веки тяжелеют, усталость настигает его, присоединяясь к расслабленным после эйфории мышцам. И всё же, когда Феликс поворачивается и смотрит на него — красивый, прекрасный, с благоговейным и довольным взглядом, — сердце пускается в пляс, пропуская удары, прежде чем успокоиться, наполняясь чем-то живым и благодарным.       Уголки его губ приподнимаются.       — Утаивать всё это от меня — преступление, — тихо говорит Феликс. Голос надломленный, хриплый, но звучит по-прежнему сладко.       Чан едва слышно фыркает.       Феликс делает глубокий вдох, и в его глазах мелькает какая-то уверенность.       — Чанни, — говорит он, — детка, я знаю, что тебя это испугает, но мне нужно сказать.       Чан кивает и целует его в лоб.       — Я люблю тебя, — шепчет Феликс, — очень сильно.       — Знаю, — Чан вздыхает, проводит пальцами по спутанным светлым прядям и откидывает их от лица. — И это самое трудное.       Феликс чувствует, как глаза слишком быстро наполняются слезами.       — Прости.       — Нет, — нежно говорит Чан, обнимая за плечи и беря в ладонь его лицо. Он целует Феликса в линию роста волос, а затем прижимается к его щеке своей. — Я так горжусь тобой. Всем, чего ты достиг, тем, как ты вырос… Феликс, я тоже тебя очень сильно люблю. Мы…       Феликс прерывает его поцелуем — мягким, но таким нетерпеливым, что это вызывает у Чана смешок. В ответ Феликс целует его ещё раз, и в третий. Их губы настолько истерзаны, что это даже больно.       Чан останавливает его, обхватив ладонями лицо.       — Мы со всем разберёмся, — наконец произносит он. И, говоря это, он верит в свои слова.       — Пообещай мне, — всхлипывает Феликс — надутый, упрямый и до боли искренний.       Чан закатывает глаза с такой нежностью, какая только возможна.       — Детка, ты устал. Поговорим завтра.       — Нет, — возражает Феликс, и его голос надламывается. — Пообещай мне.       Чан никогда не умел отказывать ему в просьбах.       — Обещаю, — шепчет он, большим пальцем поглаживая его щёку. — Но нам нужно принять душ. И поспать.       В конце концов Феликс не в силах с этим спорить. Они грязные от макушки до пят, липкие от смазки и засохшей спермы. Румяной кожей они приклеиваются друг к другу везде, где соприкасаются. От одеяла приходится избавиться, когда они встают с кровати — спустя час поцелуев и попыток не заснуть — потому что смотреть на это с послеоргазменной ясностью стыдно. Они снимают его с кровати и сворачивают в комок, оставляя лежать в углу комнаты, пока Феликс не даст горничной на чай, чтобы та это убрала.       Чан почти несёт его в душ, в то время как он пытается идти самостоятельно — шатаясь и едва передвигая ноги, потому что знает, что идёт туда не один, и Феликс точно не упустит возможность намылить Чану голову, сделать ему массаж головы и целовать плечи под струями теплой воды.       Они выходят на рассвете. Чистые, согретые и совершенно измотанные… и всё равно им удаётся отщёлкать ещё кусок плёнки размытыми интимными кадрами. На большинстве из них Феликс, но где-то появляется и Чан.       Они сворачиваются калачиком под простынями, переплетаясь конечностями и практически заснув ещё до того, как их головы касаются подушек.       — В этот раз не уходи, ладно? — в какой-то момент просит Феликс, невнятно и неосознанно. Возможно, ему это приснилось, но кажется, он сказал это на самом деле, потому что Чан притягивает его ближе и мычит что-то в волосы.

