Сделка с драконом

Утро в замке дракона было таким же пиздецовым, как и вечер. Только теперь в этой пиздецовости появился новый оттенок — стыд. Липкий, тяжёлый, как шёлк балдахина над кроватью, в которой Антон провёл почти бессонную ночь. Серый свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры, когда он открыл глаза. Сначала не понял, где находится — потолок слишком высокий, кровать слишком большая, воздух слишком сладкий, будто дракон решил, что после сна принцу нужно напомнить, в чьём замке он находится. Потом память вернулась — переговоры, покер, этот чёртов замок, парень на диване в гостиной. И сон. Тот самый сон, от которого член опять пульсировал в такт сердцу. Антон повернул голову. Дверь в гостиную была приоткрыта, оттуда доносилось тихое дыхание — ровное, спокойное. Арсений спал на диване. Или делал вид. В этой сказке уже никто ничего не делал просто так. «Хотя бы один из нас выспался, — подумал Антон мрачно. — Принцессы вообще много спят, я слышал. В сказках.» Он поднялся, принял душ — быстро, под холодной водой, чтобы прогнать остатки сна и заодно остудить то, что снова начало подавать признаки жизни при мысли о голубых глазах и припухших губах. Холодная вода обжигала, но не помогала. Мысли текли своим руслом, и русло это вело прямиком в гостиную, где на диване, свернувшись калачиком, спала его личная принцесса с голубыми глазами. Натянул свежую рубашку — кто-то (дворецкий? драконья прислуга?) позаботился о том, чтобы в шкафу висел отглаженный костюм. Даже галстук — другой, тёмно-бордовый — лежал на плечиках. Всё как в сказке, только сказка была с рейтингом 21+ и на хэппи-энда. «Сервис, блять. Как в пятизвёздочном борделе. Только дракон — портье, а принцессы — номерной фонд.» Он вышел в гостиную тихо, чтобы не разбудить Арсения. Парень спал, свернувшись калачиком на диване, подтянув колени к груди, и выглядел при этом таким маленьким и беззащитным, что у Антона кольнуло в грудине. Тёмные волосы разметались по подушке. Антон замер на пороге гостиной, вцепившись в дверной косяк так, что побелели костяшки. Парень спал беззащитно, по-детски поджав колени к груди, и в этом сне, в этой позе было что-то невыносимо хрупкое. Майка задралась, открывая полоску живота — бледного, гладкого, с чуть выступающими рёбрами. Короткие шорты обнажали почти всё бедро, и на внутренней стороне, там, где кожа особенно тонкая, Антон разглядел крошечную родинку. «Господи, — подумал он с тошнотворным узнаванием. — Да он же совершенство». Совершенство, которое он, Антон, не имел права замечать. Потому что мужчины не замечают таких вещей в других мужчинах. Потому что это неправильно. Это мерзко. Это роняет его в собственных глазах до уровня того скота, который содержит этих «принцесс» в своих замках. Но глаза не слушались. Они скользили по изгибу шеи, по тени под скулой, по губам — чуть приоткрытым, влажным. И в голове, назло всем запретам, рождались картинки. О том, как эти руки — тонкие, с длинными пальцами — обхватывают его лицо. Как эти волосы пахнут — ветром и травой. Как эта спина выгибается под его ладонями. «Остановись, — приказал себе Антон. — Ты не такой. Ты нормальный. Ты просто устал. Ты просто давно не был с женщиной». Но животный страх перед собственной природой вдруг схватил его за горло. Не тот липкий, ежедневный страх, с которым он просыпался последние годы — «а вдруг я?», — а настоящий, первобытный ужас перед тем, что в нём просыпается что-то не его. Чужое. Запретное. Как будто внутри него всегда жила медуза — холодная, скользкая, спящая — и вот теперь она шевельнула щупальцами. И эти щупальца тянулись к спящему парню. «Он — как солнце, — мелькнула дурацкая, непрошеная мысль. — На него нельзя смотреть, но глаза сами ищут. И жгут. И слепнут». Антон зажмурился, вдавил ногти в ладонь. Физическая боль отрезвила — самую малость, ровно настолько, чтобы он смог разлепить веки и отвернуться. Не потому, что перехотел смотреть — потому что испугался, что не сможет остановиться. «Какой же он красивый, — подумал Антон с отвращением к самому себе. Отвращение было привычным, как старый гвоздь в ботинке — знаешь, что он там, но всё равно жмёт. — И как же я ненавижу себя за то, что это вижу». В этой ненависти не было ни капли театральности. Она была настоящей, как боль в сломанной руке. Не к нему — к себе. За то, что его тело предавало его, реагируя на то, на что не должно было реагировать. Член в трусах был полувозбуждённым — не стоял колом, но уже наливался, пульсировал в такт сердцу. И это было хуже всего. Потому что отрицать влечение можно, когда его нет. А когда оно есть — спрятаться некуда. «Ты просто животное, — сказал он себе, сжимая кулаки. — Самец, который готов трахать всё, что движется. Неважно, кто. Хоть дерево. Хоть столб». Но в глубине, там, где прячутся самые страшные правды, он понимал: это неправда. Не «всё, что движется». А именно он. Этот конкретный парень с голубыми глазами и душой, которую не сломали драконы. Его принцесса. Его личный солнечный удар. Антон отвернулся, схватил пиджак, галстук