Амигдала

Дорогой отец, Знаю, что твоя жизнь оказалась не той, о которой ты мечтал. Что ты сломлен, оттого и разрушаешь вокруг себя все. Но я не знала, что первым, кого ты пожелаешь уничтожить, окажется твой ребенок. И теперь у меня не осталось ничего кроме детских воспоминаний и врага в лице тебя.

***

Все началось в августе. Ядовито-желтый цвет от фонарного столба разъедает девушке зрачки, ей приходится зажмуриться и качнуться телом в попытке сохранить равновесие, чтобы не свалиться на асфальт. Вокруг кружит запах жженной резины и спирта. Она вцепляется пальцами в бетонную поверхность, восстанавливая дыхание после непрерывных танцев на барной стойке. Воздуха критически не хватает, сигарета упала на землю, как только девушка ахнула от соприкосновения с холодным столбом. Громко выругивается, снова тянется к пачке Lucky Strike и достает новую, сжимая табачную бумагу на этот раз зубами. Атмосфера вокруг давящая, ночь находится в самом разгаре для пьяниц, слоняющихся за забором. Девушка дёргано похлопывает себя по карманам и, не обнаружив зажигалки, со стоном откидывает голову назад. Всего один вздох и должно было полегчать. Отговорки пьяных людей. Легче никогда не станет — градус в крови не принесет успокоения, только расширит пустоту, лишит остатков чувств, и уж точно не поможет. Джослин не знает, исследовали ли врачи тягу людей к алкоголю, когда жизнь на вкус не лучше чистого коньяка — такие же помои. Ей, если честно, неинтересно искать ответы. Может показаться, что собственное состояние беспокоит ее, что она хочет поскорее вернуться домой и на следующий день проснуться от похмелья с обещанием не пить всю оставшуюся жизнь. Не-а, ни хрена подобного. Все происходящее вокруг описывает Джослин, куда лучше медицинской карты и личного дела со школы. Она врослась в стены ночного клуба, пропахла ими и стала похожа на яркие неоновые буквы, украшающие вход, — издали вроде и прикольно, а вблизи вызывает желание зажмуриться и свалить подальше. Искать ответы для нее — значит видеть надежду и силы на изменения себя, своего окружения и распорядка дня. Джослин всегда идиотка, по мнению брата, но глупость не ее черта, скорее Джереми, который носится за ней, как за маленьким ребенком, до сих пор не осознав. Все происходящее — осознанный выбор. Никто не приволок ее за шкирку на порог клуба, не заставил выпить первую бутылку текилы и не принудил к неконтролирующимся половым связям. Она все сделала сама. Кретины, любящие судить всех вокруг, посчитали ее выбор признаком слабого человека, эмпаты, наверное, заплакали, а подобные ей лишь усмехнулись, мол, ожидаемо. Тупое бессмысленное волочение по городу, прерывание на прием пищи раз в два дня, увеличивающееся с каждым днем количество алкоголя, ужасающие сексуальные партнеры — шестилетняя Джослин, закопанная в фамильном особняке, рыдает в голос. Ей кажется, что взрослая Росс издевается над ней, а Джослин и не думает о существовании мелкой внутри. Она же сама похоронила ее, кинула последнюю горстку земли на крышку гроба. Если миром правят чувства — Джослин Росс давно ходячий мертвец. — Твою мать… — девушка шипит от злости на себя и трет глаза, растирая черную подводку, чтобы зрение было способно сфокусироваться на чем-то помимо ярких бликов. Черный вход клуба приоткрывается, усиливая громкие басы музыки, когда охранники отталкивают двух мужчин на землю, причиняя пьяным посетителям сильную боль. Зато коротко и ясно, те больше не кричат, лишь мычат, прижимая ушибленные конечности к груди. Голова девушки разрывается от доходящих чужих звуков, она отворачивает голову к дороге и замолкает. Алкоголь отнимает у нее не только рассудок и деньги, но и способность сочувствовать людям. Не то чтобы в трезвом уме Джослин обращает внимание на чье-то горе, ей редко не плевать. Просто, произойди прямо сейчас на дороге трагедия, девушка не сдвинется с места. Наплевать. Уголок губы и тот не поднимается, чтобы показать толику эмоций. Инертная. А с количеством выпитого алкоголя сила безразличия ко всему происходящему только возрастает. Таких людей избегают, потому что не понимают, как расценивать равнодушное молчание, и оскорбляются. Таких людей психиатры принимают в своих кабинетах, делая пометку «особо сложный случай». Таких людей, как Джослин Росс, остерегаются, потому что понятия не имеют, чего ожидать: то ли она молча уйдет в закат, не попрощавшись, то ли прижмет тлеющий уголек сигареты к чужой конечности. Есть особый тип человека — отталкивающий. От такого хочется отвести взгляд в сторону, отойти на пару шагов назад и никогда не начинать разговор. С таким не желаешь ждать встреч, гулять по набережным и целовать, ожидая рассвета. С Джослин — на расстоянии вытянутой руки, без шанса на приближение. С ней никогда не «рядом». Она вроде и прижалась к мужскому телу во время танца, позволив тому вдыхать табачный запах с кожи, но к ее разуму дороги не сыскать. Джослин хуже испорченного товара, с того хотя бы можно потребовать деньги назад, а с ней — потраченное впустую время. Девушка в последний раз проверяет карманы джинс на наличие зажигалки и направляется к человеку, стоящему поодаль около черной машины. Он единственный шанс на быстрое спасение. У черного выхода клуба остаются только они и охранники, смерившие ее недобрым взглядом, когда она практически вывалилась из двери, хватаясь за живот в попытке удержать рвотный позыв. Последним Джослин Росс причиняет много неудобств, и главным минусом ее нахождения для них является чертова неприкосновенность. Они не имеют права вышвырнуть девушку, разбившую хрусталь о голову мужика, потому что у той свои привилегии. Только однажды охранники грубо втолкнули ее в кабинет владельца, оставив на коже синяки, и заперли до его прихода. Джослин не помнила, по какой причине это случилось, да ей и насрать. Владелец и сам быстро забыл о намерении привести, наконец, знакомую в чувства, когда, проснувшись на его диване, она решила взобраться к нему на колени, затыкая ругательства. Umbrarum Vallis — не лучшее место для молодой девушки, пьющей в одиночестве и не имеющей рядом с собой никого, кто мог бы следить за ее безопасностью. Несмотря на связь с владельцем, у них нет к друг другу теплых чувств, скорее банальная привычка находиться рядом, и на его безвозмездную помощь Джослин никогда рассчитывать не станет. Они оба не хорошие люди, а такие не заслуживают даже доверия друг друга. Все отчаянные ублюдки Нью-Йорка собираются в Umbrarum Vallis, выпускают на волю собственные пороки и наслаждаются в верхних вип-кабинках в компании незнакомцев. Клуб не имеет популярности среди среднего слоя населения только потому, что попасть в него у них нет возможности. Семья Моро, владеющая им, славится большим количеством отмываемых денег, внедрением в криминальные круги, но никак не отсутствием мозгов — безопасность чиновников и бизнесменов, частых посетителей, сохраняется на высшем уровне. Ни один журналист так и не смог проскользнуть в Umbrarum Vallis, оставляя новостные издания в истерике от неудач. У Джослин здесь нет ни имени, ни чести, ни нижнего белья. Пустая оболочка, слоняющаяся среди других таких же, как она. Последний шот текилы был лишним, девушка не может контролировать движения и ходить, не пошатываясь. От атласной черной рубашки несет спиртным и табаком. Если бы у людей существовал природный запах, Джослин Росс пахла бы именно так. Может, Вселенная добавила бы еще шлейф злости и одиночества, а название флакона гласило: «Окей, Бог, давай начнем мою жизнь сначала, в этот раз мне не везет по всем фронтам». — У тебя не будет зажигалки? — голос срывается на хрип, когда она останавливается около мужчины. Ей не сразу удается сфокусировать зрение на его фигуре. Он медленно отрывается от листания очередной новости в телефоне и прищуривается. В его взгляде проскакивает секундное отвращение, и Джослин обычно не реагирует, мнение людей ее нисколько не волнует. Половину из них она ненавидит сама, а остальных даже не замечает. Но сейчас ей хочется рассмеяться, истерический смешок практически вылетает из рта, только желание покурить для нее первостепенней, поэтому сжимает челюсти и затыкается. Если парень паркуется у черного входа Umbrarum Vallis, значит у него есть золотая карта или коротко «делай че хочешь, главное трать побольше». Так и прет лицемерием, которое Джослин не выносит. Да и вообще в мире слишком мало вещей, способных ей понравиться. Помимо саморазрушения в список входят ночь, ужастики и тишина. Легче просто забить и не расспрашивать, она все равно никогда не ответит. — Росс? — девушка не удивляется заданному вопросу, здесь многие знают ее. Мужчина отталкивается телом от капота черного майбаха и подходит ближе, сужая глаза. Джослин не двигается, пытается вспомнить расплывающееся перед глазами лицо и перестать морщиться, потому что от него несет приторным женским парфюмом, лишь увеличивающим головную боль. — Зажигалка? — вынимает сигарету изо рта, надеясь, что намек ясен. Он хмыкает, останавливается в полуметре и склоняет голову ниже, чтобы заглянуть в глаза. Джослин не дышит, не отворачивается и настырно смотрит в ответ. От его отвращения не осталось и следа. Как же в Umbrarum Vallis все легко. — Точно Росс, — делает для себя какое-то подтверждение и расправляет плечи, игнорируя вопрос. — Совсем не изменилась. — У тебя есть зажигалка или нет? — после секундного замешательства он кивает, возвращается к машине и достает из бардачка то, что ей нужно. Джослин не реагирует ни на что, выполняет заученные движения, пока дым не проникает в легкие. Со стоном запрокидывает голову и делает еще одну большую затяжку. Тело немного потрясывает от наслаждения, и держаться стойко на ногах становится непосильной задачей. — Джослин Росс, — задумчиво проговаривает мужчина, как бы смакуя имя на языке. Ему все равно на амебное состояние Джослин, он решительно и самоуверенно пялится на расстёгнутые пуговицы рубашки, откуда видна часть кружевного лифа. — Что ты здесь забыла? Давно тебя не видел. С языка так и хочет сорваться «пиздабол», она указательным и средним пальцами отодвигает сигарету ото рта, облизывает сухие губы и молчит. Только теперь ко взгляду, замыленного наслаждением, добавляется и недоумение. Что она забыла в клубе? Ну, наверное, как и сотня остальных людей, желание вести здоровый образ жизни. Джослин останавливает себя от грубости, прокручивает в голове всех повстречавшихся ей мужчин, и получает ни-че-го. Она редко запоминает людей, не видит в этом смысла, все равно никто не задерживается. И дело давно не в том, что девушка не позволит. — Я с тобой спала? Относительная трезвость, которую она ощущает на расстоянии полушага, только подтверждает возможность произошедшего секса. Джослин не выбирает сильно-пьяных мужчин, они под воздействием градуса всегда пытаются уменьшить расстояние, обхватить ее и прижать к голой груди, поцеловать, коснуться волос и лица. А ей тошно. Она не стесняется сморщиться во время процесса и выкинуть что-то вроде «убери нахуй руки». — Не помнишь меня? — удивленно вскидывает брови. Она улыбается, снова обхватывает сигарету губами и игнорирует долгие секунды, растягивая напряжение. Обычно мужчин, с кем трахается, Джослин запоминает только в тех случаях, если пьяна не в стельку и, если секс ей хоть немного понравилось. Значит, либо