Сделка с драконом

Машина тряслась, петляла, иногда останавливалась на светофорах — Антон слышал шум города, потом его становилось меньше, потом остались только лес и гравий под колёсами. Он не знал, сколько они ехали. Может, час. Может, два. Руки затекли окончательно, мешок на голове натирал щёку, а тело ныло от каждого поворота — его не пристегнули, и он катался по полу микроавтобуса как мешок с костями. Мысли текли вязко, как смола. Он думал об Арсении. О том, успеет ли Димка. О том, что будет с компанией, если он не вернётся. О том, что отец с матерью сейчас в Европе, и если они узнают... Господи, как они узнают, что их сына убили какие-то драконьи подонки? «Нельзя умирать, — сказал он себе. — Ты обещал. Ты обещал бабушке, что всё наладишь. Ты обещал матери Арсения, что спасёшь её мальчика. Ты сам себе обещал, что принцесса будет жить. А кто о нём позаботится, если тебя не станет?» Эта мысль оказалась самой страшной. Не боль, не страх смерти — а осознание, что Арсений останется один. Без защиты. Без крыльев. Снова во власти дракона. Машина остановилась. Его выволокли — грубо, за шкирку, как щенка. Ноги ударились о землю, колено прострелило болью. Мешок сдёрнули. Было темно. Склад. Заброшенный, вонючий, с голыми бетонными стенами и грязным полом. Горела одна лампа — тусклая, жёлтая, выхватывающая из темноты лица амбалов. Четверо. Пятый — Звонкий. Дракон стоял в центре, сложив руки на животе, и улыбался своей мокрой, мерзкой улыбкой. Перстни блестели в полумраке, цепь на шее тускло отсвечивала золотом. — Здравствуй, Шастун, — сказал он. — Долго же мы не виделись. Антона поставили на колени. Он не сопротивлялся — ноги всё равно не держали. — Здравствуйте, Олег Викторович, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Какими судьбами? — Ты ещё шутишь, — Звонкий покачал головой, и его маленькие глазки сузились. — Мальчик, который украл мою игрушку. Который подставил меня перед партнёрами. Который натравил на меня прокуратуру. И он ещё шутит. Он подошёл ближе. Запах — старый табак, перегар, сладкий парфюм — ударил в нос. Антона замутило. — Я предлагаю тебе сделку, — сказал Звонкий. — Ты отзываешь свои показания. Уничтожаешь все материалы. И возвращаешь Арсения. А я, так и быть, оставлю тебя в живых. — Нет, — сказал Антон. — Что? — не понял дракон. — Нет, — повторил Антон, поднимая голову. В глаза Звонкого смотреть было тяжело — они плыли, расплывались, но Антон заставил себя. — Арсений не вернётся. Показаний не отзову. Идите вы нахуй, Олег Викторович. Вместе со своим контрактом и своей клеткой. Звонкий замер. На секунду его мясистое лицо стало белым — от злости, от неожиданности, от того, что кто-то посмел ему перечить. — Бейте, — сказал он тихо. ••• Первый удар пришёлся в живот. Антон согнулся пополам, выплёвывая воздух, который нечем было заменить. Лёгкие горели, перед глазами поплыли звёзды. Второй — в лицо. Голова мотнулась в сторону, губа лопнула, во рту — привкус крови и железа. — Ты думал, ты умный? — голос Звонкого доносился откуда-то издалека, как сквозь вату. — Думал, обвёл меня вокруг пальца, мальчишка? Третий удар — ногой в бок. Антон упал на грязный пол, свернулся калачиком, инстинктивно защищая голову руками. Но руки сразу же отбили, развели в стороны, прижали к полу. — Моя игрушка, — шипел дракон. — Я её нашёл. Я её вырастил. Я вложил в неё столько сил, столько денег... А ты пришёл и забрал. Просто так. Как будто имел право. Удар. Ещё удар. По рёбрам, по спине, по лицу. Антон перестал считать. Он только чувствовал боль — расползающуюся по телу, заполняющую каждую клетку. И где-то на периферии — голос Звонкого, который сыпал проклятиями: — Ты пожалеешь, Шастун. Ты и твоя семейка. Я сотру тебя в порошок. Я сожгу твой бизнес. Я найду твоего Арсюшу и верну его. И тогда он будет знать, что такое предавать хозяина. «Хозяина, — подумал Антон сквозь боль. — Он называет его игрушкой. Себя — хозяином. А я — вор. Который украл его собственность». Боль усилилась. Кто-то наступил ему на руку — та хрустнула, и Антон закричал. Впервые за всё время. Не от страха — от невыносимой, разрывающей сустав боли. — Не убивайте его, — сказал Звонкий, когда Антон уже почти потерял сознание. — Мне нужно, чтобы он подписал бумаги. Отозвал показания. А потом... потом я придумаю для него что-нибудь особенное. «Не