и вышел в коридор. Не оглядываясь. Потому что знал: стоит взглянуть ещё раз — и он вернётся. А вернувшись — сядет на край дивана, начнёт гладить эти тёмные волосы, и тогда… тогда вся его хвалёная гетеросексуальность рухнет как карточный домик. За спиной тихо дышал Арсений. И в этом дыхании Антону слышалось: «Ты всё равно мой. Просто пока не знаешь». Он вышел вон, бесшумно. И всю дорогу до столовой чувствовал на загривке чужой взгляд. Хотя Арсений спал. *** Внизу дракон уже ждал. Столовая при дневном свете выглядела ещё более вычурно — золото, лепнина, хрусталь, всё это сверкало и переливалось, как пасть дракона, утыканная бриллиантами. Сам Олег Викторович — огромное брюхо, жирные пальцы с перстнями, мясистое лицо с заплывшими глазками — сидел во главе стола и жевал омлет с такой сосредоточенностью, будто это было последнее, что он делал в своей никчёмной жизни. — Антон Андреич, — он поднял глаза, когда Антон вошёл, и в этих глазах блеснуло что-то звериное. — Присаживайся. Завтрак — дело святое. Особенно после бурной ночи. Он ухмыльнулся, и эта ухмылка растеклась по его мясистому лицу, как жир по сковородке. Ухмылка дракона, который знает, что добыча уже в зубах. Антон стиснул зубы и сел напротив. «Бурная ночь. Ага. Самая бурная — это когда я в ванной кончал от фантомного минета. Принцесса даже не прикасалась, а я уже на грани.» Официант — нет, в этом замке не официанты, а вышколенные парни в белых перчатках, такие же безликие, как и амбалы, — поставил перед Антоном тарелку с яичницей, беконом, свежими овощами. Выглядело аппетитно, но кусок в горло не лез. Как будто дракон уже накладывал свою лапу на горло, просто делал это медленно, со вкусом. — Как спалось? — продолжал Звонкий, жуя. — Удобно ли в апартаментах? Мои ребята говорили, ты вчера рано ушёл. Не заболел? — Всё отлично, — ответил Антон, ковыряя яйца вилкой. — Апартаменты роскошные. Спасибо. — А Арсюша? — Звонкий прищурился, и его маленькие глазки стали похожи на две изюминки в тесте. Изюминки, которые смотрят на тебя с намёком. — Хорошо ли он тебя обслужил? Антон почувствовал, как желваки заходили ходуном. Он взял себя в руки, сделал глоток сока — свежевыжатый, апельсиновый, мать его — и ответил максимально нейтрально: — Всё в порядке. — В порядке, — повторил Звонкий, смакуя слово, как коньяк. — А я смотрю — ты какой-то нервный. Злой. Не выспался будто. Он положил вилку — с тонким звоном, от которого у Антона заныли зубы — откинулся на спинку стула и уставился на Антона в упор. В этом взгляде было что-то змеиное — холодное, изучающее, безжалостное. Дракон примерялся, откуда куснуть. — Что, Арсюша походу плохо старался прошлой ночью, — протянул Звонкий, — раз ты напряжения не сбросил? Может, его наказать за плохую работу? Антона передёрнуло. Он представил — ярко, как наяву — как наказывают Арсения. Те самые амбалы с одинаковыми лицами, которые вчера клали руку ему на плечо. Драконья стража, которая не знает жалости. Неизвестность. И эти испуганные глаза принцессы, когда он говорил вчера: «вернут — и тогда будет хуже». «Вернут. Накажут. Потому что я не сумел сыграть роль.» — Всё нормально, — выдавил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он сжал вилку так, что она чуть не согнулась. — Ваш... подарок справился на отлично. — Тогда чё такой злой? — Звонкий склонил голову набок, и этот жест напомнил Антону большую жирную птицу, которая высматривает добычу. Или дракона, который принюхивается к страху. — Я не злой, — соврал Антон. Вышло неубедительно. — Я сосредоточенный. Мы сегодня договор подписываем. Я отправил ваш вариант на доработку юристам. К обеду всё будет готово. Тогда и подпишем. Он сказал это и сам не понял, откуда взялась эта уверенность. Он не отправлял никакой договор юристам. Но сейчас это было единственное, что могло отвлечь дракона от темы «Арсюши». Единственное, что могло спасти принцессу от наказания. Звонкий помолчал. Постучал пальцами по столу — короткими, жирными, с перстнями. Рубины кроваво сверкнули в свете люстры. Потом медленно, очень медленно, кивнул. — Лады, — сказал он. — К обеду, так к обеду. Но условия, Антон, — он поднял указательный палец, унизанный изумрудом, — условия мы обсуждали вчера. Не вздумай менять цифры в последний момент. Я не люблю сюрпризов. — Взаимно, — холодно ответил Антон. Звонкий хмыкнул, взял чашку с кофе и отхлебнул. А потом, не глядя на Антона, щёлкнул пальцами. Из тени у стены выступил амбал — тот самый, который вчера клал руку Антону на плечо. Стражник дракона, готовый исполнить любой приказ. — Подойди, — сказал Звонкий. Амбал наклонился. Звонкий зашептал ему что-то на ухо — быстро, неразборчиво. Антон услышал только одно слово: «Арсения». Сердце ухнуло в пятки. Внутри всё оборвалось — как будто дракон уже вцепился в горло, только пока не сжимает. «Что он сказал? — мысли метались как угорелые. — Наказать? Забрать? Выпороть этого парня за то, что я не расслабился? Принцессу — за то, что принц оказался слишком упрямым?» Звонкий закончил шептать, амбал кивнул и вышел из