она не соображала, либо он оказался ужасен. — А похоже, что помню? Слушай, переспали и переспали. Я вряд ли была твоей первой, — ей не удается сфокусировать зрение, чтобы рассмотреть черты его лица, но внушительные очертания фигуры мужчины, хриплый прокуренный голос и наличие золотой карты говорят за себя, что ему больше двадцати пяти. Обычно ей не приходится объяснять людям базовые для нее вещи. Ну, обычно она и сваливает из их квартир или номера в отеле до того, как они проснутся, сразу закрывая вопрос, а что дальше. Немногие из них хотят продолжить, но все равно найдется тот, кто на попытку одеться сделает щенячьи глаза и попросит номер телефона. Не дает. Только один раз два года назад, когда секс был и вправду хорош настолько, что даже после окончания она находилась в приступе эйфории, продиктовала цифры. Хотя его попытку продолжить общение все же проигнорировала. Ее телефонная книжка пустая. Там всего два контакта — Джереми и Бернард Моро. Первый добавил свой номер насильно, рассчитывая, что в случае чрезвычайной ситуации она обратится за помощью. А второго Джослин использует в собственных целях. В прочем Бернард не противится. Ей сложно с людьми, по сути — невозможно. Они быстро наскучивают, начинают раздражать и, в итоге, уходят. Всегда одно и то же. Джослин не предпочитает переходить грань от незнакомцев, переспавших по пьяни, к тем, кто способен узнавать ее голос в толпе. Она не хочет становиться частью чьей-то жизни и не позволяет другим входить в ее. Будучи ребенком, уже тогда асоциальность и отстраненность проявлялись на явном уровне. Помимо сына Моро и брата никто не пытался быть с ней, она всегда имела в себе что-то отталкивающее остальных. Детям ведь очень важно устанавливать эмоциональную привязанность с окружающими, а маленькая Джослин ради приличия и улыбнуться не могла, всегда просилась домой — к брату и маме. Со временем и связь с ними для нее угасла. Джослин Росс тот человек, который попросту не вывезет долгосрочного общения. Ей нечего дать и нечего принять. Она вакуум, способный вести существование в отсутствии материи. Джослин приняла одиночество за константу, единственную верную и неизменную величину. Все остальное — плод воображения и помутнение сознания. И она никогда не изменяет себе, не надеется на лучшее и ничего не ждет. Оказывается, так ей легче. Если принимать все плохое, как за правильное, боль постепенно притупляется. Джослин не делает ставок, не загадывает новогоднего счастья, не ожидает чуда, и принимать новые изменения становится легче. Какой-то мудак выбросил ее посреди дороги ночью — отлично, похуй, прогуляется. Отец снова ударил — насрать. Брат теряет контроль — она и не ожидала иного. Странным образом это успокаивает ее. Осознание, что она контролирует себя, защищает от будущих разочарований. Если не ожидать лучшего, то не станет и плохо, если оно не случится. Джослин — это про заточение в субъективном опыте. Она не просит чьего-то понимания, потому что сама не способна понять других. Люди для нее — существа, вынужденные жить в своих головах, принимая исключительно себя и никогда не других. Ей пришлось это понять на своем опыте в раннем возрасте, стоя в коридоре на втором этаже фамильного особняка и вслушиваясь в чужие крики. Все люди одиноки, но предпочитают изображать иное. Они одиноки в отношениях, в пустой квартире, в толпе, в университете — везде, даже в собственной голове остаются наедине с тараканами, которых они выдумали, чтобы не было так скучно. — И то верно, не была, — спустя двадцатисекундное осмысление резкости слов девушки, с которой у него был общий оргазм, с натяжкой выдает. — И вот мне снова пятнадцать, когда девушки забывали, как меня зовут, — все же решается пошутить над собой, хотя по выражению его лица не сказать, что подобное его обидело. Только если эго подскрёбывает. Ему тридцать лет, он уже как два года входит в тысячу богатейших людей штата, а тут какая-то малолетка даже не изображает заинтересованности. — Неважно, спасибо за зажигалку, — отдает вещь обратно, но мужчина не протягивает руку. — Забирай, мне она больше не нужна, — мужчина разворачивается к машине и кивает в сторону пассажирского сиденья. — Подвезти? — Хочешь снова трахнуть меня или что? — Сделаешь вид, что откажешься, если предложу? — в открытую смеется мужчина, потому что прав. В прошлый раз она сама предложила ему, практически втащив в отельный номер, так чего ломаться сейчас? Джослин не оскорбляется на открытый намек ее развязности, в гробу она видит чье-то осуждение. — Не стесняйся, слово шлюха законом не запрещено, — закатывает глаза и все же кивает, потому что не видит смысла отказываться. Такси поймать легко, а вот дойти до дороги задача сложная, поэтому она быстро запрыгивает в машину и не задумывается, что человек рядом с ней может быть маньяком или насильником. А какая к черту разница? Она не главная героиня в фильме, ей, во всех вариантах, светит пиздец. Джослин только надеется, что брат не станет хоронить ее на кладбище, а кремирует и добавит прах отцу в еду, чтобы тот подавился. — Была бы ты одной из шлюх Моро, я бы не приблизился к тебе, — снова сморщивается мужчина, которого Джослин твердо называет в голове лицемером. Правду говорят, что наигранная святость хуже блядства. И ситуация давно не играет ей на руку. Будь она трезвой, отреагировала бы иначе, не промолчала, проглотив. Но сейчас ей плевать, разум где-то далеко, покинул ее еще после пятого шота текилы и потерялся в пропитанных алкоголем стенами клуба. У Моро в заведении, на самом деле, нет шлюх, только стриптизерши, которые могут отлучаться в вип-кабинки для более тесного контакта, не переходящего к интиму. По сути, их семье нечего бояться, прибыль бы только возросла, предоставляй они такие услуги. Но Элен, мать владельца, категорически против, ей и клуб то доставляет на старость проблем. Когда она заходит в него, чтобы повидаться с сыном, и натыкается на чью-то обнаженную грудь, всей семье приходится выслушивать истерические выкрики женщины, грозящейся самолично закрыть его. Моро далеко не святые, Джослин бы даже обозвала их ублюдками, но они чтят семейные узы, а в особенности их главное сокровище — Элен. А мужик рядом с ней то еще хуйло, если быть откровенной. Он — отдельная категория людей, с которыми Джослин в трезвости брезгует трахаться, потому что после приходится долго отмываться. Такие любят втаптывать в грязь, возвышаясь над партнером, хотя, открой глаза, мудила, вы оба по уши в собственном дерьме. Но вместо этого мужчина продолжает: — Знаешь, что написано на пачках сигарет? — Джослин к тому моменту прикуривает вторую сигарету неосознанно, даже не задумывается, что желание рвать усиливается. — Удиви, — стучит пальцем по колену и засматривается на проезжающие машины, от скорости превращающиеся в красные огоньки. Джослин понятия не имеет, куда они едут, адрес у нее никто не спросил, да и она его не произносит, оставляя инициативу за мужчиной. Ночь красивая и одновременно разрушающая. Одержимость Джослин ею скрывается в пограничном состоянии, переходе от иллюзии к чему-то настоящему. Ей нравится наблюдать, как шумят дороги, кричат пьяницы и наполняются клубы. Она ассоциирует себя с ночью. Никогда не засыпает, пока не наступит рассвет, вбирает в себя каждую капельку апокалипсиса, которым время является. Утро — приближающаяся паническая атака и тоска. Ночь — мнимая свобода дышать. Мнимая и все же свобода. — Ну, мертворождение там… — Жаль, мои родители не курили, — хмыкает она, особо не вслушиваюсь в бред мужчины и зацикливается на головной боли, только увеличивающейся из-за духоты в салоне, вызванной табачным дымом. — …медленная смерть? — А ты видишь, что я куда-то тороплюсь? — разворачивается к нему, смиряя насмешливым взглядом, хотя его образ по-прежнему размыт. — Ты, что, волонтеришь в церкви? В бардачке парочка Библий и плакаты «Аборт — смерть»? Отвали с нравоучениями и не извиняйся за меня перед Богом. — Дерзкая. — Поэтому я в твоей машине, — Джослин закрывает глаза и размеренно дышит, ни о чем не думая. Искреннее наслаждение прорывается по ее телу, когда в голове одно эхо и больше ничего. Ради чего она так губит себя? Ради тишины. Джослин глубоко насрать, что тишина приходит вместе с желанием выблевать все внутренности, с утяжелившимся дыханием и зависимостью от спиртного. У нее нет других способов достижения поставленной цели. — Не любитель разговоров? Предпочитаешь сразу к делу? — она не чувствует чужого прикосновения к коленке. Кожа даже не покрывается мурашками от внезапной чужой близости, тело попросту перестало распознавать опасность. — Разговоры отнимают время. Тебе все равно, как и к чему я отношусь, давай без прелюдий. Я к тебе отношусь так же. Уже через час я свалю от тебя, поэтому не нужно обхаживать меня, и без этого тошнит. — Понял, только я не обхаживал, — качает головой мужчина, хмыкая про себя, и нисколько не смущается полуосознанному состоянию девушки. Такие, наоборот, более податливые, под его вкус. — Это называется разговор. Ну, знаешь, когда два человека обмениваются словами, чтобы узнать друг друга получше. — Да неужели? Поговори с собой, раз уж не с кем больше. Поэтому у нее нет друзей. Поэтому люди обходят ее стороной, а за спиной тыкают пальцем и только твердят об отсутствии воспитания. Они правы, ведь Джереми взял на себя роль воспитателя, когда их мама погибла. Отец занимался исключительно взращиванием ненависти к миру. От своего брата Джослин научилась тому, как пользоваться ногтями и выцарапывать людям лицо, если в ночи к тебе пристают. От него же она поняла, что мир не единорог, а лошадь, которой просверлили лоб и вставили в него деревянную палку. Человек, не знающий доброты, не обучит вежливости и смиренности. Да Джослин никогда о подобном и не попросила бы. Быть идеализированно хорошим человеком больно. Быть сукой тоже, но хотя бы рядом нет никого, кто станет читать нравоучения. А Джослин настолько свыклась, что боль больше не доходит до нее. Она, вероятно, прожила все возможное к своим годам. — Ты мне нравишься, — врет, наверное, даже не скрывает лживую прослойку. Сам не особо понимает, зачем говорит ей это. Она не другие посетители клуба, с ней не нужно поначалу нежно, умасливать ради подготовки к собственному наслаждению. С Джослин можно все, она сама позволяет. С ней — до синяков на коже, красных полос и удушья. Она другая. Ей на себя плевать. — Пройдет. Я многим нравлюсь поначалу, потом открываю рот и уже чуть-чуть. Проведешь со мной день и начнешь ненавидеть, — так легко слетает с губ девушки, что может показаться, будто она наслаждается проделанной работой. Это не так. Она всего лишь констатирует факт. Так и было, так и есть сейчас. — Самокритично. Она больше не отвечает, прислоняется виском к окну и глядит на скрытую сквозь тучи луну. Интересно, а Джослин когда-то могла созерцать? Вот, чтобы сидеть часами, смотреть на небо, любоваться и от красоты наслаждение получать. Она не помнит. В детстве вполне могла, хоть тогда уже девочка мало, чем интересовалась, ей не было на всех и вся все равно. Джослин точно помнит, что училась играть на фортепиано в свое удовольствие, что на горнолыжных курортах любила валяться в снегу, а летом нырять в океан и искать красивые камешки. Сейчас она разучилась чувствовать