Сделка с драконом

Машина мчалась по трассе, оставляя позади серые многоэтажки, промзоны, посты ГИБДД, которые Димкин пропуск проходил как по маслу. Арсений сидел сзади, рядом с матерью. Елена Ивановна — так звали маму принцессы — всю дорогу молчала и смотрела в окно. Иногда она брала сына за руку, иногда закрывала глаза и что-то шептала — то ли молитву, то ли просто успокаивала себя. Антон смотрел на них в зеркало заднего вида и чувствовал, как внутри сворачивается тугая пружина ответственности. «Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты увозишь людей из их дома. Ты увозишь женщину, которая наполовину в другом мире. Ты увозишь парня, который два года был дорогой игрушкой дракона. И ты везешь их к своей бабушке. В деревню, которую они видят впервые. Это бред». Но другого плана не было. Звонкий знал о квартире Арсения. Знал о больнице, где когда-то лежала его мать. Знал о каждом шаге своей принцессы — потому что принцесса никогда не была свободной. Даже когда выходила гулять с шарами, за ней следили. Антон был уверен: дракон уже ищет способ вернуть свою игрушку. Или хотя бы наказать за то, что её у него забрали. Поэтому — деревня. Глухая, забытая богом и драконами, на границе Ленинградской области и ещё какой-то серой территории, где нет ни ментов, ни следователей, ни случайных свидетелей. Деревня, которая принадлежала семье Шастунов со времён ещё его прадеда. Сейчас там жили в основном старики, пара фермеров и — самое главное — его бабушка. Бабушка Вера. Женщина с характером танка и добротой, которая не знала границ. Когда Антон позвонил ей и сказал: «Ба, мне нужно спрятать у тебя двух человек на неопределённый срок. Одного немного больного, одного здорового, обоим нужна защита», — она не спросила ни «зачем», ни «на сколько», ни «кто это». Она спросила только: «Они курят?» — Не знаю, — честно ответил Антон. — Ну, если курят, пусть курят на улице. Машину ставь к сараю. Приезжайте. И положила трубку. ••• Деревня встретила их майским солнцем, запахом молодой зелени и тишиной. Такой тишины Антон не слышал нигде — ни в Москве, ни в замке дракона. Здесь не было машин, не было криков из окон, не было вертолётов над головой. Только ветер в берёзах, редкий лай собак да отдалённый трактор где-то в поле. Арсений вышел из машины и замер. Он стоял на гравийной дороге, щурился на солнце и не верил своим глазам. Дома — деревянные, резные, с палисадниками. Небо — высокое, голубое, без единой тучи. Воздух — такой чистый, что, казалось, можно пить его стаканами. — Это... это рай? — спросил он тихо. — Это деревня Ключи, — ответил Антон, вылезая из-за руля. — Здесь моя бабушка живёт. И, надеюсь, вы с мамой — тоже. На время. Из дома уже выходила бабушка Вера. Высокая, прямая, в платке и фартуке, она больше напоминала не добрую старушку из сказки, а полковника в отставке. Взгляд серый, цепкий, руки в карманах халата. Антон невольно выпрямил спину — бабушка действовала так на всех. — Здравствуйте, — сказала она, оглядывая Арсения и его мать. — Проходите в дом. Чай на столе. Кто приболевший — ведите в комнату, там кровать приготовлена. Елена Ивановна, которая всю дорогу не проронила ни слова, вдруг подняла голову и посмотрела на бабушку Веру ясным, почти нормальным взглядом. — Спасибо, — сказала она. — Вы очень добры. Бабушка Вера хмыкнула — это могло означать и «спасибо на том», и «не дрейфь, мать». Она подхватила Елену Ивановну под локоть и повела в дом. Арсений хотел за ними, но остановился у крыльца, обернулся к Антону. В его глазах стояли слёзы. Не навернувшиеся — уже текущие по щекам, быстро, беззвучно. — Спасибо, — сказал он одними губами. — Ты не представляешь... — Не надо, — перебил Антон, чувствуя, как краснеет. — Иди. Помоги матери освоиться. Арсений кивнул и скрылся в доме. Антон остался на улице, засунул руки в карманы и посмотрел на небо. Майское солнце грело лицо, ветер шевелил волосы. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что чувствует... облегчение. Не радость, нет. Скорее — конец одного долгого этапа. Принцесса в безопасности. Пока. Он обошёл дом, занёс вещи. Встретил местного фельдшера — седого мужика с бородой и вечно пьяными глазами, который, тем не менее, лечил всю округу лучше, чем любой московский профессор. Договорился, что Арсений и его мама будут помогать ему по хозяйству и в приёмные часы — Елена Ивановна помнила медицину, а Арсений имел навыки массажа и ухода. — Пригодятся, — сказал фельдшер, сплюнув на землю. — Старухи наши любят, когда их жалеют. А этот твой... Арсений... вроде из таких. По твоим словам. Антон кивнул. Ему нечего было добавить. ••• Первые дни в деревне прошли как в тумане. Антон не уезжал — ждал, пока все утрясётся. Спал в маленькой комнате на втором этаже, ел бабушкины пироги, пил чай из самовара и смотрел, как Арсений привыкает к новой жизни. Он был как цветок, который пересадили из горшка в открытый грунт. Сначала — бледный, поникший, с опаской оглядывающийся на каждый шорох. Потом — расправляющий листья, тянущийся к солнцу, набирающий цвет. К концу первой недели Арсений уже здоровался с соседями, помогал фельдшеру перевязывать бабке Нюре ногу и улыбался — не той дежурной улыбкой, которой улыбались клиентам Звонкого, а настоящей, открытой, как у ребёнка, который увидел радугу. Мама его тоже менялась. Елена Ивановна перестала путать имена, научилась узнавать бабушку Веру и даже пару раз выходила в огород — собирать лук для супа. Она всё ещё уходила в себя, садилась на скамейку у дома и смотрела вдаль пустыми глазами, но эти периоды становились короче. А голос — тверже. — Спасибо вам, Антон Андреевич, — сказала она однажды, когда он застал её на крыльце. — За сына. За меня. За этот дом. — Не за что, — ответил Антон, чувствуя привычную неловкость. — Есть за что, — возразила она, и её глаза на секунду стали совсем ясными. — Вы его спасли. От дракона. Я видела дракона — у него в кабинете. Я не так больна, как кажется. Просто... иногда легче уйти в себя, чем смотреть на то, что делают с твоим ребёнком. Антон не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел, как солнце садится за лесом, как ветер колышет берёзы, как Арсений выходит из дома с полотенцем через плечо — идёт к реке, освежиться. — Он красивый, — сказала Елена Ивановна, перехватив его взгляд. — И добрый. Слишком добрый для этого мира. Берегите его. — Я... — начал Антон и замолк. Потому что не знал, что сказать. Что он его бережёт? Что он вообще не должен заботиться о взрослом парне? Что он не пидор? Всё это было неправдой. — Я постараюсь, — сказал он наконец. Елена Ивановна кивнула, поднялась и ушла в дом. Антон остался на крыльце, слушая, как где-то вдалеке лает собака, а где-то совсем рядом — шумит река. ••• На седьмой день, перед самым отъездом Антона в Москву, Арсений поймал его у калитки. Солнце клонилось к закату, золотило макушки берёз, и в этом свете, в этом тихом вечернем воздухе Арсений был... нереальным. Как будто его нарисовали. Как будто он сошёл с той самой иллюстрации к сказке, которую Антон читал в детстве и над которой смеялся — «не бывает таких красивых принцесс». А вот бывает. Стоит сейчас перед ним, опираясь на покосившуюся калитку, и смотрит так, что мир вокруг перестаёт существовать. Он был одет просто — в выцветшую серую футболку с широким вырезом, открывавшим ключицы, и в старые джинсы, которые сидели на бёдрах так, что Антон невольно залип на изгиб