столовой. Его тяжёлые шаги затихли в коридоре. Антон смотрел на дракона — тот жевал омлет и делал вид, что ничего не случилось. И понимал: если сейчас он ничего не сделает, если просто встанет и уйдёт подписывать бумаги, стража пойдёт к Арсению. Из-за него. Потому что он, принц, не сумел скрыть свою херню. Потому что он слишком много думал, слишком много чувствовал, слишком много хотел. — Олег Викторович, — сказал он, поднимаясь. Звонкий поднял бровь. — Спасибо за завтрак, — Антон постарался, чтобы голос звучал как можно более небрежно. Как у принца, который принимает услуги должным образом. — Пойду к себе. Напоследок ещё разок... наслажусь вашим подарком. Сказал — и самому захотелось провалиться сквозь землю. Потому что прозвучало это именно так, как дракон и хотел — как признание того, что принцесса ему понравилась. Как подтверждение, что «подарок» сработал. Как продажа души за кусок плоти. Звонкий скрипнул зубами — Антон услышал этот звук даже через стол. Его маленькие глазки сузились, на щеках заходили желваки. Он не хотел отпускать Антона. Он хотел, чтобы тот сидел здесь и подписывал бумаги сейчас, сию минуту, пока страх ещё свеж. Но и настаивать не мог — потому что «гость» имеет право на развлечения. Такова драконья этика. — Конечно, — выдавил Звонкий, и это «конечно» прозвучало как «я тебя убью, сука». — Располагайся. Арсюша... он умеет угождать. Антон кивнул, развернулся и вышел из столовой. Не пошёл — почти побежал по лестнице на четвёртый этаж, перепрыгивая через ступеньки, потому что лифт ждать было некогда. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стучала кровь. Он влетел в номер без стука. *** Арсений сидел в кресле — том самом, глубоком, бархатном, где Антон вчера умирал от мигрени, — и читал книгу. В свете утра, пробивающегося сквозь щель между портьерами, он выглядел как иллюстрация к старой сказке. Не к той, где принцессу спасают, а к той, где она ждёт и ждёт, а никто не приходит. Увидев влетевшего Антона, он вздрогнул, захлопнул книгу и вскочил. Глаза расширились. На нём была майка на тонких лямках — белая, почти просвечивающая, которая облегала его узкую грудь и спускалась ниже, открывая полоску живота. И шорты. Спортивные шорты, короткие, серые, которые едва прикрывали ягодицы и висели на бёдрах так низко, что было видно выступающие тазовые кости. Он был прекрасен в этой своей утренней беззащитности. Как солнышко, которое ещё не знает, что дракон решил его погасить. — Что случилось? — спросил Арсений, и в его голосе уже зазвучал страх. Он видел состояние Антона — тот был бледный, взъерошенный, с горячечными глазами. — Вас кто-то... Антон не дал ему договорить. Он схватил Арсения за запястье — тонкое, хрупкое, с синими прожилками под кожей, с косточками, которые прощупывались слишком отчётливо — и потащил к кровати. Арсений не сопротивлялся. Он даже не охнул. Только послушно шёл следом, спотыкаясь о собственные ноги, и по его лицу скользнуло что-то — обречённость? принятие? привычка? — что заставило Антона ненавидеть себя ещё сильнее. Принцесса, которую тащат к алтарю дракона. Принцесса, которая уже не верит, что можно сказать «нет». Кровать. Антон дёрнул Арсения, тот рухнул на простыни, тут же подтянул колени к груди и потянулся к поясу шорт — чтобы стянуть их. Жест был отточен до автоматизма. Он делал это сотни раз. Тысячи. Для других гостей. Для других принцев. — Стой, — сказал Антон, перехватывая его руки. — Стой. Не надо. Арсений замер. Его глаза — голубые, огромные — смотрели на Антона с недоумением. В них не было обиды. Не было злости. Было только удивление. Потому что принц, который притащил принцессу в постель, вдруг сказал «не надо». Этого не было в сценарии. — Ты чего? — спросил он тихо. — Ты же хотел... — Не хотел, — соврал Антон. — Я хотел спросить. Расскажи мне. Как ты здесь оказался. Что ты ему должен. Всё расскажи. Он отпустил его запястья, отошёл на шаг и сел на край кровати. Руки тряслись. Он спрятал их в карманы брюк — в карманы принца, который должен быть сильным, а не трястись от страха за чужую жизнь. Арсений молчал. Долго. Смотрел на Антона так, будто решал — а не ловушка ли это? Не новая ли драконья уловка? Не проверка ли на прочность, чтобы потом использовать его слова против него? Принцесса научена не доверять никому, даже тому, кто смотрит зелёными глазами почти с нежностью. — Зачем тебе? — спросил он наконец. Голос был тихий, безжизненный. Как у человека, который уже похоронил всё, что можно. — Затем, — резко ответил Антон. — Я хочу знать, с какой мразью я называюсь «деловым партнёром». С каким драконом я заключаю сделку. Рассказывай. Быстро. *** Арсений сел на кровати, поджав ноги, и обхватил колени руками. В этой позе он выглядел ещё моложе — лет на шестнадцать. Как юнец, которого только что похитили и отдали куковать в замок. Майка сползла с плеча, открывая родинку на ключице, но он не поправлял. — У меня была нормальная семья, — начал он глухо, глядя в стену. — Папа — бизнесмен. Грузоперевозки. Мама — врач-косметолог. Своя клинка, престижная. Я