Твой свет

Со всех сторон меня окружали только белые стены. Белые стены. Белые стены. Я пялился на эти мягкие подушечные выступы, и воображал на них красочные силуэты, которые вокруг костра водили хороводы и играли в снежки. Вокруг них – лес и деревянные старые домики, как в летнем лагере. Их треугольные крыши присыпаны снегом, словно перьями. Сверху на силуэты смотрела луна своим чарующим, ослепительным взглядом. Силуэты смеялись, кидали друг в друга снежные мячики, и вдруг все разом повалились на спины, тяжело дыша. Их было двое. —Давай считать звёзды? — отозвался первый. —Ты же и так знаешь, что их несколько миллиардов! Первый недовольно замычал. —Ну… Тогда давай искать созвездия! Я представлял, что слышу их разговор, и вскоре я и впрямь начал его слышать. Голоса разливались по комнате так же мягко, какими мягкими были и стены вокруг. Моё тело покачивалось вперёд-назад, сначала из-за сердцебиения, а теперь и просто так. На нервах. Мои запястья недавно кровоточили, а горячая красная жидкость почернела, оставшись на бледной коже тенью моей боли. Моих страданий. Моих мучений. Я радовался, что те дети этого не видели. Не видели меня, прикованного к изголовьям кровати металлическим цепями. Ноги – к нижнему изголовью, а руки – к верхнему. Мне было страшно делать резкий вдох, или какое-то неудачно громкое движение, которое заставит цепи забренчать. Это распугает детей. Развеет иллюзию. Заберёт у меня единственное, на что я могу отвлечься в этих душных, омерзительных стенах, что дышат мне в спину. —Там созвездие Кассиопея, а там Ориона! — второй силуэт подпёр голову рукой, и указывал на небо в разных направлениях. Он много знал о космосе. —Вот как… А я только Большую Медведицу вижу. Здесь нет окон, где я могу видеть звёзды. Нет стола, где я мог бы порисовать, потому что нет бумаги, на которой это можно делать. Нет карандашей, потому что их внесли в список острых предметов. Стол здесь не для меня. Для них. Я невольно усмехнулся, опустив голову. Эта иллюзия была самой реалистичной из всех, а голоса самыми звонкими. Но слабый свет в комнате резко заморгал, и все силуэты мигом исчезли. Испугавшись, я нервно заморгал. Где? Мои цепи зазвенели. Я дёрнулся вперёд, и чуть было не упал с кровати. Однако эти же цепи меня и сдержали, больно впившись в запястья. Кровь снова заструилась, оскверняя мою кожу и пачкая белоснежную постель алыми каплями, что впитывались в ткань, будто тяжёлый грех в душу. —Пациент под номером… В маленькую комнату просочился свет. Чужой голос не назвал моего имени. Он лишь произнёс цифру. Здесь ни у кого нет имени. Никто для них не имеет значения. Я очередной кусок плоти. Очередное мясо, которое они осматривают, спустя рукава. Я презрительно зашипел, глядя на фигуру в приоткрывшейся двери. За спиной этой женщины ходили люди и о чём-то разговаривали. Там, в коридоре, гуляли реальные звуки, настоящие, а не то, что я неделями представляю в кромешной одинокой тишине. Меня переполняла злость. Несправедливо. —Плановый осмотр. Как Ваше самочувствие? — будто по сценарию зачитала девушка, глядя не на меня, а в свой блокнот, держа ручку в правой руке. Она даже не подошла, а всё продолжила стоять у выхода, закрыв дверцу и припав к ней плечом. —Прошу, скажите, когда я смогу выйти. Она даже не соизволила глянуть мне в глаза. Мой голос был для неё пустым звуком, поводом продлить мне срок ещё на дольше. Ручка в её руках издавала раздражительное клацанье. —Вопросы здесь задаю я. Как Ваше самочувствие? —Почему вы не даёте мне выйти наружу? Она сморщила губы, задумчиво промычав, а затем что-то вычеркнула на бумаге. Её слегка длинные волосы свободными прядями рассыпались по плечам. —Как