на полную, по отрывкам воспоминаний разгадывает эмоции. В ней нет любви и нежности, для нее даты это просто числа, а собственные дни рождения — лишь изменяющаяся цифра. Хуже того, как Джослин выглядит сейчас, только то, каким человеком она стала. Всем известно, что легче всего сломать ту кость, которая прежде уже была сломана. Ведь сколько ни восстанавливай, прежней ей не стать. Вот с Джослин то же самое только в разы хуже. Ей сразу переломили хребет, не дали костям срастись до конца и снова раскрошили — стерли в порошок окончательно. Она пыталась восстановиться, но не вышло, а позже перестала видеть в этом смысл. Прежней ей не стать, лучше быть не хочется, поэтому на стертых костях Джослин строит собственное царство разрушения. Она не считает себя сломанной, возможной для починки. Джослин — это просто Джослин. Она уникальная комбинация пережитого ею дерьма. Ей не нужна помощь психотерапевта, не нужны друзья и семья. Она не станет принимать таблетки, чтобы попытаться улучшить состояние, она скорее наглотается ими и запьет алкоголем ради интереса, как хуево будет на следующий день, если выживет. «Джослин бы вернуть в утробу матери и перетрахать на что-то нормальное», — так однажды выразился старший бармен в клубе. Девушка услышала эти слова, потому что проходила мимо, и улыбнулась про себя — ей понравилась оценка, довольно необычная в ее представлении. Обычно люди не блещут оскорблениями, выдают базис, который она терпеть не может, даже ради прикола не отвечает — вот, насколько наскучило. А тут Джослин на секунду задумалась, не похвалить ли бармена. — Не пригласишь домой? — без интереса спрашивает она, замечая, что мужчина припарковался на нулевом этаже здания, но не разблокировал двери. — Как там ты это назвал? Разговор, вроде… Прячешь внутри детей с женой? — Тебе же похуй. — Невероятно, если честно, — и первая тянется, стирая последнюю грань, перекатывается к нему на колени и снимает с себя блузку, отбрасывая на заднее сиденье. Джослин все еще не смотрит ему в лицо, хотя зрение прояснилось, она быстрыми движениями расстёгивает его ширинку, пока мужчина позволяет держать контроль. Они оба понимают, что это ненадолго, совсем скоро происходящее между ними превратится в один из рвотных позывов, который девушка с трудом будет сдерживать, дожидаясь конца. — Отъебись, — грубо отталкивает его губы от своих, отчего мужчина лишь ухмыляется, забавляясь. Ему тоже не нужно целовать ту, которую в своих глазах он считает грязной. Да сколько же мужчин в ней побывало за последние годы? Для собственного спокойствия сейчас он пытается не думать об этом, чуть позже обязательно, чтобы грубое сдавливание на коже можно было оправдать. Собственно, мнение куклы ему неинтересно, мужчина уверен, что она и права на него не имеет. На двадцатом этаже здания его ждет чистая и невинная душа, к которой он обязательно вернется в постель, перед этим смыв с себя пот и кровь от покусываний. Она не заслуживает такого отношения, в отличие от Джослин, с ней только нежно, при свете и на простынях, мягко поглаживать кожу и подготавливать, целуя. А с той, что в его руках сейчас, можно позволить все. — Нравится, когда с тобой так обращаются, не правда ли? — с сарказмом выплевывает он, без подготовки на полную длину погружаясь и припечатывая спину Джослин к рулю. Болезненные стоны не останавливают никого из них. Она ему никогда не ответит. А, если бы захотела, сказала бы что-то вроде «на мой ответ тебе плевать, так зачем ты интересуешься?». Сейчас они представляют отличную команду, работающую на успех друг друга. Ему нужно выплеснуть собственную гниль, чтобы не опорочить ею жену и детей, а Джослин необходимо скатиться в болото, потерять грань между реальностью и алкогольным опьянением. Она жаждет забвения, и с удовольствием погружается в него. — Гребаная сука, — девушка пропускает половину его прошлых реплик, не отвечает ни на одну. Только, когда он сдавливает ей шею до хрипа, приоткрывает веки и с вызовом устанавливает зрительный контакт. — Получаешь наслаждение от скотского отношения. Может, мне называть тебя одной из шлюх Моро? Не обидишься ведь. А Джослин не чувствует ничего кроме тупой боли в спине и быстрых толчков, от алкоголя только увеличивающих животную разрядку. Мужчину выбешивает, что она не реагирует. Ему нужны чувства, ему нужно видеть чужое унижение. Только не к той он за этим обратился. Джослин давно в грязи, ее втаптывать бесполезно. Стрелка наручных часов мужчины отбивает три часа утра, когда девушка громко захлопывает автомобильную дверь и направляется на выход, не успевая выслушать прощальные слова и, очевидно, извинения за грубость во время процесса. Еще бы деньги предложил, чтобы прямо доказать, как ему противны шлюхи. Нью-Йорк медленно восстает от прошедшей ночи, солнечные лучи ослепляют торопящихся на работу людей, но не достигают Джослин. Та успевает спрятаться и послать утро к черту.

***

Окна в помещении потихоньку открываются, запах алкоголя сменяется на лимонную отдушку, пыль вместе с мусором пачками загружаются в бак. Ночные рабочие в девять утра только покидают заведение, их сменяют дневные работники, приводящие клуб в чистый вид для открытия. Последние гости были насильно посажены охранной в такси и отправлены по домам. Только бармен за стойкой не торопится собираться, полируя бокалы и отчего-то сканируя проницательным взглядом заносящуюся внутрь поставку алкоголя. В помещении темно, основной свет включается только на общих собраниях, и днем персонал предпочитает сохранять атмосферу ночи. Им так привычней, здесь иначе не вяжется. Бернард Моро захлопывает со свистом дверь собственного кабинета на третьем этаже, и бармен усмехается, оглядываясь со спины на остановившуюся в изумлении уборщицу. До той не сразу доходит разговор на повышенных тонах, причем только от мужчины, второй голос, как и всегда, не слышно. — Это с кем он так? — девушка откладывает швабру в сторону и подходит к бару, хватаясь за бутылку воды. Вероятно, она тут недавно, раз до сих пор не в курсе, на кого Моро может злиться в восемь утра. Бернард в глазах персонала не душка, милый хозяин, дарящий премии просто так, и все же он ведет себя спокойно, если видит лажу работников. Увольняет без слов, но никогда не разбрасывает руками и слюнями. Тут только одной девушке удается видеть экспрессивную сторону босса. Пусть так и остается, им же легче. — Недавно что ли устроилась? — удивляется бармен, откладывая стакан в сторону, когда становится слышно громкое и грубое «Джослин», раздавшееся из кабинета. — А вот и причина его гнева. Два года здесь работаю, ни хера не меняется. — Его девушка? — Хуже, — и лучшего объяснения союзу Джослин и Бернарда не найти. Они определение слова «пиздец». Знакомые с пеленок, которые вместе ходили в садик, потом в школу, а, начиная с пятнадцати лет, трахались в свободное время, но между ними никогда не было чувств. Даже теплых, которые вроде обязаны возникнуть к человеку, с которым ты находишься продолжительное время. Их мамы тесно дружили, отцы выпивали в кабинете и играли в карты, но нет. С детства у них к друг другу определение еще ужаснее — привычка. Бернард и Джослин – два ядовитых сосуда. Они, на самом деле, редко могут поговорить спокойно, как подобает друзьям, они даже дни рождения друг друга не знают. Посмотреть на них со стороны и подумается, что им гораздо ближе к врагам, чем к возлюбленным. Поэтому хуже. Они не ненавидят друг друга и не любят. Они умеют только разрушать, и на этом отлично сходятся. Бернарду плевать на развязность Джослин, он на это и бровью не поведет, как и на ее растущий алкоголизм. Стань она наркоманкой — он станет ее дилером. Бернарда нисколько не волнуют причины ее поведения, которое с годами становится невыносимей. По большому счету, ему поебать на нее. Вот только, если умрет, немного загрустит, все же привык к ее присутствию, дольше недели их разрыв никогда не длился. У Джослин к нему отношение еще циничней. Он не больше, чем выгода, с которой она получает привилегии, иногда опускаясь на колени. Бернард — ее проводник в мир разрушения. Они херовые люди. В рамках общества им не выжить, гниль течет по венам уже долгое время, поэтому союз Джослин и Бернарда продолжает существовать. Стань один из них на путь искупления, другой сразу разрушит его попытку — им вместе только гореть. Джослин помнит его фразу: «Не возись с этой, она не стоит твоего времени. Хочешь нормальную сучку — не ищи ее у меня в клубе. Хочешь хороший секс — оглянись, здесь полно других. Джос не годна ни на то, ни на другое. Труп будет компанией поприятнее, чем она». Бернард сказал это одному из своих друзей, которые, в отличие от Джослин, у него есть. Такой, типа, дружеский совет, наставление и предупреждение. Бернард не постеснялся произнести это при ней, когда они с его другом практически уединились, в конце добавив убедительное: «Ей бы у доктора провериться, хрен знает, че подберешь от нее». Будто не через пару часов он с ней трахался в кабинете. Джослин не среагировала, не обиделась, но запомнила, сама не понимает почему. Бернард всегда жесток, за личиком спокойствия скрывается урод, не способный на теплые чувства ни к кому кроме матери. Он с удовольствием раздавит любого, вставшего на пути, и обязательно насладится процессом. А Джослин не унизить оскорблениями, она засмеется на любое из них или не обратит внимания. Для нее они имеют столько же ценности, сколько собственное тело, где-то по цене одного цента. — С какой целью ты увела его, Джос? — двадцатидвухлетний француз поправляет галстук, заправляет его в черный выглаженный костюм и хмурится, оглядывая фигуру девушки, что закидывает ноги на его стол. Не «Почему ты уехала с незнакомым для тебя парнем?», именно выгода движет Бернардом. Тот мужик за пару часов делает им тройную кассу, а приходит он крайне редко, где-то два раза в полгода, когда становится слишком хуево строить из себя примерного семьянина. Бернард сам его выловил на благотворительном вечере, вложил в руки визитку клуба и ждал, когда мудак, играющий святого, появится в клубе. Джослин прошлой ночью не дала ему зайти на порог и увела. Чертова сука в его понимании. — Идиотский вопрос, — закатывает глаза девушка, уже переодетая в обычную черную пижаму. Она не планирует возвращаться домой, чем злит владельца, который не хочет наблюдать спящее лицо подруги на диване. — Тогда свали отсюда, — рукой скидывает ее ноги со стола и кивком указывает на дверь. — Сходи умойся и разберись с братом. Еще один его звонок мне или попытка проникнуть сюда ночью, попрошу переломать ему ноги. Не шутка. Бернард вообще не умеет шутить, улыбка у него появляется только при наблюдении за чьим-то провалом. Прямая угроза, прозвучавшая от него, поднимаем что-то не убитое алкоголем в Джослин и заставляет открыть глаза. Джер был здесь ночью? — Тебе, что, давно минет не делали? — вместо желания разузнать подробности Джослин хмурится, не подавая виду. — Какая тебе разница? Не отвечай ему или скажи, что не знаешь, где я. — В следующий раз отправлю ему видео, как ты лапаешь мужчин. Может, наконец, перестанет надеяться, что его маленькая сестренка нуждается в нем. Джослин кипятится, Моро это замечает, хмыкая. Тема брата в какой-то степени запретная для девушки. Отлично же говорили, зачем было его упоминать? И