·•───────•· ᯓ ✈︎

      Следующее, что они помнят, это оглушающий стук. Не аккуратное постукивание персонала, а оглушающий грохот, от которого дверное полотно сотрясается на петлях.       Феликс так резко вздрагивает, что задевает коленом бедро Чана.       — Ай, детка, — бормочет тот голосом, хриплым ото сна, из которого он еще не полностью вырвался. Чан закрывает рукой лицо и переворачивается.       Феликс моргает, глаза опухшие и едва открытые. В комнате светло, утренний солнечный свет проникает сквозь шторы. Он оглядывается так, словно абсолютно не понимает, где находится. А затем осознаёт, где он — где был секунду назад, распластавшись на чановой груди, — и мир словно ускоряется. Феликс обхватывает руками голову, пытаясь удержать в неподвижности комнату и себя. Он сидит на кровати, сбитый с толку, но — ох, такой счастливый.       Чан всё ещё лежит на матрасе. Он остался, и он…       Грохот раздается снова.       — Феликс! Ты живой? Ты не отвечал на звонки!       Это Джисон. Слишком бодрый. Чудовищно бодрый.       Какого хрена? Он вышел замуж несколько часов назад и должен быть разбитым вдвое больше Феликса после первой брачной ночи. Как минимум, он всё ещё должен валяться на ложе из розовых лепестков в разорванной красном пеньюаре, который Феликс так старательно добывал для него —ну или для Минхо, смотря, как на это посмотреть. В любом случае, здесь его быть не должно.       Ещё один стук.       — Феликс! Серьёзно! Мы потеряли Чана, никто не знает, где он, и его телефон выключен!       Чан фыркает куда-то в изгиб руки. Феликс делает то же самое, потирая глаза основанием ладони.       — Чёрт возьми, — говорит за дверью Джисон, явно разговаривая с самим собой. Феликс почти видит, как тот возится с телефоном, расхаживая взад-вперёд, поэтому решает сжалиться над ним.       — Джисон, что ты хочешь?       — Господи, наконец-то! Я знал, что ты там. Открой дверь!       — Ты этого не хочешь. Поверь мне.       — Нет, хочу! Тебе всё равно придётся собраться, а мне нужна помощь в поиске брата. У нас через час прощальный завтрак, после него я еду в свадебное путешествие, а Чан сказал, что отвезёт нас. С прошлой ночи его никто не видел, в номере его тоже нет, и я беспокоюсь, понимаешь?       Чан садится, щурится на закрытую дверь и проводит рукой по совершенно растрепанным волосам. Он без рубашки. Вокруг его бёдер простыня, но Феликс знает, что под ней тоже нет ничего. Взгляд скользит по линии его пресса вниз, к аккуратно подстриженной дорожке волос над пупком…       Внимание Феликса рассеивается. Особенно когда Чан наклоняется ближе и нежно целует его в плечо.       — Ммм, — заворожённо мурлычет Феликс. Ему хотелось бы насладиться этим прекрасным утром, ещё немного полюбоваться видом, обращая особое внимание на детали. Но ручка двери начинает дёргаться. Конечно, та не открывается, потому что заперта наглухо, но это мешает.       — Феликс! — вскрикивает Джисон, всё больше нервничая. — А ну не смей отрубаться, пока я тут на грани приступа!       — Джисон, Чан способен о себе позаботиться… — протягивает Феликс, не отрывая взгляда от старшего из братьев, залитого утренним светом. — Уверен, с ним всё хорошо.       — Лучше не бывало, — низким голосом шепчет Чан. Он ловит губы Феликса своими, проталкиваясь между ними языком. Феликс отвечает на поцелуй. На вкус тот как постель, зубная паста и Чан.       А затем Феликс внезапно оказывается на спине, и кровать прогибается под весом Чана. Волосы Чана падают вперед, обрамляя лицо непослушными локонами. Его глаза полуприкрыты, в них всё ещё что-то сонное — и что-то более тёмное.       — Доброе утро.       У Феликса поджимаются пальцы ног.       Он не знал о существовании такой версии Чана, и теперь абсолютно точно, отчаянно хочет узнать о ней больше.       — Доброе…       — Откуда ты вообще знаешь, что с ним всё хорошо? — настаивает Джисон, его голос прорезается сквозь напряженную тишину в комнате.       