проходит Ваш сон последнее время? Когда Вы спали последний раз? —Откуда, блять, мне знать? Здесь даже ебаных часов нет, — прошипел я, согнувшись в спине едва ли не дугой. Мои ноги сложены лотосом, а руки собраны в замок, упираясь в одеяло. Женские глаза даже не отдавали бликов под тусклым светом лампочки, а её стерильная одежда такого тошного бирюзового оттенка, что мне хотелось блевать. —Хорошо. Тогда как проходит Ваш сон? Вам что-то снилось? —Я не знаю. Я не помню, — шикнул я сквозь зубы. —Вам вернулось чувство аппетита? —Если бы еда не была на вкус как плесень, то вернулось бы. Она вновь что-то начеркала в блокноте, а затем прошлась глазами по бумаге. —Как часто у Вас меняется настроение? — и вновь это раздражительное, противное «клац-клац», «клац-клац-клац». Я мимовольно заскрежетал зубами. Казалось, мне били по черепу отвёрткой при каждом «клац». —У меня не меняется настроение. Девушка затихла на пару секунд, записывая в блокнот наш разговор. —Как часто Вы видите галлюцинации? — задала она вопрос, наконец соизволив оторвать взгляд с бумаги на меня. Однако её рука тут же дёрнулась, крепко сжав ручку, а глаза испуганно распахнулись. Казалось, что перед ней оказался монстр. Она поджалась к двери так плотно, словно боялась, что я сорвусь с цепи и наброшусь на неё, как голодный зверь. —У меня нет никаких галлюцинаций. Я уже не мог терпеть эти тупые вопросы. Каждую неделю одно и то же. Каждый день. Одно. И то же. —Хорошо-о… А… А что на счёт… —Эй… Почему вы так меня боитесь, сестра? — перебил я её, слабо ухмыльнувшись половиной лица. — Почему не подойдёте? Здесь есть стол, есть стул, а я в цепях, — я поднял свои руки, где кровь стекала по выпирающим венам и сухожилиям. Я резко перестал улыбаться. Глядел прямо ей в глаза, широко раскрыв свои, и наклонил голову. Медсестра подпрыгнула на месте, и принялась поправлять подол своего короткого, облегающего стройные ноги, халата. Она крепко впилась пальцами в блокнот, и я видел это давление. В моих глазах она увидела гнев, а на лице не человека – а чудовище. —О-осмотр закончен. Спокойной ночи!.. — та неуклюже поспешила покинуть комнату на своих каблуках. Вот и всё. Я снова один. Здесь. Бог его знает, на сколько часов. Меня смешило здесь всё. Неустойчивый персонал, зашуганные медсёстры, одевающиеся как в бордель, мягкие комнаты, в которых пациентов держат скованными в тяжёлый металл. Кто угодно может разбить себе голову об эти цепи, а вот карандаши и ручки с бумагой – забирают. За стол с острыми углами – садиться запрещают. Еда вечно гнилая, и потом спрашивают, пил ли я таблетки, намекая, что меня вырвало из-за неправильного приёма лекарств. Я превращаюсь здесь в кусок гнили. Обрадовало бы даже то, что мыться начали пускать бы хоть немного чаще, чем раз на неделю. К моему разочарованию, мой день был сегодня. Следующий ждать ещё целых семь дней, как и прежде? Или не соврали? Я выпрямился и обессиленно упал к стене, прикрыв глаза. Облизнув сухие губы, я ощутил нервные спазмы в грудной клетке. Губы невольно расплылись в улыбке, и я тихо засмеялся. Господи. Почему? Глубокий вдох. Беглым взглядом я окинул своё немощное тело. Белая одежда на мне не меняла цвет уже очень долго. Каждый день мне давали новую, но она не отличалась от прежней абсолютно ничем. Разве что, на какой-то рубашке, я запомнил, на рукаве красовалась полоска крови. На другой спряталась небольшая протёртая дырочка на ключице. Но мой сегодняшний комплект, кажется, действительно был новым. А вот волосы мои знатно отрасли… Можно было бы складывать в хвостик. Да было бы чем. Лампочка не жужжала, не шипела. Только тускло светила. Однако время от времени моргала, особенно