так хреновое состояние уничтожает одним именем. Она показательно игнорирует Бернарда, отходит к дивану, подкладывает под голову подушку и закрывает глаза. — Вали, Джос. Даю тебе минуту на размышления, или тебя насильно выведут. — Прикажешь им сломать мне руки, если буду сопротивляться? — со скукой интересуется, не разлепляя век. Дайте ей любой ответ, она не среагирует адекватно. Алкоголь выветрился, горло сушит, а живот расходится в голодных спазмах. Ей бы поспать и не слышать ничьего голоса. — Руки твои отлично работают, прикажу просто не пускать недельку сюда, — холодно резюмирует Бернард. Поверьте, он не джентльмен, который побрезгует причинить даме вред. Моро сделает это с тройным удовольствием, если Джослин нажмет на нужные точки. — Ага, ясно, принято, — сразу встает, потому что вдали от этого места ее существование похоже на скитание по улицам, лишь бы чем-нибудь себя занять, чтобы не идти домой, в квартиру, да куда угодно, где ей некомфортно. — До вечера, — бросает ей в след Моро, даже не отрываясь взглядом от компьютера. — Пошел ты, — так же кидает напоследок вместо прощания, потому что точно будет зла вечером. И будет зла на Бернарда, который вынудил ее покинуть клуб. К следующему утру у него разболится голова от количества жалоб охранников на Джослин, это она с радостью исполнит. Бармен и уборщица перестают переговариваться между собой, когда за барную стойку усаживается девушка, которой было бы не плохо смыть макияж, осыпавшийся по лицу черными точками. Мужчина сжимает губы в полоску, сразу принимаясь наливать ей воды, потому что и без просьбы знает, сколько она выпила. — Чего замолкли? Я слышала, как вы меня тут обсуждали. Можете не останавливаться, мне интересно, — ага, интересно, с таким интересом обычно разглядывают самое неаппетитное блюдо на планете, даже не ковыряясь в нем. Уборщица опускает глаза в пол и снова принимается за работу, скорее от страха. Она еще не знает, что привилегия от связи с Моро не защищает Джос от нападок сотрудников. Бернард не станет за нее вступаться. — А чего обсуждать-то? Ты, как всегда, выглядишь ужасно, портишь настроение боссу, в добавок увела богатого посетителя ночью. Он обычно всему персоналу оставляет огромное чаевые, — не скрывает раздражения бармен, протягивая ей воду. — Отправили домой в качестве наказания? — А ты, как всегда, не меняешься, треплешь всякую чушь, — и уголок губы Джослин все же приподнимается. — Ты думаешь, я тут запоминаю банковский счет всех, с кем сплю? — Слишком много информации в голове придется держать, в таком случае, — пытается поддеть в ответ. — Прекрасный пример, как мужчины компенсируют маленький размер члена, — поворачивается к уборщице, что недалеко отошла, подслушивая их. Джослин залпом выпивает стакан воды, ни на кого больше не обращая внимания. — До вечера всем! Люди вокруг нее ничем не лучше самой Джослин, хоть и пытаются возвышенными взглядами доказать обратное, мол, стыд и срам такой стать, куда ж родители смотрели. Окружающие не ошибаются, когда считают ее развязной в отношении секса, циничной, бесчувственной и жестокой. Только, в отличие от них, это не все черты ее характера. Она будто сидит на каждодневных жестких подавителях, даже наедине с собой. Они творят полную херню для ментального здоровья, но так Джослин контролирует себя. Никто не доберется до нее, никто попросту не захочет, и это внушает спокойствие. Она неприкосновенна не из-за своего характера, потому что телесно ее может облапать любой. Джослин неприкосновенна ментально, даже Джереми не знает, каково хрена творится в ее голове. Ей комфортно находиться в обществе людей, считающих ее сукой и шлюхой, они не сядут с ней за один диван ради вопроса, в какой момент она свернула не туда. Все приняли ее поведение за нормальность, и Джослин благодарна. Она считает мир своим главным врагом, а людей в них — за опасность. Ее устраивают похотливые взгляды, омерзительные высказывания и гордо-поднятые головы «не таких, как все». Ее вообще устраивает в собственной рутине все, только сегодня Бернард решил подколоть девушку, напомнив о брате. Ему плевать на их отношения, ему и на звонки младшего Росса плевать, он делает все, исходя из одной цели — наслаждения. Бернард знает ее слабое место, и всегда давит на него, потому что за всей показушной нуждой избавиться от назойливого братика скрывается предупреждение для Джослин. Она чувствует опасность, исходящую от Моро, и в который раз за годы знакомства напоминает себе, что шутки шутить можно, с кем угодно, но не с тем, у кого главный козырь в рукаве. Ебаное предупреждение, что, перейди Джослин дорогу Бернарду, пострадает не она. Такой вот удар в лицо за увод богатого клиента.

***

Августовское солнце слепит, и заставляет прохожих сжимать веки для фокусировки зрения. Ветер отсутствует пару дней, даже на побережье невозможно находиться без веера и бутылки ледяной воды. Нью-Йорк в этом году аномально-теплый, что не может не раздражать жителей, привыкших к холодным температурам. Улицы переполнены туристами, все пытаются сфотографироваться на фоне Тайм-Сквера, жители же куда-то спешат, еле смотря под ноги. Нью-Йорк никогда не засыпает, у него отсутствует понятие пробуждения. В его сутках миллиарды часов, и ни один не отведен на сон. Джослин ненавидит этот город всей душой, особенно до наступления полуночи. Он настолько кислотный, что хочется блевать и рвать волосы. Каждое место хранит в себе что-то особенное, и Нью-Йорк это про выжженную местность, где не осталось ничего кроме воспоминаний. Они-то и не дают Джос покоя в трезвости, они и стали первой ее сигаретой и выпитой бутылкой алкоголя. Хуже способности помнить у людей, только по ошибке данный им разум. Джослин искренне считает, что быть животным привлекательней — никаких мыслей, одни лишь инстинкты. Все действуют исключительно в своих целях, этого не скрывая. Отсутствие разума — это всегда отсутствие боли, несбывшихся мечт и желаний. Эволюция гребаная ошибка, которая несет в себе больше отрицательного, чем положительного. Она не про освоение космоса, красиво построенные города, искусство и способность коммуницировать. Она про власть, кровь, гниль и напускную набожность. Говорят, мозг используется людьми всего на несколько процентов, и Джослин, блять, страшно представить, что будет через тысячу лет, когда эволюция дойдет до полного управления сознанием. Это хуже нарисованного в книжках ада. — Вы собираетесь что-то заказывать? — официантка, работающая в кофейне, неподалеку от клуба, хорошо знает Джослин, которая приходит сюда, заказывает в течение десяти часов лишь беспрерывные чашки кофе, молчит и уходит. Она пугает приходящих внешним видом, потому что всегда выряжается хуже прежнего. Вот сегодня на ней черная пижама, поплывший макияж и торчащие в разные стороны волосы. Единственное, что отличает Росс от девушки из психбольницы, то, что она не внутри. — Кофе, — заторможенно произносит, взглядом буравя противоположное кожаное кресло, и отодвигает пустую чашку локтем. — Это все? — Да. — Вам принести сразу счет? — не стесняется намекнуть, чтобы девушка освободила место клиентам поприличнее. Джослин хмыкает и отрицательно качает головой. Ей некуда идти, она знает не так мало мест в округе, где до нее редко докапываются, атмосфера не угнетающая и зачастую тихо. Джослин способна век молчать, она смысла-то говорить не видит. Иногда ей кажется, будто язык атрофирован и не способен двигаться для построения простейшего диалога. Но, на самом деле, Джослин Росс умерла 12 декабря 2012 года, когда все трубили о конце мира, и сейчас горит в аду, еле перебирая пальцы, чтобы обхватить стакан с кофе и сделать глоток. От еды тошнит, она знает, что вывернет все внутренности, если поест выпекаемые в кофейне булочки. Организм не примет ничего, он словно сам гонит хозяйку поближе к гробу. Хотя так было не всегда. Это лишь с каждым днем увеличивающийся ад, который Джослин больше не старается остановить. Поначалу, в период терапии, ее аппетит пропал, и девушка принимала назначенные врачом таблетки для его повышения. Не вышло — первый уровень принятия. Появились проблемы со сном, врач увеличил дозу успокоительных, и начались проблемы с памятью и нежеланием просыпаться вовсе. Второй уровень. Когда пришло время слезать с таблеток, Джослин попала в последний котел: постоянные головные боли, температура, усиленные во сто крат проблемы со сном и полностью подвешенное здоровье. Пыталась избавиться от одного и не вышло, так в придачу ей завернули целый букет побочек, от которых до конца не излечиться, потому что задето было все. Третий уровень принятия — она перестала пытаться. Аппетит так и остался на нулевой планке, как и проблемы со сном и перед сном. Джослин крутится в аду среди медицинских терминов и стоящими нетронутыми в шкафчике квартиры таблетками. Она устала. По-человечески тогда устала бороться. Со временем сил не прибавилось, потому что окружение не сменилось на безопасных людей, а превратилось в тех, от кого стоит прикрывать спину. Джереми пытался как-то исправить состояние сестры, водил к врачам, в период первого депрессивного эпизода оставался рядом и старался найти подход к больному человеку. Джослин рада, что он не питает иллюзий хотя бы здесь. Она больной человек, и тут уже ничего исправить. Брат, конечно, не сразу это принял, он уверял Джослин в каком-то призрачном выздоровлении: со временем все наладится, и она поправится. Только Джереми не учел, что катализатором к постановлению ПТСР стала не смерть матери, а ее рождение. Травматическое событие Джослин — это появление на свет. Колокольчик на входной двери дергается, оповещая персонал о посетителе, и девушка вместе с ними скашивает взгляд в сторону, натыкаясь на улыбчивого парня. Он не успевает, как остальные, осмотреться, потому что в поле его зрения возникает обрадовавшийся новому человеку черный кот. Насколько Джослин известно, животное принадлежит владельцу, которое не может находиться в разлуке с хозяином. Оно часто лежит на одном из пустующих кресел, греется на солнышке, вставая лишь тогда, когда звенит колокольчик. Парень поправляет спортивную сумку на плече, опускается на колени и нежно треплет кота за ушком, что-то нашептывая ему. Джослин резко отворачивается обратно и прикрывает в раздражении глаза, когда образовавшаяся в заведении тишина нарушается. Снова. Она прикасается одной руку к виску, делая круговые движения, а парень в это время громко приветствует знакомый ему персонал, который тут же начинает готовить заказ для постояльца. Они обсуждают начавшийся день и обстановку в городе, но Джослин и не пытается к ним прислушаться, окончательно откидывая голову на кресло и расслабляя тело. Она не засыпает, ей это дается крайне трудно, она старается абстрагироваться от громких голосов и от желания закричать, чтобы они все заткнулись. Не то чтобы Джослин ведет так всегда, только в самые отстойные дни, когда ей приходится скитаться по улицам и искать убежище до вечера. Ее не волнует, что работники кофейни иначе относятся к ней (ведь она тоже постоялец) и к парню. Она знает, что иметь с ней дело неприятно. Ей не раз это говорили, Джослин и сама считывает знаки по лицам людей: по их искривляющимся губам, перед тем как прошептать «до свидания», по нахмурившимся бровям при начале диалога и