Чан цокает языком, одновременно раздражённый и равнодушный. Он закатывает глаза, потому что в выходках Джисона нет для него ничего нового. И этот жест делает с сердцем Феликса что-то страшное и прекрасное.       За дверью раздаётся тихий топот.       — Неужели тебе плевать, что он исчез?! Из всех людей именно тебе всё равно, где Чан…       — Джисон…       — Успокойся, жучок, я жив, — говорит Чан, повышая голос — хриплый ото сна и немного самодовольный — настолько, чтобы его услышали за дверью. — Могу дать тебе ключи от машины, если хочешь, только оставь меня, блять, ненадолго в покое.       Глаза Феликса округляются, и он резко в смущении бьёт Чана в грудь.       За дверью воцаряется тишина, которую прерывает безошибочный маниакальный смех Минхо.       — О господи, — шепчет из коридора Джисон, несколько слов одновременно ужасают его и приносят облегчение. — Чан? Ты там спал? Ты…Минхо, прекрати смеяться!       — Оооо, — говорит тот сквозь смех, вероятно, согнувшись пополам и держась за грудь. — Они там такие голенькие.       Джисон издаёт испуганный писк.       Чан даже закусывает губу, плечи дрожат от напряжения в попытке сдержать смех. Феликс прячет лицо в ладонях, но дрожь в теле выдаёт, что он тоже смеётся.       — Ты пойдёшь или я пойду? — спрашивает Чан, ухмыляясь так, словно точно знает, что делает.       Феликс фыркает, толкая Чана в грудь, чтобы спихнуть его с себя.       — Я пойду, — говорит он, задирая подбородок. — Если ты пойдешь в таком виде, с ним случится удар.       В этом они солидарны.       Чан, приличия ради, натягивает простынь, прикрывая нижнюю часть тела, пока Феликс поднимает со стула помятый халат, накидывая на себя.       — Но я тебя ненавижу, — говорит он Чану. Никакой злобы, лишь быстрый раздражённый взгляд, прежде чем открыть дверь.       Та приоттворяется так, чтобы в образовавшуюся щель могла протиснуться его голова и небольшая полоска тела.       Джисон стоит прямо в коридоре, глаза огромные, как планеты. Рот сжат, губы надуты.       Феликс вздыхает, слегка опуская плечи.       — Я могу объяснить.       В ответ Джисон не произносит ни слова и не возражает. Просто делает шаг вперед и так сильно щелкает Феликсу по лбу, что он слышит, как звук отдается в кости.       — Ай, какого хрена? Больно же! — говорит тот, хватаясь за лоб.       — Как ты мог мне не сказать? — вопит Джисон.       — Не знаю? Может, потому что поставил в приоритет факт того, что выходишь замуж? — парирует Феликс.       — Ага, щас. Я тебя знаю. Это решение ты принял не потому, что налакался в открытом баре, тут должно быть что-то ещё. Это было сделано преднамеренно. Ты всё хорошенько обдумал. И мне не сказал!       — Значит, мы квиты.       Джисон, опешив, делает шаг назад и моргает.       — Тут он тебя подловил, — подхватывает Минхо, стоя у противоположной стены, скрестив руки и явно наслаждаясь представлением премиум класса.       Джисон запинается.       — Я…       Феликс фыркает от смеха, опуская взгляд в пол.       — Прости. Неделя была… безумная, я не хотел отвлекать от тебя внимание, — он возвращает взгляд на Джисона, замечая, как смягчается выражение его лица. — И всё ещё не хочу. Это твой момент, и я знаю, как он для тебя важен. И хочу, чтобы у тебя он был. И всё, что к нему прилагается. Потому что ты этого заслуживаешь. Эту любовь и…       — Ой, да ладно, — перебивает его Джисон, внезапно смирившись. — Тебе не нужно передо мной извиняться. О каком внимании ты говоришь? Я вышел замуж, ты сам видел, а теперь ты… что? Мы теперь с тобой породнились?       — Ещё рано…       — Я безумно счастлив! — восклицает Джисон.       Честно говоря, это снимает напряжение с плеч Феликса, которое он даже не осознавал, но избавиться от которого невероятно приятно.       — Правда? — тихо спрашивает он.       — Конечно! — говорит Джисон, уперев руки в бока. — Он хорошо с тобой обращался? Вообще-то, нет, не отвечай. Умоляю. Фу. Не думаю, что готов знать.       — Я всё слышу! — кричит Чан откуда-то из глубины номера.       — Отлично! — кричит в ответ Джисон. Затем, смягчив тон и взглянув снова на Феликса, добавляет, — Удачи. Мы не принимаем возвраты.       Тот поднимает взгляд и делает глубокий вдох.       — Спасибо, Сон-и, — шепчет он, в его голосе слышится особая мягкость, учитывая, насколько Феликс устал, насколько невесомо он всё ещё себя чувствует. Взгляд лениво скользит в сторону комнаты позади него, где среди смятых простыней по-прежнему лежит Чан, слушая их с раздражающе нежной улыбкой.       — Он мог бы ещё немного обо мне позаботиться, — бормочет Феликс, и, похоже, это заставляет Чана насторожиться. — До завтрака. Ещё… немного.       Джисон моргает. Дважды.       — Но мы должны прийти на завтрак. А потом я должен собрать вещи. А потом Чан должен нас отвезти, а потом…       — Джисон, милый, — прерывает его Минхо тем нежным голосом, которым он разговаривает исключительно со своим теперь-уже-мужем. Он обнимает его сзади за плечи и прижимает к себе, как заблудшую овцу. — Дай им немного времени, придут они на этот завтрак.       Феликс кивает, бросая полный благодарности взгляд на Минхо, прежде чем вернуть к своему лучшему другу.       — Придём. Обещаю. Просто… дай своему брату немного времени.       — Давай дадим им полчаса, — аккуратно предлагает Минхо.       — Полчаса? Для чего им полчаса?       — Для нас — сходить к Чану в номер и принести ему чистую одежду, например, — отвечает Минхо. — И несколько минут ради приличия.       Джисон открывает рот. Закрывает. Открывает снова.       — Так я и думал, — довольно говорит Минхо.       Джисон заливается алым.       — Верно. Верно! Ладно. Эм. Пятнадцать минут. И ни секундой больше! И… дадите нам ключ от номера?       Феликс оборачивается к беспорядку, царящему на полу, пытаясь отыскать брюки Чана где-то рядом с кроватью.       Джисон позади него возмущается насчёт чего-то вроде «Почему это я должен бегать по делам на утро после свадьбы, это он мой шафер».       — Заткнись, тупица, — говорит Чан, внезапно появляясь у двери, завёрнутый в простыню. Он просовывает в щель руку — в ней ключ-карта. — И, Минхо, спасибо за мотивирующий разговор.       — За что? — спрашивает Джисон, и его глаза становятся похожи на блюдца.       — Спаси-и-и-ибо, — нараспев произносит Чан, закрывая дверь прямо перед лицом брата. — Увидимся на завтраке!       Замок щёлкает, и он разворачивается на пятках.       Феликс смотрит на него с выражением лица, на котором едва заметен упрёк.       — Он твой брат, и он беспокоится.       — Он младший и всегда получает, что хочет, — говорит Чан, возвращаясь в комнату. — А у старшего — к сожалению, твоего покорного слуги —лишь одни обязанности, ожидания… вся эта скукотища, так что…       Он тянется к Феликсу, пальцы едва ложатся ему на талию, притягивая к себе и мягко, но настойчиво двигая обратно к кровати. Тот легко и охотно подчиняется, напряжение в плечах спадает, когда Чан снова укладывает его на простыни.       — Позволь мне получить то, что я хочу, ещё немного, — заканчивает он, склоняясь над Феликсом, точно как до того, как их прервали. — Ещё хотя бы десять минут.       — Пятнадцать, — торгуется Феликс, просовывая колено между ног Чана.       — Двадцать, — отвечает тот, улыбаясь уже в поцелуй, которым он прижимается к уголку его рта.       Феликс смеётся. Оба хотят большего, ведя торги в одном направлении.       — Продано, — говорит он, прижимаясь ближе, пальцами выводя небрежные узоры на чужой груди.       Чан снова целует его — на этот раз в волосы — и позволяет себе полностью раствориться в объятиях. Он обнимает Феликса за талию, нога закинута поверх, лицо прижато к нему так, словно Чан пытается вдохнуть его аромат. Он позволяет времени ускользнуть. Чан знает, что не пропустит завтрак, потому что Феликс этого не допустит, и — тем более — этому не даст случиться Джисон. Даже он сам. Слишком уж ему не плевать на этого жука. Но какая-то часть Чана, самая эгоистичная клетка в его теле, желает, чтобы было иначе.       