Амигдала

Из нас растят профессиональных терпил. С самого детства слово «потерпи» ассоциируется с обязанностью, а не правом выбора. Потерпи, пока родители ругаются на кухне, пока одноклассники косо смотрят на тебя из-за опухших глаз, пока настроение не улучшится, пока сводит живот от приступов тревоги, пока любовь не пришла к тебе, пока у других жизнь интересней.  Еще хуже в ожидании этого «лучше» мы приучаемся ждать. Еще пару часиков до выходных, до окончания смены, до того, как родители заснут, и, возможно, появится возможность спокойно дышать. Ждать и терпеть – две пассивные грани, к которым мы неосознанно привыкаем и не смеем больше отделять их от себя. Это приводит к тому, что на самом деле никто не ждёт лучшего: все ожидают конца, за которым им положено спокойствие. Восемь часов утра, звон будильника – и все по новой. Снова терпение, ожидание и конец. Выработалась привычка.  От этого не становятся мудрее, только смиренней и покорней. С каждым годом вопросов «а почему все так?» практически не остается. Вы видели когда-то трезвого взрослого, который всерьез дискуссирует, как его все заебало? Даже если да, скорее всего, это сказано либо с примесью сарказма и шутки, либо в тяжелые дни. Мы попросту больше не задумываемся, стабильность стала нашим храмом спокойствия. И вот однажды людей не столько начинает пугать худшее стечение обстоятельств, сколько лучшее. Для этого необходимо действовать, рисковать, решать, а че вы хотите взять с пассивов? Жизнь приучает нас не к радости, она обучает смирению получше любого тоталитаризма. Именно это Джослин и делает: ждет, когда машина надоедливого парня скроется за поворотом, и она сможет дойти спокойно до своей квартиры, ведь названный адрес был не ее домом; ждет, пока гул в висках на третьем лестничном пролете стихнет, а рябь в глазах исчезнет; ждет, когда закипит чайник, чтобы промыть раны. По счетам Джослин давно не платила, чеки на оплату пылятся где-то в прихожей. Если ее выселят, она будет только рада, потому что пространство душит своей тишиной. Джослин не способна в трезвости и в здравом рассудке находиться сама с собой. Запереть ее тут, и через пару часов раздастся выстрел прямо в висок.  Она терпит ноющую боль во всем теле и держится за стены, чтобы дойти до ванной, снять прилипшую к коже одежду и потихоньку обливать искалеченное тело теплой водой. Джослин терпит гул в голове, не успокаивающийся с момента встречи того парня, пока пытается пройтись пальцами по спутанным волосам. Она терпит себя в общем-то. Каждый день. Джослин – одна сплошная гематома, не излечивающаяся, но по какой-то причине все еще не повреждающая жизненно необходимые органы. Однокомнатная квартира в часе езды от клуба была выбрана Бернардом намеренно. Она располагается в старом четырёхэтажном доме, от которого несёт смертью, чьим-то горем и бездомностью. Самое то для нестабильной девушки. По соседству с ней живёт семья алкоголиков, рожающих детей просто потому, что легче потратиться на пиво, чем на презервативы, а потом они стучатся ко всем имеющимся соседям с просьбой последить за малым, пока те будут торговать травкой где-то за углом. Снизу живёт глухой дедушка, купивший квартиру ещё в момент постройки и обладающий неплохой пенсией, которую нередко крадут дети, когда заходят внутрь под видом «помощи». А на первом этаже — шизанутый писатель, постоянно бормочущий о конце мира. У Джослин нет мыслей и моральной оценки по поводу живущих в доме. Ей как-то плевать, скольких из них попытается словить полиция во время ее отсутствия, главное, чтоб не стучались по ночам, не выли под окнами и не выпрашивали денег. Если не трогать ее, она никогда не нападет.  