по сжавшимся в кулак ладоням. — Новый год обещает быть успешным, не так ли, Джо? — раздается хриплый голос владельца, который выходит из кухни, придерживая стакан с американо. Джослин заметила за ним эту привычку: выходить пару раз за день в зал и долго мучительно сверлить взглядом бариста, чтобы потом высказать ему тихо, но слышно для нее, как ему не нравится, что улыбка его не настолько искренняя, а руки неумело и медленно готовят. Тот самый босс, который вместо нормально перекура устраивает пепелище на поднятом настроении сотрудников. — Ты давненько не заходил к нам. Джослин понимает, что уже давно не сидит с закрытыми глазами, а медленно попивает кофе, прислушиваясь. — У меня каждый год такой, — усмехается парень, очевидно сидя за барной стойкой. Джослин готова поклясться, что он болтает ногой. — Без меня, смотрю, совсем подыхаете? Один клиент, а уже полдень. Совсем скоро увижу вывеску «сдается в аренду»? Я говорил, пора подливать виски в кофе, чтобы клиентская база росла. — Да пошел ты, — так же со смешком отвечает владелец. — Такие, как мы, не закрываемся. — Именно из-за этого нарциссического говна я и уволился отсюда, — после фразы слышится хмык бариста, но владелец все еще не уходит. Джослин затылком чувствует, как три головы поворачиваются в ее сторону. Она готова поклясться, что и дыхание их становится тише. Будь Джослин в хорошем настроении, обернулась бы и улыбнулась, насладившись их стеснением сполна, а сейчас ей хочется, чтобы они исчезли, продолжили разговаривать о своем и не уделяли ей ни капли внимания. Она, как и собравшиеся в кофейне, хочет исчезнуть, скорее даже больше, чем они, но крепко вжимается в кресло и не делает ни шагу, стараясь не прислушиваться к возникшему шепоту. И ей кто-то смеет говорить о воспитании? Сегодня Джослин с оголенной кожей, которую при неправильном касании можно заставить кровоточить. И для этого нет никаких особых причин, если за катализатор не воспринимать, как она издевается над собственным телом, отсутствие сна и еды, и проблемы с братом, которого девушка избегает. Одно слово «Джереми» способно довести ее до всплеска агрессии или полного обморожения. Потому что брат по-прежнему единственный близкий человек, от которого не удается сбежать полностью. Он всегда догоняет. Даже сейчас Джослин чувствует: он где-то рядом рыскает в попытках поговорить. А ее больше нет. Джослин Росс больше ничья ни подруга, ни дочь, ни сестра, ни девушка, ни пациентка. Она просто тень, которая незаметно появляется в жизнях людей и так же ловко исчезает, если те решают обернуться. «Не молчи на меня, Джос», — сказал Джереми в последнюю их встречу. «Я не знаю, о чем с тобой говорить», — ответила она. Больше ни слова, но оба запомнили лица друг друга. Джереми, наверное, впервые познакомился с незнакомцем, которым она стала. А Джослин заметила, как плечи брата поникли от груза невыполненной ответственности. Он ведь еще в детстве нашептывал ей: «Я обещаю, что не позволю никаким монстрам добраться до тебя». Их мама умилялась фразам Джереми и хвалила его, видя истинного защитника, каким брат в последствии и вырос. Только монстры добрались до Джослин раньше, чем он успел это осознать. — Вам чем-то помочь? — она не сразу понимает, что вопрос был обращен к ней. Джослин не успела заметить, как владелец остановился у ее столика, нацепив приветливую улыбку на лицо. — Я подаю сигналы о помощи? — сухо интересуется, не оборачиваясь на него, хотя внутренности кипят. Она. Блять. Просто. Хочет. Побыть. Одна. — Нет, но… Владелец не успевает сказать ни слова, поскольку Джослин перебивает его, чуть не раздавливая стакан от мышечного напора. — Так и отвали от меня, если не просила! — не сдерживается. Есть несколько стадий агрессии, через которые Джослин ежедневно проходит, контактируя с людьми. Первая — фаза накопление, достаточно одного появления человека, который видит в ней собственный интерес. Девушка медленно накапливает напряжение и раздражение, мысленно прося его свалить ради своего же блага. Вторая — фаза эскалации, если человек все же не слушает внутренний голос и пытается разговорить Джослин, активно взращивая в ней эмоциональное возбуждение. Тут она может открыть рот и рявкнуть, или красноречиво промолчать. Третья — кульминация, когда агрессия достигает пика, и Джослин, не сдерживаясь, выкатывает на человека все накопившееся внутри нее дерьмо, в котором он даже не виноват. Четвертая — фаза спада. Девушка погружается в себя, теряя всякие силы, или бежит в клуб с желанием напиться. Вот прямо сейчас они находятся на второй стадии, которая при малейшем полыхании превратится в огромный пожар. Владелец умолкает на пару секунд, не зная, как выразиться поприличней, потому что у самого желание облить ее теми же помоями. В его понимании — он вежливо поинтересовался, ведь Джослин и вправду выглядит, как та, кто нуждается в свежем воздухе, сне и медицинской помощи. Владелец не признает, но его цель сопровождается желанием поскорее вывести ее отсюда. В понимании Джосли, н он козел, который скрывает за бдительностью лицемерие. — Позвольте исправить сложившееся недопонимание… Она не слушает больше ни секунды, задевает кружку локтем, когда встает, и провоцирует ее падение. Осколки разлетаются вокруг стола, а черный кот отпрыгивает в сторону подальше от происшествия. Джослин выбегает от греха подальше, потому что ей искренне хочется вернуться и размазать это лицо по столу. Вот так, в ее понимании, исправляются «сложившиеся недопонимания». «Сука», — крутится у нее в мыслях, когда головная боль полыхает, а жара бьет ее наотмашь. Солнце слепит Джослин в глаза, выжигая все спокойствие, которое девушка старательно пыталась обрести. Она отходит за угол кофейни, в маленькую улочку, где есть уголок тени и присаживается на асфальт, поджимая колени. Около нее стоит огромный мусорный бак, куда выгружаются помои из заведений, и машина владельца. Джослин прислоняется к прохладной каменной стене головой, закуривает сигарету и пару раз бьется затылком о поверхность, стараясь хоть как-то помочь себе. Но ее хуевит с каждой секундой все больше, она вспоминает и того мудака, который оставил на ней слишком много красных следов, и Бернарда с Джереми, и сотрудников кофейни. Ей хочется забыться, перестать ощущать жар тела, растекаемый от раздражения, и наконец-то зайти в прохладное помещение клуба, поспать пару тройку часов и выпить чего-то крепкого. А на улицах Нью-Йорка никогда не стихает гул проходящих мимо людей или машин. Он для Джослин — безобразный в той же степени, что и она, поэтому им никогда не ужиться друг с другом. Если город олицетворяет человека, живущем в нем, он поглотит его с костями, воссоздаст свое отвратительное подобие. Для Джослин Нью-Йорк — это где-то приезжающий на очередную встречу отец, больше не интересующийся местоположением дочери, это брат, рыскающий по ее следам, и это она, сидящая в грязи с гулом в висках. Такой город годится исключительно на вымирание. — Эй! — кто-то окликает ее, но Джослин и бровью не ведет, не распознавая чужой голос. — Постой-ка, это разве не она? — Я че, следопыт, на расстоянии двадцати метров говорить тебе, кто это! — отвечает ему второй человек. И девушка понимает, что, если они не о ней, то о мусорном баке, вероятно. Шаги стремительно приближаются, Джослин приоткрывает глаза, слипшиеся от пота, и щурится, когда два мужских силуэта переходят дорогу, смотря прямо на нее. Она трет веки, стараясь их получше разглядеть, и лучше бы ей этого было не делать, просто притвориться мертвой или при смерти, чтобы не чувствовать сжавшегося в маленький клубок сердца и подскочившей тревоги. Нет, нет, нет, только не сейчас. Перенесите встречу на любой друг день, когда у нее будут силы бежать или отбиваться, потому что сейчас она не способна принять стоячее положение. Джослин тяжело вздыхает, прикрывая глаза и ругаясь про себя. Почему именно сегодня? Почему все не могло произойти в любой другой день. — Я тебе говорю, это она. Пора обрадовать Босса, раз его птичка наконец-то попалась в клетку, — она морщит нос, когда дыхание мужчины опаляет ее лицо. Девушка не открывает глаза, не желая встречаться с ним взглядом, но она чувствует, как один из них присел на корточки. — Спящая красавица, ну чего ты, — пальцы хорошо знакомого ей человека сжимаются на ее челюсти, сразу приводя в сознание. — Открывай свои глазки! За смехом следует удар, который Джослин ожидала. Щека начинает гореть, а нос кровоточить, мгновенно взрывая в организме болезненные фейерверки. Кэрол никогда не ждал, действовал быстро и четко, как его обучали. Джослин знает его уже второй год, и мнение о нем никогда не менялось в лучшую сторону, только ухудшалось с каждой встречей. Гребаная собачка, которая встает на задние лапки и весело махает хвостом, когда получает личное задание от Босса. Она видела, на что этот человек способен, поэтому сейчас собирает в кулак последние силы, искренне надеясь, что с ней разберутся быстро. Не так, как любит Кэрол. Джослин приоткрывает левый глаз, слезящийся от удара, и тупо смотрит на человека, который находится в десяти сантиметрах от ее лица. Кэрол забавится, оглядывает расплывающееся красное пятно на щеке и скалится, когда замечает струящуюся по губам кровь. — И что? Даже не поздороваешься со старыми знакомыми? — его холодные руки опускаются на плечи Джослин, медленно поглаживая. Со стороны покажется, что Кэрол успокаивает ее, но девушка отсчитывает секунды, когда они сомкнутся на ее шее. — Мы по тебе скучаем, а ты, похоже, совершенно нет, — хмыкает, кивая в сторону засоса, оставленного на ключице. — Не спросишь, как у нас дела, Росс? — Что тебе нужно? — хрипит, сглатывая слюну. Ее пугают глаза Кэрола, в которых демонята пляшут от жажды крови. — Фу, как невежливо, — театрально кривится Кэрол, облизывая пересохшие губы и отчего-то улыбаясь пуще прежнего. Никто не знает, какие мыслительные процессы проходят в голове ублюдка, но они явно не на пользу Джослин. — А, знаешь, мы вот про тебя все знаем. Интересовались. Дерек за его спиной молчит. По характеру он отличается от Кэрола. Если его друг безбашенный психопат, всем видом показывающий это, то Дерек молчаливый. Он не иначе как тень среди своих. Долго анализирует, не показывается на глаза и всегда нападает со спины. Насколько Джослин помнит, они оба из бедного района, на отшибе Нью-Йорка, которые с пятнадцати лет начали работать на человека, который сейчас и охотится на девушку. Два слоняющихся по улицам подростка, которые беспрерывно вступали в драки, поджигали машины, продавали наркотики были с распростертыми объятиями приняты Боссом, воспитавшим их под себя. — Чего вы ждете? — у Джослин не остается сил, и они это видят. Она на грани потери сознания, поэтому по ее щеке проходится новый удар, который ненадолго, но отрезвляет девушку. — Ты не меняешься, — Джослин ни улыбается, поводов для беспокойства куча. — Что вам пообещали за меня? Повышение на должности? Теперь не второсортная собачка, а правая рука? Раздается смех мужчин, не удивившихся ее смелости. Они всегда знали, что она отбитая на голову, потому что какая адекватная девушка с головой на плечах свяжется с их боссом, который питается такими на завтрак, обед и ужин? Кэролу даже симпатизировала Джослин, было в ней что-то грязное, подпитывающее его больной