Потому что, по всей видимости, на его счастье приклеен срок годности.       И, словно читая его мысли, Феликс шевелится, глубже зарываясь лицом в Чана.       — Как-то… не хочется, чтобы это заканчивалось, — шепчет он. — В смысле, этот момент.       — Он кажется таким хрупким, — тихо соглашается Чан.       Феликс кивает в изгиб его шеи. Большой палец Чана проводит линию вдоль его позвоночника.       — Но думаю, нам и правда придётся пойти на этот дурацкий завтрак, — пытается шутить он, но в голосе под этим слышится грусть. Феликс понимает его страх. Он знает: стоит им выйти из номера, из отеля, этот пузырь лопнет и им снова предстоит столкнуться с реальностью.       — Придётся, — вздыхает Феликс, потираясь носом. Объятия Чана вокруг него становятся крепче. — Какие планы потом?       — После завтрака?       Феликс утвердительно мычит.       Чан отвечает не сразу. Растягивается пауза, словно он думает одновременно о многих вещах сразу.       — Мой обратный рейс сегодня ночью. До их возвращения останусь у Джисона, буду присматривать за котами.       — За всеми тремя?       Чан кивает, чувствуя, как немного задыхается от того, какой обыденный — и домашний — их разговор.       — Ага, за всеми тремя.       — Тяжёлая работёнка, — бормочет Феликс. — Тебе, должно быть, понадобится помощь.       — Это всего лишь три кота.       — О стольких ты никогда не заботился.       Чан хмурится.       — Что? — спрашивает он и неловко смеётся. — Мне просто нужно кормить их и чистить лотки…       Феликс издает долгий мучительный вздох.       — Ты серьёзно… тебе не нужна помощь?       — О…       — Ну наконец-то, — усмехается Феликс, прижавшись к его коже.       — О. Ты имеешь в виду… Ладно. Вау. Готов мне помочь?       — Ну, — медленно произносит Феликс. — Так уж случилось, что я взял билеты домой. Планировал после свадьбы провести какое-то время в Гимпо. Навестить маму, типа того? Чан замирает. Абсолютно замирает. Феликс буквально чувствует эту паузу, чувствует, как грудь Чана при глубоком вдохе поднимается и опускается, когда тот выдыхает. Сердце Феликса бешено колотится о чужую грудную клетку в ожидании реакции, которая куда важнее, чем сам кислород.       — Надолго? — спрашивает Чан, и его голос становится тише.       Феликс пожимает плечами.       — Две-три недели, — говорит он. — Я пообещал Николя, что вернусь в Париж на показы предсезонной коллекции, но помимо этого… В общем, решил воспользоваться возможностью и позволить себе отпуск. У меня его толком не было бог знает сколько. Нужно съездить к маме, отнести цветы бабушке и, очевидно, присмотреть за… котами…       Он поднимает глаза на Чана: они огромные, цвета карамели и полные надежды.       Тот вздыхает, прислонясь лбом к голове Феликса. Горячее дыхание обжигает волосы.       — Это всё равно что просить меня самому выбрать себе яд, — шепчет он.       — Кому-то придётся заботиться о котах, пока ты на работе.       — С такой логикой я не могу поспорить, да?       Губы Феликса изгибаются.       — Не думаю, нет.       — Не знаю. Это… чёрт. Три недели с тобой на расстоянии одной поездки? На расстоянии объятия? Слишком заманчиво…       — Ещё как. Я способен на… — взгляд Феликса падает на пухлые губы Чана, спускается ниже, и изо рта вырывается тихий вздох. — Великие вещи на расстоянии объятия.       Феликс касается ладонью чужой щеки, большим пальцем проводя по уголку рта. Чан растворяется в этом прикосновении прежде, чем их губы встречаются в поцелуе, который они оба инициируют. Это кажется правильным. Это больше не кажется бегом по кругу — скорее неизбежным столкновением. Двое, что всю жизнь боялись, будто бегут параллельно друг к другу, внезапно осознали, что двигались всегда немного под углом. Вначале казалось, что они слишком далеки друг от друга, но где-то на жизненном пути, рано или поздно, им суждено было столкнуться.       И в этом поцелуе ощущается столько всего.       