подписывай, — сказал Антон себе. — Лучше умереть, чем снова отдать его дракону». В голове, в пульсирующей, залитой кровью тьме, вспыхнуло лицо. Голубые глаза. Тёмные волосы. Улыбка — как солнышко. Арсений. Принцесса. «Я не жалею, — подумал Антон. — Ни о чём. Даже если сейчас умру. Он свободен. Он с мамой. Дракон его не достанет. А я... я просто принц из плохой сказки. Который не доехал до финала». Он закрыл глаза и провалился в темноту. ••• Сквозь туман, сквозь боль, сквозь звон в ушах пробился другой звук. Вой. Сирен. Много сирен. Очень громко, очень близко. — Всем на пол! Оружие на пол! Работает спецназ! Лицом вниз, быстро! Антон не видел — он слышал топот тяжёлых ботинок, крики, мат, звуки борьбы. Кто-то упал рядом — тяжёлое тело рухнуло на бетон, застонало. — Олег Викторович Звягенцев, вы задержаны по подозрению в организации преступного сообщества... Голос Димки. Антон узнал бы его из тысячи — спокойный, властный, официальный. Димка. Приехал. Успел. Антон попытался открыть глаза — не получилось. Веки были тяжёлыми, будто свинцовыми. Кто-то тронул его за плечо — осторожно, боязливо. — Шаст, ты живой? Шаст, блять, ответь! — Живой, — прохрипел Антон. Губы не слушались. Во рту была кровь. — Живой, Дим. Хрен убьёшь. Перчатки скорой помощи, щупы, капельница. Носилки. Белый потолок, потом — небо, чёрное, звёздное. Потом — опять белый потолок, но уже в машине. Врачи что-то говорят, перекрикиваются, ставят уколы. — Антон Андреевич, вы меня слышите? Не спите! Не закрывайте глаза! — Арсений... — выдохнул он. — Скажите Димке... чтобы проверил... он в деревне... с мамой... — Всё будет хорошо, — ответил женский голос. — Всё будет хорошо, вы только не спите. Антон не спал. Он просто ждал. Ждал, когда боль уйдёт достаточно далеко, чтобы можно было снова думать о голубых глазах. ••• Он очнулся в реанимации. Белый потолок. Белые стены. Монитор с ровной линией пульса. Трубки в носу, капельница в руке, гипс на правой — та самая, на которую наступили. Тело было чужим. Оно болело всё сразу — даже там, где, казалось бы, нечему болеть. Ребра, голова, лицо, спина. Особенно рука — тупая, пульсирующая боль, от которой тошнило. Антон попытался пошевелиться — не получилось. Тело не слушалось. — Очнулся, — сказал кто-то рядом. Голос знакомый, тёплый. — Очнулся, слава богу. Он повернул голову — медленно, осторожно, потому что шея тоже болела — и увидел Димку. Друг сидел на стуле у кровати, в мятой рубашке, небритый, с красными глазами. Рядом с ним стояла бутылка воды и пачка сигарет — хотя курить здесь было нельзя. — Три дня в отключке, — сказал Димка. — Врачи боялись, что не вывезут. Сотрясение, три сломанных ребра, перелом руки, внутреннее кровотечение. Но ты живучий, Шаст. — Звонкий? — спросил Антон. Голос был чужим — хриплым, слабым. — В СИЗО. Дело собираем. Ему конец, не переживай. — Арсений? Димка усмехнулся — устало, но тепло. — Здесь твой Арсений. Приехал, как узнал. Не отходит от дверей реанимации вторые сутки. Я ему говорю: «Не пустят», а он: «Я умею лечить руками. Пусть меня пустят, я ему помогу». Врачи сначала ругались, а потом у него два пациента с давлением поправились, и они сдались. Антон не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил себе улыбку. ••• На четвёртый день его перевели из реанимации в обычную палату. Боль никуда не делась, но стала терпимой. Антон уже мог сидеть, с трудом, но мог. Правая рука была в гипсе, левая свободна — в ней торчала капельница, но пальцы слушались. Он пробовал писать — неудобно, но можно. В палате пахло лекарствами и почему-то яблоками. За окном шумел город. Где-то внизу хлопали двери, разговаривали люди. Дверь открылась без стука. Арсений вошёл тихо, как тень. В джинсах, в простой футболке, с тёмными кругами под глазами и взъерошенными волосами. Он похудел — лицо заострилось, скулы выступали резче. И бледный — как будто сам не спал всё это время. — Здравствуй, — сказал он, останавливаясь возле кровати. — Здравствуй, — ответил Антон. Голос всё ещё хрипел. Арсений смотрел на него — долго, изучающе. Потом опустил глаза, заметил гипс, капельницу, синяки. — Прости, — сказал он вдруг. — Это я во всём виноват. Из-за меня тебя... — Заткнись, — перебил Антон, но беззлобно, устало. — Садись. Лучше полечи меня. Говорят, ты теперь тут главный целитель. Арсений сел на край кровати — аккуратно, боязливо, чтобы не задеть больные места. Потом взял левую руку Антона — ту, которая не в гипсе — и начал массировать. Легко, едва касаясь, но точно — по точкам на запястье, на ладони, между пальцев. — Это тебе поможет от головной боли, — тихо сказал он. — И от нервов. У тебя лицо всё перекошено от боли. — Угу, — буркнул Антон. Он лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение уходит. Не так быстро, как тогда в замке дракона — сейчас тело было сломано, и чудес не случалось. Но легче становилось. Спокойнее. Теплее. Арсений работал молча. Перешёл на шею — осторожно, обходя больные места. На плечи, на спину — туда, куда можно было дотянуться, не тревожа рёбра. Пальцы его были тёплыми, уверенными. Он словно не массировал — он гладил. Успокаивал. Лечил не тело — душу. — Спасибо, что спас меня, — сказал Арсений, когда его пальцы замерли на плече. — Спасибо, что не бросил. Спасибо, что пришёл. Я... я бы не смог без тебя. Антон открыл глаза. Они сидели близко — слишком близко, чтобы делать вид, что ничего не происходит. Арсений смотрел на него снизу вверх, и в его голубых глазах была такая нежность, такая благодарность, что у Антона заныло в груди. «Поцелуй его, — сказал внутренний голос, тот, что раньше кричал «ты пидор». — Ты хочешь этого. Давно хочешь. С того самого дня в замке». — Арс, — сказал Антон. Голос сел. — М? — Иди сюда. Он потянулся к нему — левой рукой, здоровой. Пальцы легли на затылок Арсения, на тёмные волосы, мягкие и шелковистые. Арсений замер, не дыша. Антон притянул его ближе. Осторожно, потому что правая рука в гипсе была бесполезна, потому что ребра болели, потому что каждое движение давалось с трудом. Но он всё равно притянул. И поцеловал. Не быстро, не угловато, как в тот раз у калитки. А медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за месяцы — страх, благодарность, отчаяние, нежность, и то самое чувство, которому он отказывал. Арсений выдохнул в его губы — горячо, с дрожью — и ответил. Неумело, по-детски, но так искренне, что у Антона защипало глаза. Они целовались долго. Исцеляли друг друга — каждый своими губами, каждые своим дыханием. Когда отстранились, Арсений плакал — беззвучно, слезами, которые текли по щекам и капали на больничную простыню. — Я думал, ты умрёшь, — сказал он шёпотом. — Мне Димка позвонил, сказал, что ты в реанимации. Я приехал, а к тебе не пускают. Я сидел в коридоре и молился всем богам, которых знаю. Чтобы ты выжил. Чтобы я успел сказать тебе... — Что? — спросил Антон. — Что люблю тебя, — выдохнул Арсений. — Глупо, да? Я знаю. Ты ведь нормальный. Тебе парни не нравятся. Но я всё равно люблю. С первого взгляда. Как принцесса в сказке. Только ты — не принц. Ты — рыцарь. Который пришёл и спас меня от дракона. И теперь я твой. Навсегда. Даже если ты меня прогонишь. Антон смотрел на него — на заплаканное лицо, на покрасневший нос, на дрожащие губы — и чувствовал, как рушится последняя стена. Та, за которую он прятал «я нормальный». Та, за которой он хоронил свои желания, свои страхи, свою настоящую сущность. — Куда я без тебя, — сказал он хрипло. — Дурак. Принцесса моя. Я не прогоню. Никогда. Арсений всхлипнул, уткнулся ему в плечо — в здоровое, левое — и замер. Антон гладил его по волосам левой рукой, чувствовал, как перестаёт болеть рука в гипсе, и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не в деньгах. Не в контрактах. Не в победах над драконами. А здесь — в этой палате, с этим парнем, который пахнет яблоками и свободой, и который смотрит на него так, будто он — целый мир. — Всё будет хорошо, — сказал он, и сам в это поверил. — Дракон в клетке. Мы вместе. А остальное — ерунда. За окном шумел город, где-то внизу проехала машина скорой, в коридоре разговаривали медсёстры. А он сидел, прижимая к себе своё солнышко, и улыбался. Впервые за долгое время — без горечи, без страха, без оглядки. — Ты мой, — сказал он Арсению в макушку. — И я твой. И никто нас не разлучит. Ни дракон, ни прокурор, ни чёрт с рогами. — Даже Димка? — шёпотом спросил Арсений. — Даже Димка, — усмехнулся Антон. — Особенно Димка. Они замолчали, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. А за стенкой кто-то включил радио, и женский голос запел о любви — той самой, настоящей, которая не боится ни драконов, ни клеток. И это была уже совсем другая сказка.