интерес. — Опрометчивый ход, очень опрометчивый. Я ведь могу привести тебя к нему и не в идеальной упаковке, — резко наклоняется к ее шее и вдыхает запах, проводя кончиком языка от ключицы к основанию шее. — Скажу, что ты никак не соглашалась добровольно идти к нему. Его точно больше не волнует твоя красивая оболочка, Росс. Джослин съеживается от каждого прикосновения Кэрола, ощущая неприятный липкий след на кожею. Помыться, срочно помыться, желательно вылить кислоту на облизанный участок. Но она не отодвигается и не отталкивает, только прикрывает глаза и терпит. Кэрол прикусывает ей шею и отстраняется, когда получает в ответ болезненный стон. — Убери, блять, от меня свой рот, — огрызается она, прислоняя пальцы к покалывающему месту. Ее тошнит только от одной мысли, что Кэрол оставил на ней след. Джослин представить трудно, сколько часов придется оттираться, чтобы забыть и почувствовать себя чистой. — Отойди, Кэрол! — Неужели не нравится? Тебе же крышу сносит от подобного, насколько я знаю. Джослин снова затыкается, лишь глаза искрятся от ненависти. Ей нечего ответить. Что она вообще должна сказать? «Знаешь, долбоеб, я ненавижу, когда меня касается человек, которого я презираю?». Это вызовет смех, потому что именно это Джослин и позволяет делать по отношению к своему телу. Она позволяет прикасаться тем, кого в душе презирает. — Заканчивай, отвезем ее к главному, и он сам решит, что дальше, — незаинтересованно бросает Дерек, отворачиваясь от девушки и закидывая биту на плечо, красноречиво намекая, что будут сломаны не только ноги, если она попытается сбежать. Джослин сама наблюдала еще год назад, на что способен этот парень. — Не мешай, я соскучился по ней. Босс не даст нам поиграться с ней, а мне пока мало. Так ведь, крошка? Я о тебе позабочусь. — На хер пошел, — хрипло выдавливает из себя, наконец-то чувствуя страх. Он сшибает ее с ног, заставляет все клеточки тела встрепенуться и вздрогнуть. Конечно, у Джослин есть триггеры, способные к воззванию сильных эмоций, и страх не исключение. Такое случается крайне редко, ведь девушка пассивна к жизни на все сто процентов, но подобные ситуации ее страшат. Ни один человек не захочет быть найденным мертвым в подворотне с переломанными частями тела, если даже не вырванными. — Как грубо, Росс, как грубо. Ничего, у нас еще есть время, чтобы обучить тебя манерам. Ебанным манерам? Он собирается снять с нее скальпель или к чему это безумная улыбка? Джослин прижимает дрожащие пальцы к животу и надавливает на него, сдерживая тошноту. Во рту пересохло, она с опаской следит за малейшими изменениями в мимике Кэрола, который одним движением достает из заднего кармана складной ножик. Он пару раз крутит его перед лицом девушки, прежде чем оголяет лезвие, прижимая острой стороной к щеке Джослин. — Прошлый уже зажил, не так ли? — Кэрол приподнимает ее подбородок и гордо улыбается, замечая белесый след, оставленный при прошлой встрече. — Тебе идет, кстати. Джослин тогда удалось сбежать. Ее поймали в ночи у одного из баров, она была под огромной дозой текилы, которая лишила ее природного страха и понимания, что от резкого движения головы ей перережут сонную артерию. Не помнит в деталях происходившее, но до сих пор хранит воспоминания, как спряталась на заднем дворе чьего-то дома, укрывшись в кустах. Сейчас убежать не удастся. Кофейня расположена в тихом районе, в узком закаулке, отходящем от главной улицы. Рядом проходит дорога, по которой редко ездят автомобили. Да и людей в дневное время здесь мало, поэтому надеяться на чью-то помощь бесполезно. Если ее прирежут тут, при лучшем стечении обстоятельств это заметят через полчаса. — Не дергайся, Росс, а то рука дрогнет, и я случайно заряжу тебя в горло, — хмыкает Кэрол, когда лезвие ножа опускается на ключицу, прямо на место засоса. Джослин глубоко вбирает воздух, стараясь дышать. — Умная девочка, — она дрожит, ощущая круговое движение лезвия. Чертов ублюдок обрисовывает красный след. Когда он заканчивает, то резко встает и кивает Дереку, безмолвно приказывая. Тот удаляется, вероятно, за машиной, и Джослин снова прикрывает глаза, моля, чтобы сознание покинуло ее раньше, чем начнется гребаный ад. — Подъем, — Джослин грубо хватают за волосы, заставляя на немеющих ногах принять стоячее положение. Рукой она прислоняется к стене, чтобы не упасть, и дергает голову назад, стараясь освободиться от болезненной хватки. — Не рыпайся, это меня заводит, — и Кэрол сам посмеивается над своими словами. — Отпусти меня, урод, — делает еще пару попыток, за что получает кулаком в живот, и теряет способность дышать на некоторое время. В глазах двоится. Ее, блять, тошнит. И уже непонятно, отчего сильнее. От дня, от Кэрола с Дереком, от владельца кофейни, от себя? Все вызывает тошноту. Ее существование сплошная тошнота. — Следи за языком, принцесса, я и вырвать его могу. Джослин не успевает приложить ладонь ко рту, как рвотный позыв оказывается сильнее сдерживания. Ее рвет прямо на асфальт, задевая и кроссовки Кэрола. Не будь ей так плохо, она бы обрадовалась, что смогла как-то ему досадить, но сейчас ее разум отключается, позволяя организму выворачивать всю жидкость вместе с желчью. Легче не становится. Только хуже. — Ты ебаная сука! — вскрикивает Кэрол и отталкивает ее от себя прямо к стене. Джослин бьется головой и с трудом не скатывается на пол. — Я… Он не договаривает, вплотную прижимает ее к стене, вдавливая всем телом, и крепко обхватывает челюсть, обездвиживая. Джослин расфокусированным зрением замечает, как права рука Кэрола, в которой находится нож, замахивается. Ей не сразу удается понять, что тыльник прошелся по скуле, задев нос. Мозг даже не успевает проанализировать первый удар, как происходит второй. На этот раз Кэрол столкнул ее затылок со стеной. — Эй, че происходит? — внезапно появившийся третий голос не меняет положение дел. Хватка Кэрола по-прежнему стальная. Просто убей уже ее. — Вали отсюда, пока тебе не прилетело, — голос Кэрола обезумевший, раздраконенный до такой стадии, что стирается понимание между его обязанностью привести девушку к боссу и личным желанием. Наступает затишье, или Джослин так кажется. Она больше не может оценивать происходящее из-за усилившийся в стократ головной боли и жжения по всему телу. Только, когда хватка Кэрола внезапно ослабляется, а ее тело не выдерживает и валится на пол, у нее появляется возможность глубоко вздохнуть и обернуться. Две нечеткие расплывающиеся фигуры. Одна из них принадлежит Кэролу, а вторая…? Они вцепляются в друг друга, сваливаясь на асфальт. — Вставай и убегай! — это адресовывается ей. Она должна бежать. Прямо сейчас. Тело словно парализовано, а ее рассудок продолжает следить, как незнакомая фигура садится верхом на Кэрола, удерживая руки придурка в захвате. Он снова оборачивается на нее. — Ты отбитая? Беги! Эта заминка стоила незнакомцу потери контроля над боем. Кэрол успевает вытащить кисть и ударить локтем его в кадык. Джослин не медлит ни секунды, адреналин в крови достигает пика, и ей удается подняться и сделать пару резких шагов по направлению к дороге. Ее движения не похожи на бег, скорее на быстрый шаг, потому что большего тело не позволяет — оно изнывает от боли. Она будет бежать, вероятно, пока не сдохнет. Будет тяжело скрыться вдоль дороги, поэтому ей нужно успеть скрыться в ближайшем повороте, а там…она решит, что будет дальше. Главное добраться до места, где не будет запаха Кэрола. — Быстрее, мать твою! Направо, — раздается сзади нее, и Джослин уже напрягается, не сразу понимая, кому принадлежит голос. Ее запястье обхватывает чужая рука и тянет на себя, мгновенно увеличивая скорость. Она только подчиняется, когда боль в теле находит новые грани. Ее тянут из стороны в сторону, и Джослин уже несколько минут не сосредотачивается на дороге и звуках позади них. Она не знает, как близки Кэрол с Дереком, она не знает, чья рука ее держит, она не знает, где находится. Воздуха не хватает, девушка знает, что ее сил, появившихся от адреналина, не хватит надолго, может, еще на минуту максимум, а дальше потеряет сознание. — Не медли! Как же Джослин сейчас хочется свалиться и будь, что будет. Та самая грань, когда усталость и боль управляют эмоциями сильнее, чем осознание опасности. Крепкая хватка не дает ей возможности и на секунду замедлиться. Она пару раз спотыкается, чуть не рассекая лоб, но ее за мгновение поднимают обратно, не давая отдышаться. Джослин только чувствует, что их настигают, может, воображение шалит и подбрасывает ей отголоски знакомых голосов, или это в реальности происходит. Но если их поймают, им не выбраться. Кэрол просто прикончит их, а Дерек поможет спрятать трупы. С ними не сработает: «Попросим прощения, и они сжалятся». Это не дворовая шпана и не бунтующие подростки, это преступники, которые с такими, как они, расправляются медленно и жестоко, всегда с одинаковой концовкой — смертью. — Закрывай двери! Не спрашивай ни о чем, просто закрой двери! Быстрее! — они попадают в помещение, Джослин отчетливо слышит звон колокольчика, и это только прибавляет страха в копилку. В закрытом пространстве возможность выбраться нулевая. Ее отбрасывает в сторону, когда они резко тормозят, и она скатывается по стене. В глазах рябит, зрение не фокусируется, конечности дрожат, а дыхание не восстанавливается. Где они? Она не знает. Незнакомец снова поднимает ее и заставляет идти по узкому, практически не освященному коридору, сворачивая к лестнице. Они не бегут, но шаг не замедляется. — Притормози, я сейчас упаду. — Твое сердце остановится, если сделать резкую остановку, поэтому продолжай идти, — в отличие от Джослин, незнакомцу удается лучше контролировать состояние. Он хватает ее за талию, придерживая при спуске, да и ведет себя довольно буднично. Но так только кажется. Если Джослин повернулась бы к нему лицом, она бы заметила шок и страх, отразившийся на чертах. Одна лампочка освещает весь нижний этаж и длинный коридор, ведущий в неизвестность. Джослин мельком осматривается, замечая подобие коробок расставленных по периметру помещения. Отсюда пахнет едой. Только сейчас обоняние вернулось к девушке, и она учуяла запах поджаренной говядины. На этаже только они вдвоем, а значит аромат тянется со второго, откуда так же доносится чье-то копошение. Джослин останавливается неосознанно, подозревает в тихих и медленных шагах Кэрола и Дерека. — Надо сваливать, — говорит скорее сама себе, когда незнакомец открывает первую дверь и втаскивает ее внутрь. Темно. Джослин не отпускает его руку, пока он не нащупывает источник света. Блять. Лучше бы оставались в темноте, потому что резкий поток света отдается болью в висках. У нее занимает около пяти секунд привыкание к нему, прежде чем она быстро смаргивает пелену и отстраняется. Резко и быстро. Держаться вместе больше не представляется логичным и нужным, а кожа до сих пор горит от прикосновений Кэрола, поэтому любой телесный контакт воспринимается враждебно. Джослин делает шаг назад и прислоняется спиной к стене, впервые за все время осматривает незнакомца, который в маленькой подсобке, где кроме стула и пустых полок для хранения овощей ничего нет, отворачивается от нее, смотря в потолок. Должно быть, он тысячу раз пожалел, что не прошел мимо и решил впрячься за девушку. Джослин, конечно, благодарна, но