когда дверями вечно играют. Для меня это моргание часто означало, что сейчас будет очередной допрос. Я всегда ненавидел этот момент. Я ненавидел всех. Редко, вообще, бывало так, чтобы я искренне радовался человеку, переступившему порог этой порочной комнаты. Чаще всего, все уходили с ужасом в глазах. И всё же, одного человека я не ненавидел. Однако приходил он очень редко. Он был единственным, кто не боялся подходить ко мне ближе, чем на расстояние нескольких метров, и мог даже сесть рядом. Мы беседовали намного дольше, чем положено длительности обычного допроса. Наши разговоры выходили за рамки шаблонных вопросов о самочувствии. Это были дискуссии, когда я чувствовал себя живым, и по окончанию которых тут же вновь окунался в вечные муки в одиночестве. Он был… Больше, чем обычный врач. Я не видел в нём опасности, не чувствовал, что хочу прогнать. Мне всегда хотелось, чтобы он оставался со мной, рядом. Чтобы говорил со мной. Смотрел в глаза. Чтобы не убирал руку с моей ладони, говоря: «Прости. Мне пора». Когда воображения надоедали, я прокручивал в памяти наши разговоры. Я воспроизводил его заразительный смех, и вспоминал его тёплые руки. Особенно я любил, когда он называл меня «Ло». Вспоминая это, я почему-то всегда улыбался. Каждый раз, когда входил он, комнату наполнял особый свет. Вдруг, лампочка заморгала. Блять. Неужели та сестра нажаловалась на меня? Этого ещё не хватало… Я недовольно отлип от стены, готовясь к очередной полуторачасовой лекции. Комната наполнилась ярким светом. Выпрямившись, я быстро протёр глаза. —Доктор Харрис?.. В проёме появился он. Словно ангел, спустившийся прямо с небес, под светом люминесцентных ламп он сиял. Ухмыльнувшись, он хлопнул мягкой дверцей и уверенно шагнул ко мне. —С каких пор я тебе «Доктор»? — посмеялся он. Я в тот же миг почувствовал, как горячо стало в груди, и как бешено затрепетало сердце. У меня не получилось сдержать улыбки. Никогда ещё я не сидел так прямо и радостно, даже спустил босые ноги с кровати. Тысячи бабочек запорхали внутри меня. Доктор Харрис никогда не осторожничал, никогда не боялся и не сторонился меня. Он сразу шёл ко мне и садился либо напротив, либо прямо на кровать рядом со мной. Упав на стул, он откинулся, скрестил ноги и брезгливо бросил папку с ручкой на стол. Он зевнул, а затем его взгляд скользнул на мои запястья, и улыбка быстро испарилась. —А ну покажи руки, — доктор почти спрыгнул со стула и припал к моим рукам. Он осматривал их очень тщательно, закатывал рукава и смотрел выше. Мне тут же стало стыдно, и даже кончики пальцев колыхнулись. —Я неспециально… Простите. —Меня больше поражает то, что карандаши у тебя забрали, а металлические цепи на руки повесили, — он недовольно помахал головой и вздохнул, после чего аккуратно притянул руку ближе. Его тонкие пальцы прошлись по моей коже. Медленно, нежно. Не торопясь, боясь сделать больно. У меня по телу прошлись приятные мурашки. Пальцы были такими ласковыми, красивыми, горячими… Боже. Я слишком зациклился. Я быстро отвернул голову и невольно выдернул руку. Только потом меня начала грызть совесть… Это был слишком грубый жест, но я понял это слишком поздно. —Я… Простите, просто… —Это ты меня прости. Я резко уставился на Харриса. Он подсунул стул ближе и вновь сел напротив. В этот раз, его колени касались моих. И он продолжил: —Я пытался выпросить для тебя хоть какое-то облегчение срока или хотя бы улучшение условий… Но кто меня, блять, вообще станет слушать?! Господи… Я не смог получить разрешение даже на то, чтобы снять с тебя эти блядские цепи! Как же это всё глупо, чёрт… — доктор откинулся на спину стула и прикрыл лицо руками. Этот человек думал о том