Старый шрам в районе щиколотки начал снова кровоточить. Джослин промывала его медленно водой, тупо уставляясь на бледно-розовые полосы, скатывающиеся к сливу. Она получила его год назад, когда неаккуратно перелезала через забор и зацепилась кожей за острие. Он не заживал. По какой-то причине Джослин при любой беготне или отклоняющемся поведении повреждала это место. Снова и снова. Если бы Джереми знал о такой особенности в жизни сестры, он бы перестал спрашивать напрямую, как она, а просто бы смотрел, насколько свежа рана на ноге. Спустя полчаса она медленно выползает из ванной, когда тело окончательно затекает, и плетётся на кухню, попутно подрагивая. Здесь ужасно холодно, губы морозит. Это приводит её немного в чувства, и она быстрыми движениями наливает кипяток в стакан, заглядывает на кухонные полки и не находит ничего. Пусто. Даже её мятного чая тут больше нет. Она не была здесь два месяца. Пыль на и без того едва держащемся и покоцанном бежевом кухонном гарнитуре легла в два слоя. У стула не хватает одной ножки — Джослин узнала это, когда села на него и свалилась, ударившись головой о стену, но так и не исправила. Здесь пусто. Её вещей и то больше в клубе, чем в этой однокомнатной квартире, где в спальне, кроме матраса, тумбочки и шкафа, больше ничего нет. Джослин не станет ничего чинить, добавлять уюта, потому что место не принадлежит ей. Она здесь временный гость, который нарушает пространство в крайних случаях.  «Я не буду тут жить. Зачем мне это?» «Будешь. Мой клуб – не твоя квартира, Джослин. Видеть тебя каждую чертову секунду мне не нравится.» Но он продолжает за ней следить каждую свободную секунду. Бернард иногда сам не понимает, какого хрена ему хочется задушить её до смерти, но никогда не убивать. Почему моментами она ему кажется мерзкой, а приоткрывающиеся губы и закатывающиеся глаза откладывают порой важные дела в сторону. Джослин раздражает его своим блядским поведением, но именно этим и притягивает к себе. Бернарду нужны её мысли, её разум, её последние остатки человечности, чтобы утопить их где-то на дне своей бездны. Им всегда было суждено плавать в ней вдвоём. Они понимают мотивы друг друга утопиться в ней. Но Джослин Росс по-прежнему неподвластна ему так, как Бернарду того бы хотелось. Сколько ни ломай, ни крути её слабостями, она на следующий день вернётся на порог его клуба на крепко стоящих ногах и сделает вид, что забыла произошедшее из-за выпитого алкоголя. По пути к матрасу она выпивает уже подостывший кипяток, когда чувствует лёгкую вибрацию в скомканной на полу одежде. Долгое время Джослин стоит на месте и не делает движений к телефону, потому что по настойчивым звонкам уже знает, кто пытается дозвониться и по какой причине. Она чувствует себя неловко в пустой комнате, переминается с ноги на ногу и проводит подрагивающей рукой по волосам. За ней никто сейчас не следит, но по ощущениям внутри тела сотни сторонних глаз жадно осматривают её с разных углов и делают медицинские пометки в блокноте. Джослин промаргивается, быстро достаёт телефон, попутно сбрасывая звонок брата, и печатает ему простое: «Все ок». Джереми будет знать, что она жива. Их переписка состоит из таких коротких сообщений, но на этот раз он не останавливается и продолжает звонить. Джослин присаживается на матрас и непрерывно смотрит на загорающийся экран с именем «Джер». Раз за разом. Настойчивости у него не отнять, она не сомневается, что тот продолжит звонить ещё неделю, пока не услышит её. Поэтому на пятнадцатый звонок она нажимает на зелёную кнопку и осторожно подносит мобильный к уху. – Твою мать… Джос? – нервно тараторит брат, слышится его сбитое дыхание и хождение кругами. Хорошо, что Джослин не дано увидеть его вживую, она бы не смогла смотреть ему в глаза. – Где ты?  – Привет, Джер, – спокойно отвечает, стараясь не поддаваться его эмоциям. Хотя, как человек, Джослин не эмпатична, но с детства именно настроение брата могло сказываться на ней. А поверьте, у Джереми редко оно бывало хорошим.  – Где ты находишься? Я хочу приехать. Блять, назови мне адрес, я сойду с ума сейчас.  Она не отвечает и качает головой, будто он способен это увидеть, только вытягивает ноги вдоль и наблюдает, как кожа покрывается мурашками от температуры и бледнеет. – Джос… Умоляет, воет, плачет – называйте, как хотите. Джереми готов встать на колени перед кем угодно, лишь бы иметь возможность приехать к ней и под собственным контролем уложить ее спать, обработать раны и дать таблетку. У него на нее повышенная тревожность, переходящая в панику.  – Он мудак, – щелкает пальцем Джос и отводит взгляд к окну. – Передай ему, что он безмозглый ребенок, который считает своим долгом сувать нос в чужие дела.  – Если бы он не написал мне, я бы и понятия не имел, что ты в опасности, – все еще истерично выговаривает ей. Джереми бесится, он злится на нее и немножечко в эту секунду ненавидит, только его любовь и страх превышают эти чувства. Джослин думается, что зарождающаяся в нем ненависть от всех ее проделок однажды перевалит все остальное, и тогда брат будет беспокоиться и паниковать, но не делать ни единой попытки поговорить. Она не знает, обрадуется этому или лишь вздохнет. – Кто они?  Джослин никогда ему не расскажет.  – Я ненавижу летний Нью-Йорк.  Джереми долго не отвечает, смиряясь в голове, что бесполезно, потому что она не ответит. Не хочет или не может – останутся лишь вечными вопросами в его голове. От постоянного неведения ему кружит голову, Джослин наступает на его главную рану своим поведением, топча ее. Джереми Росс контролирует людей вокруг себя, не потому что они его марионетки, а потому что с его близкими всегда случается пиздец. Да, не из-за его отсутствия. Да, в смерти матери и Ханны Флеминг он не смог бы ничего изменить, но это все порождает постоянное чувство вины, которое и стало его первой сигаретой и вспышкой злости.  – Ты его всегда ненавидишь, Джос.  – Да.  – Как ты себя чувствуешь? Что болит?  «Господи, да что это даст тебе? Ты выпишешь рекомендацию, что делать, если тебя чуть не убили? Снова попросишься приехать? Что тебе даст лживый ответ, Джер? Ты спрашиваешь всегда одно и то же. И никогда, никогда не…» – Мне хочется спать, – она отводит телефон от уха и смотрит на время.  На часах четыре часа дня, и ей хочется заснуть на ближайшие сутки, пока боль от ран не притупится. – Не поступай так со мной, – уже шепчет Джереми, вероятно, закрывшись в собственной комнате. Значит, отец дома. – Я волнуюсь, слышишь?  – Не надо.  Он хмыкает в трубку. Джослин в голове представляет, как Джереми облокачивается лбом о мобильный, мысленно ругается на нее и уже думает, как напьется ночью вместе с Гарретом.  – Я встретил сегодня Гвеннет на улице, – девушка немного хмурится, пытаясь догадаться, о ком говорит брат. – Гвеннет Митчелл, она живет напротив нас.  – Мама Кэнди.  – Да, она сказала, что Кэнди поступила в Брукфилд, – Джослин равнодушно обводит комнату взглядом и вспоминает его подружку, которая крутилась у них дома практически до ее самого отъезда. Она не вызывает у нее раздражения или полного равнодушия, но думать о ней без напоминания Джослин не станет. – Не знаю, я… Она попросила подвозить ее до университета.  – Их семья обанкротилась?  – Гвеннет хочет, чтобы у Кэнди был кто-то рядом.  – Мм.

Людей легче разучить любить, чем научить.