учился в медицинском колледже, с семнадцати лет практиковался у мамы. Массаж. Она меня сама учила. У меня хорошо получалось. Он замолчал на секунду, и в этой паузе было столько боли, что Антон сжал кулаки. — Я умею руками, — добавил Арсений тише. — Не только... это. Я умею лечить. Умею помогать. Умею быть... полезным. В этом «полезным» было столько горечи, сколько не выпить за всю жизнь. — Потом отец влез в долги. Не знаю подробностей — он не говорил. Но деньги брал у Звонкого. Много. Проценты росли, отец не мог отдать. Звонкий сказал — или транспорт, или фирма, или вы все умрёте. Отец подписал всё. Фирму, транспорт, всё. Остались только мамина клиника и наша квартира. Но Звонкому этого показалось мало. Он стал требовать клинику. Мама не отдавала — это было её детище, понимаешь? Она его двадцать лет строила. — И что? — спросил Антон, хотя уже знал ответ. Драконы не берут половину. Драконы забирают всё. — Звонкий нашёл способ. Подставил отца — якобы он подделал какие-то документы. Отец в тюрьму не сел — заплатил. Но клиника ушла. Мамина клиника. Её мечта. Она... после этого как-то сломалась. Арсений замолчал, сжал пальцы на коленях. Косточки побелели. — Отец запил. Сильно. Каждый день, каждую ночь. Мать пыталась его вытащить, но он не хотел. Говорил, что он никто, что он разрушил жизнь семьи. Через полгода — инфаркт. Прямо за столом. Сидел, ел суп, и упал лицом в тарелку. В комнате повисла тишина. Антон слышал, как за окном шуршит дождь. Как где-то внизу хлопнула дверь — может быть, принесли новую жертву дракону. Как Арсений дышит — прерывисто, но сдерживаясь, потому что принцессы не плачут при принцах. — Мама после его смерти как будто... ушла, — продолжил он. — Она перестала узнавать людей. Думала, что папа в командировке, что мне пятнадцать, что я готовлюсь к поступлению в колледж. Что она скоро вернётся в клинику и вылечит всех пациентов, которые её ждут. — Я не мог отправить её в лечебницу, — голос Арсения дрогнул. Он вцепился в колени так, что ногти, наверное, впивались в кожу. — Мне было семнадцать. Если бы я отдал её — меня бы определили в детдом. На полгода, до совершеннолетия. Но я не хотел. Я думал, я справлюсь. Я работал, учился, присматривал за ней. А потом... потом один из приспешников Звонкого узнал. Человек, который теперь управлял маминой клиникой. Он заметил, что мать больше не появляется. Навёл справки. И доложил Звонкому. — И Звонкий предложил помощь, — закончил Антон. Это было не вопросом. — Да. Сказал: я дам тебе сиделку, уход, лекарства. Твоя мать будет жить как королева. А взамен ты будешь работать для меня. Я не знал, для чего. Думал — массаж, медсестра, что-то такое. Подписал бумаги, не читая. А потом меня привезли сюда. И сказали: «Теперь ты работаешь на Олега Викторовича. Ты будешь угождать его гостям. Откажешься — мы убьём твою мать». Арсений уткнулся лицом в колени. Плечи его дрожали — то ли от холода (в комнате было тепло, почти душно), то ли от сдерживаемых рыданий, которые он уже разучился выпускать. — Два с лишним года, — сказал он в колени. — Мне скоро двадцать. Два года я делаю то, что он говорит. Пытался сбежать — два раза. Первый раз поймали на станции, избили и заперли в подвале на неделю. Второй раз добрался до города, но у меня не было документов, денег. Меня нашли через два дня. Сказали, что убьют мать, если я ещё раз попробую. Он поднял голову. Глаза у него были сухие — видимо, он выплакал все слёзы за эти два года. Выплакал и забыл, как это делается. Глаза принцессы, которые видели слишком много, чтобы теперь иметь право на слезы. — Я научился выживать. Звонкий понял, что я не могу трахаться со всеми подряд — я ломаюсь, плачу, клиенты жалуются. Но я умею руками. Массаж, расслабление, уход. Забота. Клиентам это нравится — когда о них заботятся, когда их слушают, когда их трогают нежно. Секс — крайний случай. Я почти всегда могу обойтись без него. Почти. Он замолчал, потом добавил тихо, будто сам себе: — Но сегодня... если ты захочешь... я готов. Я не ел больше суток. И растянут достаточно. Ты можешь войти прямо сейчас. Без сопротивления. *** Антон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Слова «растянут достаточно» ударили куда-то в пах — член дёрнулся в брюках, требуя внимания, требуя ответа, требуя этой принцессы, которая лежала перед ним и предлагала себя как жертву. Антон мысленно послал его нахуй, но тот не слушался. Тело жило своей жизнью, и эта жизнь кричала: «Возьми. Он сам предлагает. Ты хочешь. Ты всегда хотел, просто боялся признаться». Арсений ждал. Его голубые глаза — такие светлые, такие чистые, такие невозможные в этом царстве тьмы — смотрели на Антона без страха. В них был вызов. И надежда. И покорность. И ещё что-то такое, от чего у Антона вдруг перестало хватать воздуха. Какая-то тёплая, почти детская вера — в то, что этот странный, злой принц не причинит боли. Что он другой. Что он — добрый. Лёгкая улыбка тронула губы Арсения — не дежурная, не выученная, а своя, настоящая, похожая на тот самый лучик солнца, который пробивается