талии. Тонкой, гибкой, девичьей почти — но нет, это был мужчина. Парень. Тот, кого он не должен был замечать. Но он замечал каждую секунду. Волосы — влажные, тёмные, почти чёрные в сумерках — рассыпались по плечам и спине, на концах закручивались в мелкие кудряшки. Арсений, видимо, только что с реки: на коже ещё блестели капли воды, и одна из них медленно ползла по шее, нырнула за вырез футболки, и Антон проследил за ней взглядом, сглотнул и тут же себя мысленно выпорол. В руках Арсений сжимал букет полевых цветов — ромашки, колокольчики, какие-то жёлтые головки, видимо, нарвал где-то на лугу, пока Антон собирал вещи. Цветы дрожали в его пальцах — то ли от ветра, то ли от волнения. Он переминался с ноги на ногу, покусывал губу, и в этой его детской неуверенности было столько света, что у Антона защипало в глазах. «Господи, — подумал он с тоской. — Да он же прекрасен. Как первый луч солнца после долгой зимы. Как тот самый мираж в пустыне, от которого сходишь с ума, зная, что это обман. Но это не обман. Он настоящий». Каждая деталь этого вечера врезалась в память с болезненной чёткостью. То, как закат золотил скулы Арсения, подчёркивая их тонкую, почти острую линию. То, как ветер играл с его влажными волосами, отбрасывая пряди на глаза, и он щурился, но не убирал их — потому что руки заняты цветами. То, как футболка прилипла к груди там, где капли ещё не высохли, и Антон видел очертания сосков и снова ненавидел себя за то, что видит. «Принцесса, — билось в голове в такт сердцу. — Ты — моя принцесса, и я тону. Я тону в тебе, как в том сне в ванной. И мне нравится тонуть». Арсений смотрел на него — открыто, беззащитно, как человек, который уже всё решил и не боится ни отказа, ни боли. В его глазах, голубых, как июльское небо, не было ни капли выученной покорности. Только надежда. Только любовь. И ещё — странная, не по годам глубокая нежность, от которой у Антона перехватывало горло. — Ты уезжаешь, — сказал Арсений. Не вопрос — утверждение. В его голосе не было горечи. Было только принятие. — Завтра утром, — ответил Антон, и голос его прозвучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней. — Дела. Дракона надо дожимать, пока он не очухался. «И пока я не очухался, — добавил он мысленно. — Пока не понял окончательно, что готов бросить всё — бизнес, Москву, свою грёбаную репутацию — и остаться здесь, у этой калитки, смотреть в твои глаза и собирать ромашки». Арсений кивнул, переступил с ноги на ногу. Цветы дрожали в его руках, и Антон заметил, как сильно сжаты пальцы — до белизны, до дрожи. — Я хотел тебя поблагодарить, — сказал Арсений. — По-настоящему. Не словами. — Не надо, — начал Антон, но не успел договорить. Потому что Арсений шагнул — всего один шаг, но этого хватило, чтобы рухнули последние сантиметры между ними. Ветер донёс запах — речной воды, ромашек, чего-то чистого, почти невесомого — и у Антона закружилась голова. Он смотрел в эти глаза, в этот омут, и понимал, что тонет. Не в первый раз — в сотый, в тысячный. И каждый раз выбираться всё труднее. Потому что выбираться он не хотел. Совсем. Арсений шагнул вперёд, встал на цыпочки — Антон был выше на голову — и поцеловал его. Быстро, легко, только губами — сухими и тёплыми. Мимолётно. Как мотылёк садится на ладонь. Антон замер. Мир перестал существовать. Не было деревни, не было бабушкиного дома, не было дракона, не было угроз. Был только этот поцелуй — чистый, детский, неумелый. И запах полевых цветов. Арсений отстранился первым. Его щёки пылали, глаза блестели. — Прости, — выдохнул он. — Я знаю, тебе противно. Я не должен был. Просто... спасибо тебе за всё. Ты спас меня. Ты спас маму. Я никогда не смогу... Он не договорил. Развернулся и