 

  Моральные терзания были свойственны Джослин до пятнадцати лет. В целом, ей тогда многое было свойственно, что сейчас не имеет никакого смысла. Она могла выводить ситуацию до масштабов катастрофы, ночами не спать из-за неё, грызть ногти от тревоги, рвать на себе волосы, приходить к брату и разговаривать, чтобы хоть немного отвлечься. Либо всё, либо ничего. Либо Джослин чувствует на тысячи процентов, либо ни хрена. И второй вариант относительно жизненных происшествий сейчас кажется ей привлекательным. Мозг легко адаптируется, и не составляет труда убедить себя, что отныне ей плевать, — чтобы и тело поддалось. Это отсутствие лишних страданий, ведь эмпатия — это всегда о боли. Джереми Росс же построен на костях терзаний, и уже неважно, физических или моральных. Он распинает себя сам за грехи, которых не совершал. Его отношения с людьми всегда были построены на ощущении режущей боли и стали, приставленной к шее. Джереми не умеет иначе: для него любовь ассоциируется с болью, забота — с выстрелом в голову, а привязанность — с отстранением. Если Джослин предложить вариант получше, чем Бернард, она уйдёт от него. Если Джереми сказать перестать быть тенью Кэнди, он не откликнется. Ему никогда не удавалось отпускать людей из своей жизни, а особенно это всегда касалось её. Джослин имела больше ценности в жизни Джереми, потому что всегда ассоциировалась с кровными узами, защитой и травмой. Кэнди же… она была его человеком. В мире, полном противоположностей, он нашёл того, кто понимал его без слов, только ради того, чтобы потерять. – У мамы завтра день рождения. Отец поедет на кладбище к семи, – переводит тему, чтобы удержать диалог. Задерживаться с Джослин на чем-то одном и ждать ответа – проигрышная ситуация, которая закончится тем, что она просто сбросит и выключит телефон. Нужно давать ей иллюзию безопасности в пустых разговорах. – Я не поеду.  – Там нечего делать. Он хранит верность сгнившим костям, а лучше бы делал это при ее жизни.  – Ты не поедешь?  – Не вижу смысла. – Когда ты была в последний раз у Найджелла?  – Мм, тогда точно был снег, – задумывается на мгновение и пытается припомнить тот день. Джослин была в относительно хорошем настроении, чтобы старые привычки взяли верх. – Думаю, прошло больше полугода.  Найджелл Флинт был другом их матери ещё со времён студенчества, и он был влюблён в неё по уши. Настолько, что согласился остаться её другом и посещать семейные вечера, когда она вышла замуж за Итана Росса. Он был свидетелем рождения каждого ребёнка, у которого были чужие глаза. Джослин знает: будь она не так похожа на мать, Найджелл бы ненавидел её. С раннего возраста он обучал маленьких Россов игре в шахматы, открыл собственную школу в центре Нью-Йорка, в которой проводит все свои будни, пытаясь спрятаться от боли. И знаешь, так и не скажешь, что Найджелл не был им отцом. Джереми и Джослин теперь уже изредка приходят к нему, потому что игра в шахматы уже не ассоциируется с детскими буднями, а лишь показывает, какой пиздец произошёл в их жизнях, раз они навещают любовника погибшей матери и пытаются обыграть его. – У него на следующей неделе будет проходить турнир. Он позвал тебя.  – Снова обыгрывать малолеток?  – У него есть взрослая группа, – Джереми наворачивает круги по комнате, раз в секунду поправляя блондинистые волосы и зажмуривая глаза. Разговор ему выворачивает органы.  – Посмотрим, Джер.  Они тратят еще около пяти минут на бесполезный разговор, который одному ничего не даст, а другому – только повод для новых волнений. У них отвратительная динамика, которую разорвать бы, чтобы не мучиться. Особенно Джереми. Наверное, Джослин стала бы первым словом, которое бы он озвучил в кабинете психиатра.  Надо принять и не пытаться ничего поменять. С этим однажды придет смирение, а боль станет тише. Люди говорят, что время не лечит, и это правда, но оно обучает нас иначе реагировать на то, что когда-то казалось смертельным. Вырабатывается новая привычка – не звонить, не писать и не расспрашивать. Со временем незнание о жизни другого человека становится нормой. 