сквозь тучи после долгой грозы. И в этой улыбке не было ни капли той покорности, которую Антон видел в замке. Была только благодарность. И доверие — такое всеобъемлющее, такое незаслуженное, что Антон едва не зажмурился. «Он смотрит на меня как на чудо, — с ужасом подумал Антон. — Как на что-то светлое. А я… я сейчас раздавлю его своим «я не такой». Потому что я трус». И в этот момент что-то внутри него — там, где годами была только глухая стена из «нельзя», «неправильно», «стыдно» — вдруг дало трещину. Сквозь эту трещину хлынул свет. Нет, не тот режущий, беспощадный свет прожекторов, который обнажает все шрамы. А мягкий, золотистый, как предзакатное солнце. Тот самый, которым был наполнен Арсений — его голос, его улыбка, его протянутая навстречу открытая ладонь. Антона накрыло теплом. С головой, с потрохами, как в тот раз в ванной, только теперь это было не телесное, не пошлое. Это было чистое, детское, забытое — чувство, что ты кому-то нужен. Не как дойная корова, не как кошелёк, не как статус. А просто — потому что ты есть. Потому что ты — это ты. «Разрывает, — подумал он сквозь эту волну. — Меня разрывает на части, но почему-то не больно. Тепло. Как внутри зажгли свечу». Арсений по-прежнему смотрел на него. В его глазах не было нетерпения, ни капли той липкой настойчивости, с которой он когда-то исполнял роль «подарка». Он просто ждал. Так ждут только те, кто уже всё для себя решил и не боится ни отказа, ни паузы. И в этом ожидании, в этой лёгкой, почти невесомой улыбке было столько света, что Антон вдруг понял: вот оно. Вот что значит «принцесса» — не в уничижительном смысле, а в самом настоящем. Тот, кто светит даже в темнице. Тот, чей свет не зависит ни от драконов, ни от стен. «Господи, — выдохнул он про себя. — Да я же… я пропал». Но вслух, стиснув зубы, выдавил то, что должен был сказать по сценарию, который сам же себе написал: — Я не хочу, — сказал он сквозь зубы. — Я сказал же — я не по этой части. А внутри что-то плавилось, оседало горячим воском, и Антон знал: этот свет, этот прорыв скоро разнесёт всю его защитную броню к чёртовой матери. И останется только он. И принцесса. И право выбора — трусить дальше или наконец шагнуть навстречу солнцу. — Ты врёшь, — тихо сказал Арсений. В его голосе не было вызова. Не было той усталой колкости, которую Антон ожидал услышать. Было что-то другое — светлое, почти ласковое, как будто он не обвинял, а констатировал факт, который знал давно и который его ни капли не злил. В глазах — голубых, чистых, как небо над деревней в августе — мелькнула тёплая, чуть грустная усмешка. Он смотрел на Антона не как на врага, а как на человека, который запутался в себе и пока не может выбраться. — Ты смотришь на меня, как на конфету, — продолжил Арсений, и в его голосе появилась лёгкая, почти детская укоризна. — И я видел, как ты вчера лежал в ванной. Я видел твой стояк. Просто от воды? Он сказал это без торжества, без желания уколоть или поставить на место. Просто как напоминание — не для Антона, а для себя. «Потому что я хочу верить, что это не только мои фантазии», — читалось в его улыбке. Солнечный лучик упал на его лицо, подсветил золотистым пушком на скулах, и Антон вдруг понял, что сейчас этот парень прекраснее, чем когда-либо. Не опасной, запретной красотой, а той, от которой хочется плакать — от нежности, от безысходности, от того, что он, Антон, не может позволить себе просто взять и сказать: «Да. Ты мне нравишься. Очень. С первого взгляда». Антон побледнел. Руки похолодели, в висках застучало. Значит, не сон. Значит, Арсений действительно заходил, действительно проверял, действительно трогал? Или просто видел сквозь щель, как он лежит, тяжело дыша, с торчащим членом? Господи, какой позор. — Это был сон, — резко сказал Антон, и голос его сорвался на петушиный фальцет. — Мне кое-кто приснился. «Кое-кто» прозвучало так глупо, так прозрачно, что Антон готов был провалиться сквозь землю. Потому что кое-кто — это он сам. Стоящий на коленях. С голубыми глазами и волшебными руками. Арсений не понял. Или понял — но не подал виду. Он просто пожал плечами — тем самым жестом, в котором было столько усталой, выстраданной мудрости, сколько не наберёшь за всю жизнь. Только теперь этот жест не казался Антону равнодушным. Он был полон принятия. Как у человека, который уже всё решил для себя и не обижается на тех, кто пока не готов. — Бывает, — сказал Арсений и улыбнулся — уголками губ, одними глазами, именно той улыбкой, которая идёт от сердца. В ней не было ни капли насмешки. Было только тепло. И лёгкая грусть. И обещание ждать — сколько понадобится. В этой улыбке, в этом тихом «бывает» было столько света, что Антон ощутил, как у него внутри снова что-то ломается. Не с грохотом, не с треском — а тихо, как тает лёд на солнце. И в груди разливается то самое чувство, которому он отказывал годами. Стыд, восторг, облегчение, надежда — всё вместе, в одном комке, который подкатывает к горлу. «Господи, — подумал Антон. — Да он же нежный. Он же светится. Как я могу… как я могу