же, о чём и я: «Как глупо забирать острые карандаши, а потом упрекать в цепи». Мы всегда были схожи во мнениях, что бы не обсуждали. —А Вы видели медсестру, которая выходила из моей палаты? Харрис вздохнул, и его руки наконец упали на ноги. Меня вновь укололо мерзким чувством стыда. Он видел страх, который поселился на лице девушки, и он точно понимал, что виной тому – я. Я не мог смотреть ему в глаза. Только виновато кусал губы, не осмеливаясь поднять голову. —Эта шлюха? — раздражённо выдал он. — Ради бога. С моего кабинета она тоже вечно обиженная выходит. Его слова меня успокоили. У меня получилось усмехнуться. —Доктор Харрис, а когда меня, всё же, выпустят? Кажется, мои слова застали его врасплох. Я не ожидал, что спрошу у него это снова. Каждый раз я получал один и тот же ответ: «Я делаю всё, чтобы тебе уменьшили срок», однако я прекрасно понимал, что из-за моего же отношения к персоналу этого попросту никто не позволит. Я скалюсь на всех поголовно, кто бы сюда не заглянул. И только доктору Харрису всегда искренне улыбаюсь. —Ло… У меня по телу прошлись мурашки от его спокойного и нежного «Ло…» Даже если я понимал, что его следующие слова не будут нести ничего хорошего. —Я… Не знаю. Это первый раз, когда он сказал: «Не знаю». Между нами воцарилась тишина, которую не осмеливался нарушить никто из нас. —Прости, Ло. Они не на моей стороне, что бы я им не говорил. —Я понимаю. Ты тоже прости. Вечно я с одним и тем же вопросом… —Слушай, они хорошо тебя кормят? — перевёл тему доктор. Моё лицо машинально сморщилось. В голове мельком всплыла картина утренней заплесневелой картошки-пюре, которая была больше похожа на мокрый песок. —Я тебя понял… — разочарованно выдохнул он. Дав мне секунду, чтобы отойти от вспомнившегося, его голос снова растопил паузу, и меня. —Знаешь, было бы очень хорошо, поставь здесь окно. Это же не так сложно… Да и не обязательно стекло. Можно, так уж и быть, пойти им на уступки, и поставить что-нибудь непробиваемое! —Я соскучился по звёздам, — произнёс я в полтона. — Харрис, скажите… Сейчас зима? —Да, кстати. На улице такой мороз, что я прихожу сюда в нескольких кофтах и пальто! В один момент я коротко посмеялся. —Я бы хотел вывести тебя на улицу… Ты, небось, уже забыл, как снег выглядит? Я кивнул, поджав колени друг к другу. Его колено прошлось по моему, и я быстро вспомнил, что ими мы касались друг друга. Да и касаемся до сих пор. Я это видел, и чувствовал, но прерывать контакт не хотелось. Он тоже его не прерывал, и этот факт не мог не греть сердце. В один миг, мои глаза поднялись к нему. Доктор Харрис смотрел на меня так спокойно, словно перед ним сидело не такое чудовище, как я, а кто-то совершенно нормальный… кто-то обычный. Он слабо улыбался, а когда касался взглядом моих запястий, тут же прекращал. Подол его белого халата свисал со стула и касался мягкого пола, а шарф в чёрно-оранжевую клеточку лежал на шее очень элегантно. Мы говорили о звёздах. Говорили о космосе, о созвездиях. Он мне рассказал, что зимой хорошо видно созвездие Кассиопея, а такие, как Малая и Большая Медведица, можно видеть круглый год. Мне всегда было интересно его слушать, поэтому я просто расслабился, склонив голову чуть на бок, и смотрел, с каким пылким интересом он говорил. В какие-то моменты его рассказ становился таким захватывающим, что он сам забывался в том, что находится в палате, а напротив него – я. Его зрачки так светились, а губы так мило застывали в приоткрытом положении, когда он делал короткие паузы, что я не мог оторвать взгляд. Какой же он… красивый. Мне хотелось вспороть себе живот за свои чувства. Это было обычной привязанностью, чувством радости, когда рядом