А кладбища Игорь не любил

      А кладбища Игорь не любил.       Сложно, наверное, найти человека, которому такие места искренне нравились, по крайней мере, Игорь таким никогда не доверял. Он за свои шестнадцать приходил сюда едва ли с десяток раз, пару раз попадал на похороны дальних родственников и сослуживцев отца, когда оставить совсем мелкого было не с кем, пару раз приходили на какие-то праздники убраться на могилах, едва ли Игорь правда помогал, только задумчиво осматривал ряды совершенно разных оградок и каменных плит, вчитываясь в безликие для него имена и фамилии. Что-то даже бросал в раскрытые изгороди, задумчиво наблюдая, как вороны за минуту слетаются на принесенное.       В будний летний день никого на Смоленском, кроме несуразно большой надгробной плиты на могиле отца, не было.       Заветные корочки им отдали чуть больше трех часов назад. Половина их группы, едва ли дождавшись окончания официальных речей, припустила на дачу к кому-то из бывших однокашников, Игорь всем этим гвалтом не интересовался и сразу сказал, что уедет. В подробности вдаваться не стал, да никто и не спрашивал, пара-тройка ребят, ставших чем-то ближе, чем просто товарищи по группе, вопросов не задавала, а что то там остальные думали об Игоре в целом, ему было наплевать. Федор Иванович по понятным причинам приехать не смог, только как-то тоскливо все переспрашивал, а точно ли Игорь хочет, ну, так, один? Может, хоть завтра, чтобы и тетя Лена успела приехать от тетки из области?       Игорь на все мотал головой – да, дядь Федь, хочу. Да, один. Нет, сегодня надо.       Так и сидел на прогретой за день скамейке, глядя на открытую бутылку какой-то паленой водки и корочку с прикрепленным к ней нагрудным знаком, лежащие на грязном столе. Форму только переодел, все же не с руки тащиться в электричке в ментовском, да и загваздал бы. Отец с плиты с собой настоящим имел общего мало, вроде и похож, даже шрам отчеканили, но ничего от его взгляда, как бывало, внутри не шевелилось, хотя изобразили грозным, нахмуренным, одним словом – Гром.       Где-то вдалеке щебетали птицы. Жизнь вокруг, каким бы абсурдным это ни казалось, кипела, жужжали пчелы, перелетая от цветка к цветку, гулко каркали вороны, ожидая очередной снеди, оставшейся на столах у могилок. Чувства внутри Игоря клокотали настолько сильно, что не хотелось ничего и, наоборот, хотелось всего разом – вскочить с места, спугнуть этих наглых тварей, расшевелить вбитый в землю камень, только бы не оставаться в тишине, но сил на это у Игоря не было.       Тетя Лена обычно начинала рассказывать, что у них за то время, пока не приходили, произошло. Суетливо шныряла с тряпкой от оградки к постаменту, успевая выдернуть пару-тройку сорняков, сбить налипшие комья грязи, пока Игорь отупело пялился на гранит, не в силах произнести ни звука. Так и сейчас – слова, громоздкие, покореженные, неправильные, комом стояли в глотке, что ни вздохнуть, ни выдохнуть, и, может, правда надо было просто начать, мол.       «Привет, па. Вот, пришел. Стал ментом, как ты и дядя Федя, по-настоящему. Буду преступников ловить, па. Ты мной гордишься?»       Хрустнула сверху ветка березы. Игорь сделал пару глотков водки прямо из бутылки.       Ком в горле никуда не делся, не протолкнулся обратно в грудину ни на йоту, только обжег до пустого желудка, на секунду заставив зажмуриться до клякс перед глазами, но это, наверное, было и ожидаемо.       Отец молчал. Кто-то другой с его лицом с гранитной плиты молчал тоже.       Игорь все всматривался в буквы на надгробии, стараясь понять, что чувствует, но где-то внутри истерзано билось едва живое сердце, не давая ни одного ответа, и было ли это чем-то хорошим или, напротив, плохим, он не знал.       Спустя еще пару десятков (часов?) минут Игорь встал, разминая затекшие ноги, едва умещавшиеся за низенькой лавочкой, хлебнул еще прогревшейся на солнце, а оттого еще более мерзкой, водки, и начал все же хоть как-то приводить могилу в порядок. Не то чтобы вид у нее был плачевный, все-таки кто-то от кладбища за милицейскими могилами следил, но больше сидеть без дела Игорь не мог. Сорвал привязанную к столу тряпку, сооруженную из какой-то его же бывшей футболки в прошлый приезд, намочил ее из оставленной бамбуллы с водой, и начал неловко развозить грязь с одного угла к другому, не то чтобы столько стараясь действительно прибраться, сколько просто занять дрожащие руки.       К теть Лениным цветам Игорь предусмотрительно лезть не стал, лишь выдернул пару одуванчиков, искренне надеясь, что хотя бы их не спутал с какой-нибудь примулой, и оказалось, что на все дела ему понадобилось едва ли пятнадцать минут. Хотелось рухнуть на лавочку и больше не вставать.        – Здравствуй, сынок! Подсобишь?        Не подскочить от испуга Игорю дали только отточенные за годы академии рефлексы и початая бутылка. В нескольких метрах левее какой-то дедок стоял у свежей могилы, задумчиво глядя на тачку в руках. Игорь подошел без вопросов, чувствуя, как слегка кружится голова от выпитого.       – У меня тут внук, по зиме схоронили, вот, землю присыпать надо, а у меня спина, не натаскаюсь.       Игорь посмотрел на деда и на секунду испугался его стеклянного, безжизненного взгляда, которым он, казалось, просканировал его насквозь. Впрочем, дедок тут же беззубо улыбнулся, и лучики морщинок возле его глаз, насколько получалось, вернули во взор что-то теплящееся, но заметить это можно было едва-едва. Игорь взглянул на могилу: и правда, свежая, краска после зимы даже не облупилась, венки дед только-только начал вынимать. С фотографии на надгробии на него смотрел улыбающийся парень, может, на несколько лет старше него самого, и, судя по почестям на плите, вчерашний выходец академии.       – Мой Витька, – прошелестел дед, также обращая на плиту бесконечно любящий взгляд, – погиб при поимке опасного преступника. Двадцать шесть было. А у тебя, сынок?       Игорь сглотнул и прокашлялся, чтобы впервые за долгое время почти каркнуть неразборчивое:       – Отец. При исполнении.       Дед большего и не спрашивал.       Игорь снял с себя кофту, повязав на бедрах, взял у дедочка допотопные перчатки и стал возить одну за одной тачки с землей, накопанной у входа. Путь был не самым близким, но физическое занятие позволяло очистить голову, не думать. Взмахнуть лопатой, кинуть комок влажноватого грунта в тачку, разбить комья, и так по-новому, снова и снова, пока от усталости не заноет спина. Дед распределял принесенную землю, затаптывая места возможных трещин, и к тому моменту, когда черный ковер пахнущей пылью и дождем земли покрыл могилку, солнце уже склонилось ближе к горизонту, и стало легче дышать. Без сил Игорь рухнул на скамейку, наблюдая, как дед прихлопывает особо неровные участки, и впервые с открытой тоской посмотрел со стороны на могилу отца.       Как все проходило после его похорон, Игорь не помнил, да и, если честно, не знал. Все эти – не дни – недели, сплелись перед глазами в единый ком сменяющих друг друга событий, в которых Игорь, как кукла на шарнирах, что-то говорил, что-то делал, куда-то шел, вот только ни черта не осознавал, что именно. Помнил бесконечных коллег отца, всех в черном, вроде со скорбными лицами, потому что человеком отец был действительно хорошим, все его любили. Помнил вечно сморкающихся жен этих коллег в повязанных на головах черных платках. Помнил воск от свечки, что капал и капал на пальцы, пока какие-то бабки в церкви пели молитвы, отчего на душе становилось тошно. Помнил.       Несколько лет прошло, а боль словно запечаталась в груди, мешая нормально… что? Смириться? Пережить потерю?       Гром усмехнулся. Для того чтобы принять утрату, нужно в нее сначала поверить. А чтобы поверить, нужно было сначала простить себя.       Так и жили.       Дед протянул граненый стакан, пахнущий еще забористее, чем игорева паленка, но Игорь смахнул не глядя, только что поперхнувшись под тихий смешок со стороны. Отец не одобрил бы, вдруг подумал. Отстегал бы по ушам, мол, мал еще такие стаканы запрокидывать, но додумать эту мысль Игорь не смог, заклокотала внутри злость, глупая, бессмысленная, но разрушающая в своей силе.       Если бы был так недоволен, то встал бы и сам сказал. Если бы захотел повоспитывать – не умер бы в какой-то очередной подворотне, получив на его, Игоря, глазах пулю в грудь.       Если бы… если бы, как обещал. Был бы рядом. Не смотрел бы сейчас с гранитной плиты, закопанный в землю.       Не оставил бы его одного.       Слезы потекли по щекам бесконтрольно, наконец-то прорвав плотину сдерживаемых чувств, и Игорь захлебнулся в рыданиях, словно ему снова пять, и он стесал на улице коленку, а папа, зажимая в зубах сигарету, щедро мазал зеленкой, причитая, мол, Игорь, с тобой всех кошек и собак, у которых боли, а у тебя не боли, не напасешься, и маленький Игорь смеялся, шмыгая носом. Но отца не было рядом сейчас, не было, когда он закончил школу, не было, когда первый раз после похорон подрался, не было, когда ему впервые дали воинское звание – и не будет больше.       Через долгую-долгую жизнь, которую Игорь, наверное, в наказание, обязательно проживет. И отец ничего из этого больше не увидит.       Дедок, примостившийся на другой половине скамейки, хлопнул Игоря по спине.       – Не плачь по мертвым, сынок. Плачь по живым, – сказал он напоследок еще через время, увозя тачку, и Игорь отмер, глядя на догорающее на закате солнце. Пора собираться домой.       Бросил последний взгляд на остывающее надгробие, прежде чем развернуться к выходу, и подумал вдруг, что отца здесь все равно нет. Он с ним, он там, где Игорь, и это знание ни один камень у него забрать не мог.       Где-то вдалеке шумела уходящая электричка, надо было бы поторопиться на следующую. В высокой некошеной траве закопошились сверчки, начиная свою песнь, и Игорь улыбнулся, снова поворачиваясь лицом к массивным воротам на входе.        Все правильно. По усопшим стели ель, бумагу марай по живым.       А кладбища Игорь все-таки не любил.