этому сопротивляться?» Он не знал ответа. Но чувствовал, что стена — та самая, которую он строил из «я не пидор» и «мне парни не нравятся» — дала ещё одну большую трещину. И сквозь неё, ослепительно ярко, бил свет. Арсениев свет. Который, кажется, начинал выигрывать. Антон достал телефон. Пальцы дрожали, когда он писал юристам: «Пришлите проект договора с Звонким. Мои условия, которые мы обсуждали. Срочно.» Потом добавил: «И проверьте законы насчёт выкупа людей из долговой кабалы. У нас есть рычаги?» Юристы ответили через минуту: «Будет готово к обеду. По второму вопросу — нужно время». — Слушай, — сказал Антон, убирая телефон. — А если я предложу Звонкому выкупить тебя? Скажу, что ты мне понравился. Очень. И хочу забрать с собой. Арсений поднял голову. В его глазах загорелась надежда — такая яркая, такая чистая, такая наивная, что у Антона заныло в груди. Как будто принцесса в первый раз за два года увидела просвет в башне. Как будто солнце наконец-то пробило тучи. — Ты серьёзно? — спросил Арсений шёпотом. В этом шёпоте было всё — и неверие, и страх, и огромная, почти детская надежда. — А ты против? — Нет, но... — надежда погасла так же быстро, как зажглась. Она не умерла — она спряталась, забилась в угол, как зверёк, который боится, что его поймают. — Мама. Если я уйду, он прекратит платить за сиделку. Или хуже — отомстит ей. У меня нет документов, нет образования, нет денег. Я никому не нужен, Антон. Я пропаду. Да и привык уже. К этому. Не нужно. Он обвёл рукой комнату — вычурную, дорогую, золотую клетку, в которой его держали. Обвёл и опустил руки. И в этом жесте было смирение. Смирение принцессы, которая уже не верит, что башню можно покинуть. — И потом, — добавил он ещё тише, — я не умею ничего, кроме... этого. И массажа. Ты привезёшь меня в город, а я там — никто. Ни паспорта, ни аттестата, ни прописки. Ты устанешь от меня через неделю. И выгонишь. А куда я пойду? Обратно к дракону? Он меня не простит. Антон почувствовал, как в нём поднимается злость. Глухая, бессильная злость на этого парня, который сдался. На дракона, который сломал принцессу так, что она сама не хочет, чтобы её спасали. На себя — за то, что он, чёртов принц без коня, без меча, без плана, ничего не может сделать. Но под этой злостью, на самом дне, копошился страх. Холодный, липкий, как осенняя грязь. Антон вдруг осознал: а что, если Арсений прав? Что, если он, Антон, действительно не справится? Документов нет, образования нет, мать больна. Куда он его денет? В свою московскую квартиру, где пусто, холодно и нет ни сиделок, ни ухода? Отдаст в платную клинику — а дальше что? Дракон найдёт. Дракон всегда находит. А если не найдёт — останется зависимость. От него, Антона. Тот самый страх принцессы перед свободой: а кто я без своего тюремщика? кем я буду, когда некому будет приказывать? Антон не хотел быть тюремщиком. Но и быть единственной опорой для сломанного человека он тоже не хотел. Не умел. Не готов. «Я бизнесмен, — подумал он с тоской. — Я привык считать риски. А тут — один сплошной риск. И никакой гарантии, что я не наломаю дров ещё больше, чем дракон». Вот почему он сказал то, что сказал. Не от жестокости — от трусости. От страха взять на себя чужую жизнь, когда свою едва удерживаешь в равновесии. — Это не моя забота, — сказал он резче, чем хотел. — Я предложил — ты отказался. Твои проблемы. Он встал с кровати, одёрнул пиджак. Внутри всё кипело — от жалости, от злости, от стыда, от желания, которое он не мог подавить. Но теперь к этому примешивалось новое чувство — облегчение. Грязное, трусливое облегчение человека, который только что переложил ответственность на чужие плечи. «Он сам не захотел. Я не виноват». «Принцесса не хочет, чтобы её спасали. Принцесса боится свободы больше, чем клетки. Потому что в клетке хотя бы понятно, где еда и где наказание. А на воле — неизвестность. И чужие драконы рядом». Антон знал, что это оправдание. Знает и то, что крылья, которые не расправляли годами, атрофируются. Что принцесса, прожившая два года в золотой клетке, уже не умеет летать. И помочь ей снова поверить в небо может только тот, кто сам не боится высоты. А он — боялся. Панически. И не только высоты. — Иди в гостиную, — сказал Антон, не глядя на Арсения. — Мне нужно подумать. «Подумать» означало — убежать. Спрятаться за делами, за контрактами, за тысячей километров от этих голубых глаз. И сделать вид, что разговора не было. Что предложения не было. Что он ни в чём не виноват. Арсений молча поднялся. По его лицу промелькнуло что-то — разочарование? нет, скорее понимание. Он кивнул, принимая решение Антона, и вышел в гостиную. Бесшумно, как тень. Не оглядываясь. А Антон остался один. С чувством, что только что предал кого-то. Не принцессу. Себя. Он рухнул на кровать, накрыл лицо подушкой и зарычал в неё — глухо, отчаянно. Подушка пахла дорогим кондиционером и почему-то — чуть заметно — Арсением. Трава, чистое мыло, молодость. И надежда, которую он только что сам убил. «Что ты делаешь, придурок? — спросил он себя. — Зачем тебе