есть кто-то действительно живой. Но меня всё равно… Меня так тянет к нему… Я не могу сопротивляться. Харрис резко похлопал меня по плечу. Я на миг испугался, чувствуя на плече чужую руку, но пришёл в себя, когда понял, что это всего лишь доктор Харрис. —Эй, Ло, ты здесь? — спросил он меня. Я замер от того, насколько близко вдруг оказалось его лицо. В каких-то ничтожных десяти сантиметрах. Это было слишком неожиданно. Но я не мог не засмотреться. Его немного тонкие губы, эти глубокие карие глаза, а волосы… Они слегка взъерошены. Так небрежно и… так привлекательно. Сердце моё бешено забилось. Дыхание замерло. Лёгкая, странная пульсация появилась внизу живота. Мои глаза судорожно забегали по лицу доктора, и в следующую секунду я без задней мысли подался вперёд. Он слишком привлекателен. Мои губы коснулись чужих в коротком, едва ощутимом поцелуе. Я ощутил его всего на секунду, и тут же отстранился, соприкоснувшись с ним взглядом. Доктор удивлённо смотрел мне в глаза, всё с такими же распахнутыми губами. Что сейчас произошло?.. Меня быстро обвило животным страхом. Моё сердце билось ещё быстрее, но в этот раз из-за ужаса, который его окутал. Что я наделал? Нет… Нет. Нет-нет-нет!.. Чёрт… Блять. Я еблан. Я… Я… Теперь мне точно отсюда не уйти. Я сгнию здесь, так и не увидев реальный мир. Меня примут за окончательно поехавшего. Я понятия не имел, куда смотреть, что говорить, и говорить ли вообще. Всё ждал, когда доктор Харрис рассердится и молча уйдёт. Я попытался отстраниться, убрать его руку с плеча. Хотелось закричать: от ненависти на весь мир, от злости на себя. Меня пугало, что я больше никогда его не увижу, не услышу интересных рассказов, не поговорю по душам. Больше не увижу света, который сияет в его глазах. А всё из-за этой секундной слабости. Однако он неожиданно потянул меня к себе. Я не успел сообразить, как губы Харриса плотно легли на мои, погружая в мокрый, бесстыжий поцелуй. Он с нежностью, и в то же время жадностью сминал мои губы, не убирая, и не позволяя мне убрать его руку с моего плеча. Мне осталось лишь прикрыть глаза и расслабиться, отдавшись этой буре чувств. Его губы оказались такими мягкими и горячими, что по телу раз за разом пробегала приятная дрожь. Я не мог поверить, что это происходит со мной. В животе бушевал настоящий ураган. Ноги задрожали, а дыхание окончательно сбилось. Я ловил воздух ртом в те моменты, когда доктор отстранялся, чтобы отдышаться самому. Вдохи получались рваными и совсем небрежными, однако на это было плевать. Я сгорал от желания, и каждый раз, когда Харрис тянулся ко мне вновь, я тут же забывал о надобности дышать, и без раздумий нырял в поцелуй. Послышалось, как он поднялся со стула. Взяв меня за подбородок, он отстранился, облизнув губы. Его глаза прошлись по мне так, как никогда раньше. Это не был «другой» взгляд в плохом его понимании, наоборот, он был полон страсти и желания. Доктор опять припал к моим губам, в этот раз толкнувшись языком глубже. Я не сдержался. Всё это: его вкус, его запах, его руки – всё вскружило голову. Я сдавил его талию обеими руками, заставляя его промычать в поцелуй. Мне не хотелось делать ему больно, поэтому я старался быть как можно более аккуратным. Мне казалось, словно мы оба тронулись умом. Наши языки сплетались в диком танце. Харрис в какой-то миг с вязким звуком отстранился от моих губ и, стиснув мои плечи уже двумя руками, принялся оставлять дорожку влажных поцелуев от уголков рта до шеи. Он знал, что меня проверяют. Знал, что кусать нельзя, иначе все всё поймут, а его в итоге просто уберут с должности моего лечащего врача. И его это бесило. Я чувствовал, как ему хотелось большего, чем обычные