рот не открывает, чтобы вымолвить «спасибо». Она не думает о нем, ее мысли заняты лишь Кэролом и Дереком. Они точно ищут их, возможно, близки к поимке. Но даже если им удалось спрятаться, Джослин не на шутку разозлила их, и это пугает ее. Следующая встреча будет стоить ей жизни. Как же Джослин сейчас плохо. Ментальная слабость объединилась с физической, а это всегда опасно. Человеку необходимо держать баланс между двумя гранями, чтобы в один из дней просто не выброситься с многоэтажки. И у Джослин перманентная ментальная слабость, она не помнит, было ли когда-то иначе, а, если и было, то в самом детстве, но на физическом уровне у нее получалось неплохо держаться, несмотря на сильное истощение. Она резко присаживается на пол и издает тихий стон, ноги благодарно гудят от расслабления. — Тошнит? — интересуется незнакомец, за два шага преодолевая расстояние между ними и обхватывая подбородок девушки пальцами. Он точно не хотел сделать ей больнее, намеревался всего лишь осмотреть получше раны, а Джослин среагировала…среагировала, как умеет и знает. — Свали от меня, — толкает его в грудь, отчего тот отшатывается, но удерживается на ногах, и смиряет его злым взглядом. — Ты что кретин? Погеройствовать решил? Поздравляю, теперь оглядывайся по сторонам, чтобы тебе не перерезали горло. Перед ней стоит никто иной, как тот посетитель из кофейни, чье появление ее выбесило. Парень лет двадцати, с короткими и растрепанными темными волосами. Овальная форма лица с четко очерченными скулами, на которых теперь красуется кровоподтек, как и на губе. Густые и слегка изогнутые от наглости девушки брови, большие глаза с легким изгибом. Он красив, не в понимании Джослин, конечно, для нее все ходячие уроды, но в современном понимании красоты незнакомец занимает пьедестал. Белый рашгард покрыт в некоторых местах кровью, и она не знает, кому это принадлежит, поскольку спортивные штаны и открытый участок рук парня тоже в крови. Вероятно, его успели задеть, но не сильно. На себя ей смотреть не хочется. Впрочем, ничего нового. Отражение никогда не вызывает никаких эмоций кроме отвращения. — Слово «спасибо» говорить не учили? — незнакомец теряется, его интонация не враждебная, а удивленная. — Не учили, — бурчит и дает себе пару минут для отдыха, чтобы после попытаться свалить. Ей надо попроситься в клуб, туда не войдут Кэрол и Дерек, как бы ни пытались. Преступникам «низкого сорта», как выражается Бернард, не место среди элиты. Он вряд ли примет ее в таком виде и уж точно не окажет помощь, но там ей будет спокойно. Она проспится, и боль пройдет. — Тошнит? Видишь меня хоть нормально? — незнакомец решается снова повторить свои действия, присаживается рядом, но руками не трогает. Мозгов хватает понять, на что отреагировала Джослин. — Надо переждать немного, вызвать полицию, потом отвезем тебя в больницу. Ага, отвезут, вызовут и переждут. Джослин плевать, какие планы в голове у парня, она их частью становиться не собирается. У нее свои правила поведения в подобных ситуациях: залечь на дно и долго зализывать раны в тишине. — Ты слышишь меня вообще? — Где мы? — ее зрение только недавно прояснилось, но из-за запаха еды кажется, что они в подвале кафе. В одном из тех, что обыскиваются Кэролом и Дереком. — Забегаловка моего знакомого. Не беспокойся, никто не войдет сюда. Двери закрыты. Джослин усмехается и мгновенно морщится из-за разбитой губы. Если бы Кэрола и Дерека останавливали закрытые двери в какую-то забегаловку, она бы никогда и не испытывала страха перед ними. Этих двоих не вытравить с планеты ядерной зимой и зомби апокалипсисом. — Выпить есть? — Ты реально отбитая, — посмеивается парень, за что получает вопросительный вскид брови от Джослин. — Не пойми неправильно, хотя… Нет, понимай, как хочешь. У тебя возможно сотрясение и куча ран на лице. Первое, самое минимальное, от приема алкоголя усилится кровотечение. А второе — риск кровоизлияния выше. Просто посиди тут смирно. Он не говорил это пренебрежительно или с ненавистью и злобой, обычно присущей людям при общении с Джослин. Наилучшее описание для поведения незнакомца: он хихикает. Не просто посмеивается и ухмыляется, а делает это в детской манере, будто тут обсуждается дележка песочницы. — Поумничай завтра в школе перед учителями. — В школе? — его смех выводит Джослин. Именно выводит, потому что от каждой бархатистой нотки в голове она начинает кипеть и заводиться с полуоборота. Какого хера он тут устраивает? — Я, по-твоему, выгляжу как семнадцатилетка? — Мне плевать, как ты выглядишь. Но ведешь себя ты как малолетний ребенок с отставанием в развитии. Вызвать полицию? Ты это серьезно сейчас? А появиться в больнице так вообще идея фикс, — она закатывает глаза и откидывает голову на стену, решая не продолжать и замолчать самой. Джослин надеется, что уже сказанной грубости хватит для прекращения диалога. Да, с лицемерными людьми ей трудно, но это не так тошнотворно, как с тупыми. Джослин старается избегать и в клубе Бернарда личностей, несущих чепуху с серьезным лицом. Она их мысленно относит либо к шизофреникам, либо к умственно-отсталым. Люди, верящие в исправность системы полиции в стране, наверняка никогда не имели с ней дело. Преступников не ловят, их всегда откупают преступники повыше рангом. Человек, которому Джослин конкретно поднасрала и подпортила свою карму, не шишка среди банд Нью-Йорка, но влияние в северной части городе он имеет превосходное. Тот самый тип, о котором на улице не предпочитают говорить и замалчивают, надеясь, что их пути никогда не пересекутся. Каждый знает, что, если тебя ищут, прячься, как можно глубже. Не геройствуй и не вступай сообщником в помощи полиции расследованию. Во-первых, наиглупейшая идея, которая ни к чему не приведет, а в конце тебя точно убьют. Во-вторых, поданное на них заявление даст о тебе всю информацию, и, если до этого они не знали точных твоих данных, то теперь ты сам вложил им их в ладошку. В-третьих, твое местоположение станет известным для них, а значит ты труп. С больницами ситуация схожая, особенно если твои данные уже известны, как в случае с Джослин. Одно занесение в базу — через полтора часа ты труп. — Что ты предлагаешь? — Джослин видит по нему, что тот отступать от намеченного плана не собирается, и спрашивает, лишь бы поспорить и доказать обратное. — Разойтись, словно ничего не произошло? — Тебе я ничего не предлагаю. Хочешь обратиться в полицию? Делай. Только без меня, я в этом дерьме участвовать не собираюсь. Имени моего у тебя нет, ты не знаешь, кто я такая, поэтому насрать, как скоро твой труп найдут в подворотне, — легко пожимает плечами, не испытывая ни одной эмоции, представляя, как незнакомец перед ней будет лежать с вколотыми ранами по телу. — А вот тут ошибаешься, красотка, — он щелкает пальцами по ее носу, быстро и аккуратно, замечает, как девушка чуть ли не подпрыгивает, и отодвигается на шаг заранее, словно предугадывает ее дальнейшие действия. — Руки… — Джослин Росс, сестра Джереми Росса и дочка Итона Росса. Сколько лет тебе не знаю, но точно старше двадцати, — нагло перебивает и выливает на нее информацию, которая подвергает девушку в шок. — Не любишь взаимодействовать с людьми от слова совсем, а Джереми крышу сносит, если только сказать твое имя. Не такая уж ты и незнакомка. Так. Он знает. Нет, еще раз… Она сужает глаза, пытаясь принять к сведению происходящее. — Блять… — это все, что удается выговорить спустя тридцатисекундное молчание. Джослин привстает, одной рукой опираясь о стену, и парень повторяет за ней, словно готов ловить, если та попытается сбежать. Он ее знает. Джослин парализует. Не физически, но морально. Грудь в секунду сдавливают спазмы, которые она легко идентифицирует. Тревожно. До безумия, вероятно, потому что выстроенный план ломается, как спичка, и не оставляет за собой запасного. Джослин знает, она всегда готова к тому, как поступить, а сейчас…сейчас неизвестность. Сбежать? Можно попытаться, только некуда. Она не знает забегаловку, как знает ее этот теперь пугающий парень. Попытается выбежать на улицу, там ее будут поджидать Кэрол и Дерек, а ее тело не успело восстановиться за жалкие десять минут. Джослин ненавидит неизвестность. Она сковывает ей горло и душит. И больше всего пугает ее самое неочевидное — он знает Джереми. Брат, сука, снова он. Это выбивает табуретку под ногами и оставшийся воздух. Джослин не знает, как поступить, неизвестность и тревога отключают рассудок. Она редко сталкивается с ситуациями, о которых понятия не имеет. Даже при столкновении с Кэролом Джослин знала, чего ей стоит ожидать. Передача Боссу, избиения и выбивание информации, а потом, при лучшем стечении обстоятельств, она будет обязана по гроб исполнять все его мерзкие прихоти — в худшем же труп в подворотне. Сейчас же… Сейчас в голове гребаное эхо. — Если бы я знал, что это заставит тебя смягчиться и перестать брызгаться ядом, сказал бы сразу… У людей нет инстинктов, но Джослин поступает именно, как раненое животное. Она кусает в ответ. В два счета преодолевает расстояние, претерпевая боль в теле, бьет не ожидавшего насильственных действий парня по яйцам. Тот скрючивается, выругиваясь на нее всеми матами мира, пока не оказывается за волосы повален на пол и прижат шеей к полу. Джослин крепко обхватывает ее двумя руками, давая воздуху возможность поступать в легкие, но не позволяя отодвинуться. — Ты, блять, кто еще такой? — срывается и кричит, оказываясь в сидячем положении на его животе. Девушка не встречает никакого сопротивления и ни грамма страха в глазах парня. Он в недоумении и зол, все еще сморщивается, оплакивая свои яйца. Но смирно лежит и смотрит прямо на нее. — Стадия знакомства, отлично. Я думал, что мы начнем ее позже, когда я очарую тебя и все такое… — Джослин ладошкой затыкает ему рот, ослабляя хватка на шее и не давая закончить очередной бред. — Я могу задушить тебя прямо в этом подвале и принести тем парням твое тело в качестве извинений за произошедшее. Поверь мне, они с радостью его примут. Поэтому не раздражай меня и отвечай на гребаные вопросы! Откуда ты знаешь моего брата? Ты от него? Откуда ты меня знаешь? — сыпет бесконечными вопросами и долго пожирает его взглядом, пока не переводит дух и медленно не отрывает ладошку. У него один шанс, потому что вот сейчас та самая кульминация. Ей не хватит сил причинить ему и малейшего вреда из-за собственного состояния и из-за того, что парень очевидно поддается. Он не хлюпенький. Она ощущает под своим телом его мышцы, и вид у него, как у каждодневного посетителя спортзалов. — Джослин, узнавай фетиши человека, перед тем как бесстыже валить его на пол и душить. Я практически возбудился, — он не затыкается и после легкой пощечины. — Девушки в злости всегда горячие, ты еще и выглядишь так разъяренно, словно на тебе чужая кровь, а не собственная. На этот раз Джослин вдавливает ладошку, надеясь переломать челюсть к чертям. — Ты придурковатый, — утверждает, а не спрашивает. — Что с тобой не так? — А с тобой? — мычит сквозь хватку и касается языком ее кожи. Джослин мгновенно одергивает руку и морщится. — Мы тут меряемся, кто больше отбитый? Знаешь, пока ты беспроигрышно одерживаешь победу. Я тебе уступаю. Джослин слезает с него и понимает, что это был идиотский всплеск, который принес ей больше головной