это? Зачем тебе этот парень, его проблемы, его мать, его долбанный дракон? У тебя бизнес, у тебя отец в больнице, у тебя контракт на миллионы. А ты тут... спасаешь кого-то. Из какого, блять, рыцарского романа ты вылез?» Но где-то в глубине души, там, где обычно прячутся самые страшные мысли, шевелилось другое: «Он хороший. Добрый. Светлый. И он этого не заслужил. Никто этого не заслуживает». *** Антон не заметил, как провалился в сон. Усталость взяла своё — тело требовало отдыха, мозг отключился сам, без разрешения. Он не знал, сколько проспал. Может, час. Может, два. Проснулся от лёгкого прикосновения к волосам. Сначала подумал, что это опять сон — как в ванной, — и не открывал глаза, боясь спугнуть. Но прикосновение было настоящим. Тёплым. Осторожным. Чьи-то пальцы перебирали его волосы на затылке, скользили по вискам, массировали кожу головы. Те самые пальцы, которые вчера убирали мигрень. Пальцы принцессы. Антон замер. Он лежал на боку, и сзади, на краю кровати, сидел Арсений. Антон чувствовал его дыхание — ровное, тихое. Чувствовал его пальцы — мягкие, уверенные. Чувствовал его присутствие — тёплое, как лучик солнца в драконьем логове. — Какие у тебя красивые волосы, — прошептал Арсений, видимо, думая, что Антон спит. — Мягкие. Как шёлк. У моего принца волосы как у сказочного героя. Антон не шевелился. Он должен был открыть глаза, сказать: «Какого хрена ты делаешь? Убирай свои гейские ручки». Но не мог. Потому что эти «гейские ручки» делали что-то невероятное — снимали напряжение, которое копилось годами. Которое он носил в себе как каменную кладку, сложенную из страха, долга и одиночества. Пальцы скользнули к вискам, надавили на точки, которые Антон уже узнал. Потом — к затылку, к шее, разминая мышцы. Арсений работал без разрешения, без спроса, без всякого «можно». Он просто делал. Потому что видел, что принцу плохо. И не мог иначе. — Ты такой красивый, — продолжал шептать Арсений. Голос у него был низкий, хрипловатый, совсем как в том сне. — Я когда тебя впервые увидел — у меня сердце остановилось. Думал, принц из сказки приехал. Самый настоящий. Такой высокий, красивый. Волосы светлые, глаза зелёные. А взгляд... колючий сначала, а потом тёплый. Ты улыбнулся — и я понял. Понял, что если кто-то и сможет меня отсюда забрать — то только ты. Пальцы замерли. — Я знаю, что это глупо, — Арсений усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Антон чуть не открыл глаза. Горечи и какой-то детской, ненаивной мудрости. — Всё это глупо. Ты — бизнесмен, у тебя свои дела. Тебе какой-то мальчик из борделя... на кой я сдался? А я всё равно надеюсь. Как дурак. Как ребёнок, который верит в сказку. Что придёт принц и спасёт от злого дракона. Только дракон — это Звонкий. А принц... принц лежит и спит, и даже не знает, что я мечтаю уйти с ним куда глаза глядят. Просто взять и уйти. Прямо сейчас. Без документов, без денег, без ничего. Если бы ты еще раз позвал — я бы пошёл. Куда угодно. Он замолчал. Антон чувствовал, как его рука дрожит на его волосах. — Но я не могу, — почти беззвучно добавил Арсений. — Мама. Если я уйду, он её убьёт. Или просто бросит. Она умрёт без ухода. И это будет на мне. Пальцы снова задвигались — мягкие, успокаивающие. Уже не массаж, а просто поглаживание. Прощание. — Прости, — прошептал Арсений. — Я не должен был тебе этого говорить. Ты спишь, а я тут... изливаю душу. Как последний идиот. Принцессы не жалуются. Принцессы ждут. Он убрал руку. И в этот момент Антон сделал то, что потом сам не мог объяснить. Он «во сне» повернулся — медленно, тяжело, как настоящий спящий человек, который ищет удобное положение. И его рука упала на талию Арсения. Потом — на спину. И он притянул его к себе. Крепко. Так, что они соприкоснулись всем телом. Сердце Арсения колотилось как бешеное — сквозь тонкую майку, сквозь рубашку Антона. Тонкие пальцы вцепились в его рубашку на спине, сжали ткань так, будто от этого зависела жизнь. И, наверное, зависела. Антон чувствовал каждую косточку его хрупкого тела — рёбра, ключицы, позвонки. Чувствовал, как Арсений дрожит — мелко, судорожно, беззвучно. И как постепенно, очень медленно, дрожь уходит, сменяясь чем-то другим — теплом, доверием, почти детской беззащитностью. Арсений выдохнул — долго, прерывисто — и обмяк. Прижался к Антону всем телом. Спрятал лицо у него на груди. Обхватил руками — осторожно, будто боялся, что Антон сейчас проснётся и оттолкнёт. Принцесса, которая нашла убежище. — Спасибо, — прошептал он в ткань рубашки. — Даже если ты спишь и ничего не слышишь — спасибо. Ты — первый, кто не захотел просто... использовать. Ты спросил. Ты выслушал. Ты предложил помощь. Этого уже достаточно. Ты уже больше, чем любой принц в моей сказке. Антон лежал, чувствуя тепло чужого тела. Чувствуя, как подрагивают ресницы Арсения у его ключицы. Чувствуя, как пальцы вцепились ему в рубашку, будто в последнюю ниточку, связывающую с реальностью. И внутри, где-то глубоко, под слоем цинизма, усталости и отрицания, что-то щёлкало. Или прорывалось. Или начинало биться