Сперва он нежный. И остаётся таковым, даже когда углубляется, стоит им обоим сдаться. Феликс тихо вздыхает, обхватывая Чана за шею. Чужие ладони очерчивают изгибы его тела.       Феликс отстраняется с едва слышным смешком.       — Пример одной из таких вещей, — говорит он, широко улыбаясь.       Пальцы Чана скользят по его боку, обводя едва заметные выступы тазовой косточки, словно пытаясь запомнить их на потом. Он сглатывает, и голос звучит совсем тихо.       — А что после? — спрашивает Чан.       — После?       — После котов… после Гимпо, — говорит он, взгляд задерживается на собственных руках на чужом теле. — Когда ты вернёшься в Париж.       Феликс нежно берет его лицо в ладони, заставляя посмотреть в глаза. Ему знакома боль, которую тот чувствует, страх, что это всё временное и всегда будет обречено на неудачу.       — Знаю, что не могу ничего тебе обещать, — искренне говорит он. — Но… Я не хочу, чтобы это существовало, только когда мы находимся рядом. Не думаю, что когда-либо так было, для меня… Для меня эти чувства никуда не исчезают, даже когда я тебя не вижу. Поэтому, что если мы попытаемся разобраться — вместе, как это может сработать для нас, мы… найдём выход.       Он чувствует, как дрожит дыхание Чана у его лица.       — Хочешь, чтобы мы попробовали? В смысле, попробовали… быть вместе?       Феликс кивает.       — Пожалуйста.       Глаза Чана закрываются — это ещё не облегчение, но они близки к этому, как никогда раньше. Он вновь прижимается ко лбу Феликса своим и тихо выругивается.       — Я хочу этого, — говорит Чан, целуя острый край его челюсти. — Хочу спать с тобой, смотреть фильмы с тобой, валяться на диване, а еще ходить на свидания и просто… чем-нибудь вместе заниматься. Слышать твой голос. Смеяться с тобой. Заниматься любовью. И, быть может, я не смогу иметь это всё каждый раз, когда захочется, но если это будет у меня хотя бы половину времени — это уже так много.       Смех Феликса тихий и неуверенный. Он звучит влажно, но так похож на Феликса, что Чан не может сдержать нежной улыбки на губах.       — Пожалуйста, — повторяет тот. — Это так точно, и я… я клянусь, что сделаю всё, чтобы это сработало.       Чан вздыхает, уже зная, какие его слова будут следующими, — зная это ещё с того момента, как Феликс произнёс «пожалуйста».       — Когда я тебе в чем-нибудь отказывал?       Феликс улыбается.       — Никогда.

·•───────•· ᯓ ✈︎

       Париж переоценён… если делать то, что обычно делают туристы и относиться к поездке как к выполнению чеклиста — быстро пробежать по самым переполненным залам Лувра, сходить к Эйфелевой башне, купить хлеба в какой-нибудь идеально оформленной пекарне, забитой туристами, которые туда пришли впопыхах и в ожидании впечатлений сродни посещению тематического парка.       Однако, помимо этого, город может быть волшебным. С лёгкостью романтичным.       Чан этого не осознавал, пока не пробыл здесь достаточно долго, чтобы превысить скромный отпускной бюджет среднестатистического туриста. А после — некоторые люди всё так же грубы, никто, кажется, не понимает его отчаянных усилий в попытке изучить язык, неважно, сколь узнаваемы кажутся слова, а цена на кофе остаётся такой же заоблачной, но… начинает проступать очарование.       Чан — наблюдатель, ну или, по крайней мере, у него всегда к тому был потенциал. Так говорит Феликс. В детстве ему никогда не давали возможности дать волю той стороне себя, которая хочет остановиться и впитывать в себя окружающий мир. От него ждали, что Чан будет спокойным — и он стал спокойным. Продуктивным. По большей части, он был отшельником, который либо сидел, зарывшись носом в книгу, либо был занят выполнением чужого поручения.       Но, судя по всему, у него имеется слабость к прогулкам.       Чану нравится сидеть за столиком и просто разглядывать исторические здания вокруг, отражения огней на улице в осенний дождь и простых людей, которые ходят туда-сюда, высоко подняв зонтики. Конечно, не целыми днями, но достаточно долго, чтобы насладиться этим.       