почти побежал в дом, прижимая цветы к груди. Дверь хлопнула — тихо, но отчётливо. Антон остался стоять у калитки. Он поднёс руку к губам — там, где только что были чужие губы. Тёплые. Мягкие. Пахнущие земляникой и речной водой. Он ждал отвращения. Ждал, что его вывернет, как от любой мысли о том, что мужчина — мужчина! — его поцеловал. Но ничего не произошло. Никакого отвращения. Никакой тошноты. Только странное тепло в груди — там, где обычно жила только пустота и тревога. — Твою мать, — сказал он в пустоту. — Твою мать, твою мать, твою мать. Он не пидор. Он нормальный мужик. У него были девушки, будут наверняка еще девушки. А этот поцелуй просто... просто... Арсений просто благодарен. Вот и всё. Благодарность не имеет пола. Но сердце — это не логика. Сердце колотилось как бешеное, и на губах всё ещё оставалось чужое тепло. Антон зашёл в дом, молча поужинал с бабушкой, молча поднялся к себе. Всю ночь он ворочался на скрипучей кровати, смотрел в потолок и думал о том, зачем ему вообще сдалась эта принцесса. Зачем он рисковал бизнесом, свободой, жизнью — ради парня, поцелуй которого не вызвал отвращения. Который, наоборот... который хотелось повторить. — Ты в жопе, Антон, — сказал он себе под утро. — В полной, блять, жопе. Утром он уехал. Не прощаясь. Потому что прощание — это смотреть в глаза. А в глаза Арсения он боялся смотреть больше, чем на дуло пистолета. ••• Москва встретила его дождём и новостями. Димка работал как бешеный. Дело против Звонкого обрастало доказательствами — показания потерпевших, банковские выписки, аудиозаписи, которые Антон собирал по крупицам. В прокуратуре наконец-то зашевелились — видимо, Димкин человек продавил нужные кнопки. — Через месяц-два будет арест, — сказал Димка по телефону. — Если, конечно, он не сбежит за границу. — Не сбежит, — уверенно ответил Антон. — Он слишком самонадеян. Думает, что его никто не тронет. — Зря думает. Ладно, Шаст, ты там осторожнее. У этого дракона длинные когти. И он помнит про твой укол по его самолюбию. — Угу, — буркнул Антон и положил трубку. В офисе всё шло по плану. Компания отца дышала ровно, поставки — в срок, налоговая молчала. Отец, кстати, окончательно отошёл от дел. Сердечный приступ, который он перенёс ещё до всей этой истории с драконом, пошёл на пользу — заставил пересмотреть жизнь. — Знаешь, сын, — сказал он, когда Антон навестил его в больнице, — я всю жизнь работал. Думал, что бизнес — это главное. А когда сердце схватило, понял: главное — это твоя мать и ты. Всё остальное — пыль. Он сжал руку Антона — слабо, по-стариковски, но тепло. — Я справлюсь, пап, — сказал Антон. — Ты отдыхай. — Я решил мать в Европу свозить, — сообщил отец. — Она давно мечтала. Париж, Венеция, всё такое. Ты как, без нас справишься? — Справлюсь. И вот родители уехали. Антон остался один — в пустой квартире, в пустом офисе, с пустотой в груди, которую никак не мог заполнить. Разве что воспоминаниями о голубых глазах, тёплых губах и запахе полевых цветов. «Принцесса, блять, — думал он, засыпая. — Спас принцессу, но все равно не сплю». ••• Июнь выдался жарким. Дни тянулись длинные, сухие, душные. Антон работал по четырнадцать часов, забывал обедать, пил кофе литрами и каждую свободную минуту ловил себя на мысли, что хочет сорваться и поехать в ту деревню, к бабушке. Просто посмотреть. Убедиться, что всё в порядке. Он не ездил. Не звонил. Только переписывался с бабушкой — короткими сообщениями: «Здравствуй, как дела?» — «Всё нормально, не беспокойся». И ни слова об Арсении. Чтобы не думать. Чтобы не вспоминать. Но память — штука хитрая. Она возвращалась в самые неожиданные моменты — на совещании, в пробке, перед сном. Антон закрывал глаза и видел: тёмные