в такт чужому сердцу. «Господи, — подумал он с отчаянием. — Что ты со мной делаешь?» Но ответа не было. Они лежали так — принц и принцесса, в драконьем замке, на кровати с балдахином, на шёлковых простынях — и время текло мимо. Может, минуту. Может, десять. Может, целую вечность, которой у них никогда не будет. Потом Арсений начал осторожно отстраняться. Сначала убрал руки со спины. Потом отодвинулся, скользнул по простыне, высвобождаясь из-под тяжелой руки Антона. Секунда — и он уже стоял у кровати, поправляя сползшую майку. Дрожащий, бледный, с влажными глазами. — Спи, — прошептал он. — Тебе сегодня ещё контракт подписывать. Будь осторожен с ним. Дракон злой, когда проигрывает. И вышел в гостиную. Бесшумно, как тень. Как принцесса, которая возвращается в свою башню до следующего визита принца. *** Антон открыл глаза. Он смотрел в потолок — высокий, с лепниной, с золотыми завитушками — и чувствовал, как внутри что-то сломалось. Не кость. Не договор. Что-то другое. То, что он строил годами: стена между «я нормальный» и «я хочу». Стена, за которой он прятал свои желания, свои страхи, свою настоящую сущность. «Принцесса, — подумал он с горечью. — Я, блять, влюбляюсь в принцессу. В парня. В мальчика, которого держит в заложниках дракон. И это — самое страшное, что могло со мной случиться». Он сел на кровати, опустил ноги на пол. В голове шумело — но не от мигрени. от мыслей. Арсений был прекрасен. Как солнышко. Как свет в тёмном царстве. И он не заслужил того, что с ним сделали. Никто не заслуживает. Но особенно — этот. С голубыми глазами и добрым сердцем. С руками, которые умеют лечить. С душой, которая не сломалась, даже когда всё вокруг сломалось. «Я должен его вытащить, — подумал Антон. — Не знаю как. Не знаю зачем. Но должен. Потому что если я этого не сделаю — никто не сделает. А он... он заслужил нормальную жизнь. Заслужил быть с кем-то, кто будет смотреть на него не как на вещь». Он встал, подошёл к зеркалу. Поправил галстук. Одёрнул пиджак. В зеркале отражался уставший мужчина с зелёными глазами и твёрдым подбородком. Внешне — принц. Внутри — клубок противоречий, страхов и желаний, которые он не умел принимать. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты Шастун. Ты не сдаёшься. Сначала — контракт. Потом — принцесса. В этом порядке». Он вышел в гостиную, не глядя на Арсения. Тот сидел в кресле, с книгой, с безразличным лицом — но Антон видел, как напряжены его плечи. Как он замер, когда услышал шаги. Как ждал — приказа, прощания, чего угодно. — Я вниз, — сказал Антон. — Подписывать. Арсений кивнул, не поднимая головы от книги. — Удачи, — сказал он одними губами. Антон вышел в коридор и пошёл к лестнице. Каждый шаг давался с трудом — будто ноги наливались свинцом. Потому что он знал: идя подписывать этот контракт, он становится частью системы дракона. Партнёром. Соучастником. Человеком, который закрывает глаза на то, что происходит в этом замке, в этой башне, с этой принцессой. Но другого выхода не было. Пока. ••• Он спускался по широкой мраморной лестнице, и где-то в глубине души уже созревал план. Плохой. Рискованный. Такой, от которого отец, если узнает, убьёт его собственными руками. Такой, который может разрушить всё, что они строили годами. Но другого плана не было. И в голове, как заклинание, крутились слова Арсения — «если бы ты позвал еще  — я бы пошёл. Куда угодно». «Я позову, — пообещал Антон мысленно. — Я тебя вытащу. Даже если сам не знаю зачем. Даже если мне придётся сразиться с драконом в его же логове». Внизу, в кабинете с золотыми волками, сидел Звонкий. В своём троне, с перстнями, с улыбкой дракона, который уже предвкушал победу. Контракт лежал на столе — на гербовой бумаге, с печатями, с цифрами, которые делали Антона его партнёром на годы вперёд. Антон взял ручку. «Ты проиграл, — сказал он мысленно дракону. — Ты думаешь, что купил меня. Но ты купил только контракт. А мою душу — нет. Я вернусь за принцессой. И я его вытащу. Даже если для этого придётся сжечь твой замок дотла». Он поставил подпись. Ручка скользнула по бумаге, оставляя чёрный след. И в этот момент Антон понял, что только что подписал не контракт. Он подписал себе приговор — на годы вперёд. Но он же подписал индульгенцию. Потому что теперь у него был доступ. Теперь он мог приходить в этот замок когда угодно. Теперь дракон был его «партнёром». А у партнёров есть привилегии. Одной из этих привилегий была принцесса в башне. Звонкий протянул свою потную руку с перстнями. Антон пожал её. Впервые. Потому что теперь это была не просто сделка. Это была игра. И он собирался в ней выиграть. — Добро пожаловать в семью, Антон Андреевич, — сказал дракон, и его улыбка стала ещё шире. Ещё мокрее. Ещё отвратительнее. — Спасибо, Олег Викторович, — ответил Антон, и его улыбка была ледяной. Он вышел из кабинета и медленно пошёл к лестнице — наверх, в свой номер, к принцессе, которую поклялся спасти. И в груди у него горел огонь — не тот, которым драконы сжигают деревни. А тот, которым принцы согревают замёрзших принцесс.