К тому же, здесь действительно отличная выпечка, это не городская легенда. В среднем в день он съедает по два круассана, что в сочетании с его привычкой курить, похоже, отлично позволяет ему вписаться в ряды местных.       Стандарты моды в Сеульском университете хорошо его подготовили. Он всё ещё не так точен в подборке акцентов, как Феликс, — пока что —но намного лучше, нежели сам от себя ожидал.       Кроме того…       Большинство дней Феликс выглядит обычно. Не обычно в смысле «обыденно» — для этого ему пришлось бы родиться заново, но он не выглядит как Феликс с обложки. Он похож на самого себя. На Феликса из Гимпо.       И это самое романтичное в Париже — влюбляться в него по новой, влюбляться в его реальную версию, а в не тот идеал, который Чан себе придумал, пока они были в разлуке.       — Привет! — окликает его Феликс, протискиваясь между двумя столиками, чтобы добраться до углового, где сидит Чан, — конечно же, у окна. Он всегда выбирает место у окна.       Феликс делает последние несколько шагов, чтобы затем упасть Чану на колени вместо того, чтобы сесть на стул. Он обнимает его за талию, зарываясь лицом в шерстяной свитер.       — Феликс! — ошарашенный, Чан смеется. Проносясь мимо, официант бросает в их сторону многозначительный взгляд — очень по-парижски. Город Любви, как-никак.       — Я замёрз, — говорит Феликс так, будто объяснять долго. — А ты всегда тёплый… Я высосу из тебя всё человеческое тепло.       Чан закатывает глаза, но в груди что-то опять постыдно тает.       Он целует Феликса в щёку, и только тогда он пересаживается на стул напротив — словно собрал дань привязанности, которую Чан ему задолжал. Маленький оказался крайне страстным поклонником ежедневной дозы поцелуев от Чана.       — Прости, кстати, что опоздал, — говорит Феликс, доставая что-то из кармана и кладя на стол. Небольшая коробочка с черно-белой плёнкой. — Николя попросил отдать это тебе. Сказал, тебе стоит пофотографировать меня и…       — Он правда так сказал? — спрашивает Чан с недоверчивой усмешкой.       — Сказал, тебе стоит попробовать что-нибудь классное и отправить это нам. Я не стал посвящать его в детали, как именно ты меня фотографируешь.       Чан неопределенно мычит, ничуть не смущённый упрёком Феликса.       — Кстати об этом… — он замолкает и вытаскивает небольшой пластиковый контейнер. На приклеенном стикере написано «бойфренд».       Его у Чана моментально вырывают из рук.       — Ты их проявил? — спрашивает Феликс, глаза блестят.       Чан кивает.       И тут крышка открывается, Феликс пробегается по снимкам — и замирает.       Раздается тихий вздох.       Он тут же прижимает стопку к груди.       Чан смеётся.       — Тебе нравится?       — Я в восторге. Как ты это сделал?       — Двойная экспозиция, — просто отвечает он.       — Они идеальны. И никто никогда их не увидит, — заявляет Феликс, обнимая фотографии, словно сокровище. — Никто. Я заберу их в могилу. Я буду брать их повсюду.       — И в Вену? Думал, там у тебя мероприятие вроде бала.       — И в Вену. Мне они нужны. Для… — Феликс снова заглядывает в коробку с фото, закусив губу, — … моральной поддержки.       Чан откидывается на стуле и усмехается.       — Сделаю тебе нормальную печать, когда вернусь в Сеул.       Феликс надувает губы.       — Не напоминай. На следующей неделе?       — В понедельник.       — Тебе правда нужно ехать?       — У меня там всё необходимое. Аэропорты против того, чтобы я перевозил в чемодане баллоны с химикатами.       В знак протеста Феликс легонько пинает его под столом.       — Я вернусь раньше, чем дошьют твой наряд в Вену, — успокаивает Чан.       — Смотри мне. Я буду ждать.       — Знаю.       Официант откашливается. Он остановился у их столика и теперь выжидательно смотрит на них, совершенно безразличный, но Чану плевать.       Нога Феликса продолжает касаться под столом его собственной.