поцелуи. И всё равно, даже так, я тихо постанывал, плавясь от каждого прикосновения его губ, и каждого движения языка, кончиком которого он, казалось, обводил выступающие вены. Я невольно зарылся рукой в его волосах. Бренчание цепей уже давно стало для меня фоновым звуком, на который я перестал обращать внимания. Однако сейчас оно прозвучало непривычно громко. Харрис имел чертовски мягкие волосы. Его руки скользнули к моим ногам, и одним резким движением раздвинули их. Тело доктора Харриса исчезло с моих рук, а поцелуи прекратились. Я тут же испугался, и судорожно открыл глаза, боясь его не найти. Вот только увиденное напрягло меня ещё сильнее. Доктор стоял на коленях между моих ног. Прежде, чем я проронил хоть слово, он притянул меня за бёдра, а затем поддел кончиками пальцев резинку моей сменной одежды. Но я так ничего и не сказал. Дар речи пропал. Я бы никогда не подумал о том, что такое когда-нибудь произойдёт между нами. Это было настолько далеко от моих воображений, что казалось несбыточной мечтой. Всё, что я успел, это взяться за его волосы одной рукой, а второй просто сжать плечо Харриса. Затем по телу прошлись сотни мелких разрядов тока, а в глазах помутнело. Я словно увидел искры перед собой. Плотно поджав губы, я откинул голову назад и почти простонал. Комната беззвучна. Я мог стонать хоть во весь голос – плевать, всё равно никто этого не услышит. Я слышал внизу вязкие звуки, чувствовал, как странное острое тепло течёт по телу. Я жмурился, закатывал глаза и бесстыдно стонал, переминая меж пальцев пушистые прядки. Волосы доктора Харриса ощущались такими родными, такими мягкими и нежными, что из них просто не хотелось убирать руку. Его губы плотно обхватили головку, скользя сначала по ней, промежуточно обводя кончиком языка, после чего он брал больше, заставляя меня прогибаться в спине, и даже позволяя толкаться ему в рот. Единственное, что меня пугало, так это то, что сюда мог кто-то зайти. Эта мысль не давала мне расслабиться. Я боялся. И всё же, понимал, что заходят ко мне, дай бог, раз в сутки. А это и так уже второй. —Джон… — вылетело из моего рта. Я тут же ударил себя по губам. Однако Харрис только ускорил темп. Мои ноги задрожали, и он положил руку на моё бедро, слегка сдавив. Я расслабился. Моя рука ушла с губ и легла поверх его ладони. Я оказался на пике совсем скоро, сам того не ожидая. Испугавшись, я даже не успел его об этом предупредить. —Д… Постой!.. — я дёрнулся, но было поздно. Я протяжно промычал, чувствуя, как нервно сокращаются мышцы ног. Несколько мгновений я не мог вымолвить ни слова. Меня словно отключило. Я невольно посмотрел на доктора, что всё ещё сидел на коленях. Не хотелось об этом думать, но, кажется, он просто всё сглотнул. Сразу же, как он отстранился, я быстро вернул резинку штанов обратно. Чувство стыда переполнило меня всего, я даже не мог глянуть в глаза Харрису. Это… Действительно случилось? Поверить в это не могу. Доктор неторопливо поднялся, вытер губы рукавом и поправил причёску, после чего сел рядом. Даже так, стыд загрыз меня с такой силой, что я не то, что не посмотрел на него – я отвернулся. —Прости, — произнёс он мягко, улыбаясь. — Я погорячился. —Ты? Серьёзно? Харрис засмеялся, но совсем скоро затих и выставил руки назад, облокотившись на кровать. —Если бы я не полез первым… Он не дал договорить. Взяв меня за рукав, он легонько дёрнул им, заставив меня взглянуть на него. И мои глаза снова замерли перед его очаровательным лицом и улыбкой. Не хотелось больше спорить или вообще что-либо говорить. Да он и не позволил. Лишь молча потянул меня к себе и обнял, погладив по голове. В его руках я чувствовал себя маленьким ребёнком.