боли, чем пользы. Она напряжена до предела во всех смыслах. Поднесите ей спичку, и та вспыхнет. Каждая мысль и телодвижение не поддаются контролю и вредят лишь ей. Для нее все сейчас как новый выстрел в голову. Чего она хочет добиться? Не знает. Вытрясти информацию и заставить забыть о произошедшем — звучит занимательно. Да только вот ничего не получится, если парень рядом с ней кретин, изображающий щита. Если бы он знал, что творится в голове девушки, принял бы всерьез сказанное ею. Только парень не делает этого, он забавляется. Адекватная реакция организма на пережитый стресс — переведи все в шутку, поприкалывайся и пофлиртуй, пока по улице вас ищут два преступника. Весело, ничего не скажешь. — Вы с Джереми похожи, кстати. Он тоже бросается с кулаками, как только меня видит. Я думаю, это язык любви Россов. — Закройся! Перестань нести чушь. «Язык любви Россов — бросаться кулаками», а парень то не ошибся. Понятия «любви» в их семье не существует, поэтому это скорее их жизненный принцип: бить, даже если не трогают. — Тебе нужны ответы, — пропевает незнакомец, ухмыляясь сам себе. Он не сменяет положения тела, только поворачивает голову в сторону Джос. — А мне за это что? Ты два раза ударила меня, обозвала отсталым, а сейчас не хочешь обращаться в полицию. Он твой парень что ли? Ты, типа, прикрываешь его и так далее, потому что влюблена… — Хватит трепаться, — обрывает его жалкую попытку пофилософствовать. Джослин не собирается делиться с ним информацией о Кэроле и Дереке, особенно теперь, когда оказывается, что ему известно, из какой она семьи. — Отвечай. Откуда ты знаешь Джереми? Парень медленно поднимается с пола и потирает шею в местах, где остались красные следи, оставленные Джослин. В глазах незнакомца не проскакивает желание отомстить и ударить ее в ответ, он вообще не думает и подчиняется моменту. Джослин избегает таких людей, они напоминают ей Бернарда Моро — хоть тот и расчетлив, его план может вырисовываться за секунду, повергая в шок любого. Он непредсказуем, а значит опасен. От незнакомца не исходит аура враждебности, вряд ли шестеренки в голове придурка двигаются в правильном направлении, и все же Джослин съеживается и желает свалить. — Спокойно, — поднимает руки в знак капитуляции и делает серьезное лицо, хотя в голосе сквозит игривость. — Джереми? Скажем так, пару раз пересекались. Может, больше, чем пару раз. А ты… Да кто о тебе не знает, если, пускай и мельком, знаком с Джереми? Он врет и не пытается скрыть этого. Незнакомец не бьет физически, но по нервам определенно, залезает внутрь и решает, на что бы еще присесть, чтобы окончательно свести с ума. А Джослин становится хуже с каждой секундой, стадия между нервным припадком и отправлением в психиатрическую больницу. Задеты, блять, ее триггеры. Область уязвимости девушки, которую лучше не тыкать, если не хочешь остаться с откусанной рукой. — Ты врешь, — процеживает, не шевелясь. Кожа оголена, а нервные клетки лопаются, еще немного и вместо Джослин останется тусклый след на стене. — Ты знаешь Итана. Хочешь сдать меня? — Сдать? — фыркает парень, будто она сказала что-то абсурдное. — Слушай, я не участвую в ваших семейных прятках. Просто оказался не в том месте, увидел, как тебя бьют, и решил, что оставлять избитую девочку — не мой стиль. До этой секунды не предполагал, что у вас такая семейная драма. Интересно выходит, — его интересом можно оставить на Джослин тысячу и один шрам. — А вот ты, похоже, крупно влипла. Что ты натворила, Джослин Росс? Она ему не отвечает, взгляд не отводит и продолжает выжигать на щеке парня дыру. Огромную, примерно с размер ее незнания происходящего. Джослин, даже не знай бы он ее, не приоткрыла бы завесу тайны. Что вообще сегодня за день встречи знакомых? Издевательство. — Сделай доброе дело, просто свали от меня, — отрезает так, словно парень горит желанием находиться в темной подсобке с девушкой, напоминающий злого раненого котенка. Он ведь только помочь хочет, а дальше пойдет по своим делам, вновь заражать мир дебилизмом. — Это не касается тебя. Будь умным мальчиком, сделай так, чтобы и не коснулось. Она дает ему искренний совет свалить и не вмешиваться. Наверное, первое доброе дело за последние месяцы, а то и годы. Она не беспокоится за жизни незнакомых людей, эмпатия зарыта где-то глубоко внутри, если и вовсе не истреблена. — Что ты любишь есть? — вместо ожидаемой шутки или грубости выдает незнакомец. Джослин ищет признаки юмора, но нет ни улыбки, ни того игривого блеска в глазах. Он это серьезно. Ее любимое блюдо? Может, скоро начнутся вопросы, какой фильм она предпочитает смотреть, когда ей плохо, и желание обменяться плейлистами? Пиздец. Джослин искренне шокируется, а спустя мгновение ощетинивается. Они прячутся от людей, кто желает им смерти, человек напротив верит в действенность полиции и знает ее брата — ни за что и никогда она не пожелает провести с ним дольше положенного. — Сложный вопрос? Сложная жизнь, мать твою. Джослин Росс считает себя храмом 16 века, который был развален большевиками и использовался после как склад для хранения всякой фигни. Если бы она была персонажем книги, ей бы отвели роль мэрисьюшного злодея, который портит жизнь главным героям просто потому что. Ее не стали бы раскрывать, сюжетная арка ограничилась бы пакостями и смертью. За нее не взялись бы выдающиеся писатели, только выскочка и псевдоинтеллектуал, печатавшие низкосортные реалистические романы. Никому неинтересно копаться в говне, чтобы добраться до золота, все хотят видеть хотя бы проблески чистоты для поднятия мотивации. — Ладно, возьму на свой вкус, — не дождавшись ответа, покидает подсобку. Джослин опускает голову на колени, протяжно и долго дышит. Ей даже закурить нечего, чтобы успокоиться. Телефона в карманах пижамы она не чувствует, значит он либо забыт в кофейне, либо остался на улице. Плевать, ей все равно некому звонить и некому сообщать о самочувствии. Бернард, возможно, через дня два соизволит написать сообщение, если она не появится в клубе, с простой фразой «Ты сдохла что ли?». Он не волнуется, когда Джослин пропадает, он так проявляет свой контроль: где она, что она и с кем на этот раз она. Бернард единственный, кто знает местонахождение ее квартиры, которая появилась, потому что ему надоело видеть, как девушка засыпает на диванах днем, держит вещи в подсобке и принимает душ в гримерной для рабочих. Парень появляется в дверях так же незаметно, как и исчез. В его руках две упаковки с горячей едой, от запаха которой желудок Джослин расходится в голодных спазмах, столовые приборы, аптечка и лед. — Лечить меня собрался? — недоверчиво спрашивает и не отворачивается, пока он не отдает ей все, что предназначается ей. — Ну кто-то же должен, — кивает на маленькую аптечку головой. — Понадобится помощь, сообщи. Сам лезть не буду, а то глаза мне выдерешь, — хмыкает и присаживается, подтягивая к себе упаковку с едой. Джослин долго смотрит на жареный рис с курицей и не решается притронуться, вместо этого открывает аптечку, находит там все необходимое и запинается, обнаруживая внутри маленькое зеркальце. Такое обычно хранится в женских косметичках и не предназначается для оказания первой помощи. Его положили туда специально. Лучше бы она позволила парню прикоснуться к лицу и помочь ей, чтобы не смотреться в отражение. Джослин не дышит, когда меняет ракурс маленького зеркальца, разглядывая себя в нем. Крови так много, будто она лицом окунулась в чье-то распоротое брюхо. Скула посинела, на ней видна большая царапина, как и под носом. Губа лопнула в двух местах, а расплывшийся макияж падает на открытую рану. Джослин давно перестала считать себя красивой или некрасивой, в ее лексиконе такие понятия не частые гости. Ей плевать, как выглядит человек, он изначально не имеет шанса понравиться девушку. Про себя же сказать нечего. Уже давно ее платинового цвета волосы закрашиваются в черный, длина доходит до плеч — Джослин всегда режет их коротко. Бледный цвет лица, выделенные скулы, мешки под глазами и броский макияж не имеют ничего общего с тем, как она выглядела в четырнадцать лет. Джослин старалась, и у нее получилось до такой степени, что друзья семьи не узнают ее на улицах, а, если им ее представить, они не поверят. Россы — это про аристократическую внешность: светлая кожа, прямой нос, четко очерченные скулы, светлого цвета глаза и натуральный оттенок волос, гордо поднятый подбородок и уверенность. Джослин среди них как случайно прибившаяся дворняжка. Она берет перекись и, не задумываясь дважды, льет на раны, шипит и дергается от резкой боли, но терпит и не останавливается. Ее немного отрезвляет. Хватается за антибактериальные салфетки и счищает кровь с лица вместе с остатками макияжа. Мало, что изменяется, только теперь в отражении еще больше видна ее усталость и побитый вид. — Там тайленол, выпей, — командует, не иначе. Джослин только сейчас понимает, что все это время он следил за ней, пока ел. — У тебя наверняка трещит голова. Мало, чем поможет при сотрясении, но на время обезболит. Она не отвечает, но прислушивается и выпивает сразу две таблетки, опустошая бутылку воды. Еда так и стоит не тронутой. — Спасибо, Джо, за всю помощь, за еду и заботу. О, Джослин, не стоит, я всегда рад помочь нуждающейся девушке, — театрально меняет голоса и в конце поклоняется. Джослин выгибает бровь, безмолвно спрашивая: «Ты идиот?». Она слышит его имя и прокручивает в голове, откуда он мог бы знать ее. — Видишь? Ничего сложного. — Ты не умеешь сидеть в тишине? — Умею, но не хочу. — Захоти. — Мой тренер говорит, что мотивация — это первостепенная задача в спорте и в жизни, без нее ты просто потерявшийся в степи осел. И вот пока мне не хочется замолкать, понимаешь? — Джослин устало закатывает глаза и трет новой салфеткой глаза. — Думаю, через час мы сможем выйти через черный вход. В кафе никто похожий на них не пытался зайти, если тебе интересно. Джослин не нравится, что он использует «мы», она напрягается и пытается разгадать. — Полиция? — Снова ты об этом, — теперь очередь парня закатывать глаза и возмущенно пыхтеть. — У тебя с ними проблемы что ли? Ты в розыске? — Джослин упрямо молчит все время, пока он ожидает ответа. — Понял, буду считать, что ты в розыске. Я ведь уже сказал: нет мотивации — нет моего желания слушаться тебя. Джослин вжимается аккуратно в стену при недвусмысленном намеке. Он ей предлагает отсосать ему тут? Какая, к черту, мотивация? — И? Че ты хочешь? Джо протягивает ей руку, но Джослин с места не двигается, не понимания значения такого выступа. — Ты исполнишь мое желание, когда я этого захочу, договорились? Не сегодня, сейчас я устал и хочу спать, в другой раз. Никакого другого раза не будет, Джослин постарается сделать для этого все. Она исчезнет из жизни некого Джо, словно этого дня никогда и не было. — Да ладно, я не буду просить тебя творить всякие непотребства. Всего лишь маленькая просьба. Может, и на меня нападут и некому будет зализывать мои раны. — Непотребства? Тебе что пять лет? — парень указывает глазами на протянутую руку, и Джослин сдается, пожимая ее и отворачиваясь в сторону через секунду, как холодная рука попадает в крепкий захват мягкой горячей кожи. Она выдергивает конечность и считает в голове до тысячи, чтобы скоротать время. Еда так и остается не тронутой.