волосы, голубые глаза, руки, которые умеют лечить, губы, которые пахнут земляникой. — Отстань, — шептал он в пустоту. — Отстань от меня, принцесса. Принцесса не отставала. ••• Всё рухнуло в третью неделю июля. Антон возвращался из ресторана поздно вечером. Ужин был с партнёрами — скучный, долгий, с тостами и коньяком, который он почти не пил. Он устал, хотел только одного: доехать до дома, упасть в кровать и не думать ни о чём. Стоянка была под землёй, в жилом комплексе на Пресне. Он зашёл в лифт, нажал кнопку своего этажа. Двери закрылись. И на первом пролёте лифт остановился. Антон поднял голову. На табло замигал сигнал ошибки — неисправность. Его охватило нехорошее предчувствие. Лифт дёрнулся — не вверх, вниз. Поехал в подвал, туда, где был закрытый этаж для персонала. — Какого хрена? — выдохнул Антон, вдавливая кнопку вызова. Двери открылись в тёмный коридор с голыми бетонными стенами. И в этом коридоре стояли они. Четверо. В чёрном. С бейсбольными битами, которые об пол не стучали — не хотели привлекать внимание. Антон узнал первого. Тот самый амбал, который в кабинете Звонкого клал ему руку на плечо. Который в день освобождения Арсения провожал их до выхода — с ненавистью в глазах. — Здравствуй, Антон Андреевич, — сказал амбал, ухмыляясь. — Олег Викторович приглашает. Ты не забыл, что по контракту ты должен выполнять условия партнёра? А партнёр хочет с тобой поговорить. Антон мгновенно оценил шансы. Четверо против одного, без оружия, в замкнутом пространстве, с битами. Шансы — ноль. — Я могу отказаться? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можешь, — амбал кивнул. — Но тогда мы тебя вынесем ногами вперёд. Олегу Викторовичу не принципиально, живой ты будешь или нет. Просто в живых ты удобнее. Антон медленно засунул руку в карман брюк — как будто проверял телефон. Телефон был там. И на нём — кнопка быстрого вызова Димки. И маячок — который он вшил в подкладку пиджака после первой встречи с драконом. Дурацкая предосторожность, которая сейчас могла стать единственным шансом. Он нажал кнопку. Один раз. Коротко. Сигнал SOS — три коротких, три длинных, три коротких — был запрограммирован давно. — Что ты там делаешь? — спросил амбал, подходя ближе. — Ничего, — ответил Антон, вынимая пустую руку. — Проверял, не забыл ли дома ключи. Поехали. Поговорим с Олегом Викторовичем. Его скрутили — профессионально, жёстко, заламывая руки за спину. Натянули на голову мешок. Поволокли к машине. Антон не сопротивлялся — какой смысл? Он только считал шаги и молился, чтобы Димка понял сигнал. Шагов было около тридцати. Потом — звук открывающейся двери микроавтобуса, толчок, удар головой о бортик, и темнота. Двигатель завёлся. Антон лежал на холодном полу, сжимая в кармане телефон, который вибрировал — входящий вызов. Димка. Он понял. Но ответить было нельзя. Пришлось сбросить. Он только надеялся, что маячка хватит. Что Димка поднимет тревогу быстро. Что у него есть время — час, два, может, три, — пока дракон не сделал с ним то же, что делал с другими, кто пытался его переиграть. — Куда мы едем? — спросил он, но никто не ответил. В машине кто-то включил музыку — громкую, дурацкую, чтобы заглушить звуки. Антона трясло на каждой кочке. Мешок пах пылью и чужой слюной. Руки за спиной затекли. Он закрыл глаза и подумал об Арсении. О том, что, может быть, видел его в последний раз. О том, что не сказал ему главного. О том, что, возможно, теперь уже не скажет никогда. «Принцесса, — подумал он, — прости. Я снова тебя подвёл». Но где-то в глубине сознания теплилась надежда. Маленькая, глупая, как огонёк свечи на ветру. Димка знал. Димка успеет. Димка не бросает своих. Антон стиснул зубы и приготовился к худшему.