***

Семьи бывают разными. От некоторых хочется свалить, с другими же остаёшься ради единичных проблесков уюта. Но есть и чудо в Нью-Йорке, которое живёт в большом четырёхэтажном доме в тихом семейном районе. В таких семьях всегда особый запах, который особенно остро ощущается теми, кто такую никогда не имел. Для Коула Найта Харриса пахнут свежестиранным бельём, стейками и цветочными духами младшенькой. Он помнит, как в первый же день на пороге их дома остановился и пытался привыкнуть к спокойным запахам. Так работает обоняние травмированного подростка, которое распознаёт опасность не только глазами, но и всем телом. Далее удивительной находкой оказались бесчисленные совместные фотографии, которые стоят на всех полках и стенах. В его прошлом доме не было ни одной нормальной детали, которая бы показывала, что в доме живут не сраные незнакомцы, которых заперла судьба. Хотя можно брать в расчёт, что кровную связь между обдолбанной женщиной и худощавым подростком показывали его истерики, когда он пытался выломать дверь её спальни. Знаете, в таких домах удивительно тихо, несмотря на постоянные разговоры и шум. Ты не вздрагиваешь, не оборачиваешься ежесекундно и не пялишься в окно в надежде не увидеть знакомые лица. Поначалу, конечно, приходится, но со временем прошлые привычки оказываются чуждыми. И вот уже обозлённый на весь мир подросток подсаживается вечером к остальным и вместе с ними смотрит хоккейный матч, пару раз вставляя своё мнение.

Семьи, в которых любят, спасают самое раненое сердце. 

Любовь ведь тоже может быть уродливой. Она в целом принимает любые обличия, если того правильно захотеть. Можно ненавидеть, любя, и любить, убивая другого. Такое понимание было у Коула Найта во время размышлений о любви к матери. Он хотел спасти её и одновременно задушить, покормить и свалить в закат, сдать полиции и спрятать от остального мира. Такое восприятие никогда не выходит из человека до конца. Поэтому Коул любит эту семью, но втайне держится на расстоянии пары шагов. Преодолейте вы их ради объятий, и он честно не знает, как отреагирует — оттолкнёт, убежит или прижмёт к себе сильнее. Коул завидовал им ровно до того момента, пока не понял, что делает это по отношению к себе. Он — неотъемлемая часть семьи Харрисов, которая появилась у него из-за придурка, прямо сейчас пытающегося своровать вишню у соседей. Джонатан Харрис никогда не стремился копошиться в собственных эмоциях и привычках. Его устраивает лёгкая, даже скорее «забавная» жизнь. Он зачастую рассматривает происходящее с позиции игры, азарта и простого забвения, если что-то не идёт по плану. Джонатан лёгок на подъём, не глуп, хоть с первого взгляда может показаться совсем иначе, но количество его интересов всегда больше, чем у рандомного человека. Мир ему интересен со всех углов: тут перепить капитана вражеской команды, здесь пофлиртовать с преподавательницей или случайно оказаться в другом штате с ограбленным кошельком и без связи. Однажды Джо на полном серьёзе подошёл к Коулу и предложил: «Бро, слушай, когда мы своруем машину того придурка, то не хочется ли нам покрасить её в леопардовый изнутри, а снаружи в розовый, прежде чем вернуть?»Это «нам» говорит многое об отношениях Коула и Джо: всегда охеревшее лицо первого после подобных предложений и не понимающее, что не так, второго. Они как жвачка, приклеенная под парту в школе в сентябре, которую пытаются летом содрать, а не выходит. Легче сделать вид, что так и было, чем отсоединить две разные материи. Кстати, машину в итоге перепрошили в леопардовый и вернули на следующий день владельцу, после чего старшие Харрисы несколько дней на них злились, потому что пришлось выкупать двух подростков из тюрьмы. Коул никогда напрямую не соглашается, но почему-то всегда идёт на поводу глупых планов Джо. Когда ему было шестнадцать, они напились до такого состояния, что решили перекрасить волосы. Один — в ярко-рыжий, другой — в мятный цвет. – Что ты натворил, Джонатан Мэттью Харрис! – грозно выставляет на своего сына палец миниатюрная блондинка, которая еле достает ему по плечо. Эмми мельком переводит взгляд на облокотившегося о дверь Коула с расслабленным видом, он неловко поджимает губы и вздыхает ей. Отличное приветствие. – Коул?  – Ма, он не сдаст меня, можешь даже не пытаться, – виновник торжества в одежде, с головы до ног покрытой грязью, еще ножками притопывает, и грязь из-под ботинок валится прямо на ковер.  – Он пытался своровать вишню у соседей.  Джо, конечно, без всякой театральности разворачивается к другу и толкает того в плечо.  – Что значит он, а, придурок? А кто ведерко снизу поддерживал?  – Ты угрожал мне.  – Я сказал, что поцелую, с каких пор это стало угрозой, избегающий баран? – бурчит себе под нос и пытается снять обувь, но Эмми рукой останавливает его и указывает на выход. – Ма, ты хочешь, чтобы я устроил обнаженное шоу для соседей?  Эмми Харрис больше десяти лет пытается понять, в какой лотерее они с мужем проиграли. Обычно характеры детей равномерно гармонируют между родителями. Если один из них обладает открытой агрессией, то не стоит и сомневаться, что кто-то из младших в итоге перенял такую манеру общения. В семье Харрисов же Коул со своим внешним спокойствием, внутренней собранностью и правилами больше походит на их родного ребёнка, чем Аманда и Джо. Два неугомонных создания, чьим первым словом было «блять». Родители в первые годы жизни мысленно молились Богу, чтоб он помог им. Когда Джо было пять лет, он притащил домой бездомного пса и заразился от него лишаем, а потом передал его сестре с отцом. На десятый день рождения вместо праздника они сидели в травмпункте, потому что неугомонный ребёнок на спор спрыгнул со второго этажа. И, знаете, с появлением маленькой белокурой девочки с ангельскими чертами лица ни хера легче не стало. Если Аманда Харрис в детстве делала вид, что простила вас, то скорее всего ваша итальянская обувь уже изрезана, а в кровать насыпаны хлебные крошки. – Не порть ковер, Джонатан. Коул, облей его из шланга, – указывает самому надежному члену их семьи и с тяжелым вздохом возвращается в гостиную, желая лишь досмотреть серию сериала. И не получается, потому что из комнаты на втором этаже, в которой живет маленький дьявол, раздается визг. Эмми прикрывает глаза и отсчитывает до десяти. Так, раз, два…  В их доме не бывает тихо, и, если женщине хочется побыть в одиночестве, то легче купить билет в другой штат и свалить на пару дней в спа. Эмми любит своих детей, к каждому проявляет заботу и уделяет время, но иногда и у самого терпеливого человека сдают нервы.  – Аманда, не визжи на весь дом! – раздраженно поднимается к дочери, но мысленно уже отдыхает вместе с подружками в воскресенье. – Что у тебя происходит?  Эмми вздрагивает, когда открывает дверь в комнату Аманды и наталкивается на гору вещей, только что вываленных из шкафа. Из динамика колонки раздается рок, а сама шестнадцатилетняя проблема тычет пальцем в воздух и кричит.  – Я не твоя, блять, подружка, Ронан, какого черта ты несешь? – вены на ее шее вздуваются, и она не замечает присутствия матери на пороге комнаты. – О чем нам говорить? Не пойми неправильно, хотя нет понимай, как хочешь, но мы из разных миров. Ты идиот, а я красивая и умная. Какие пять минут? – еще больше злится, когда слышит ответ собеседника. – Да с трупом интереснее разговаривать, чем с тобой! «О, этот мудила вчера разбил мне машину», «О, я купил новую игрушку», «О, мне снова дала пьяная учительница», – гримасничает и пародирует, приводя Эмми в состояние шока. – Ты, как послушный песик, придешь завтра в школу и расскажешь каждому, что между нами ничего не было. Или знаешь что? Мой брат вырвет тебе чертов позвоночник, а второй… Эмми перехватывает телефон дочери и нажимает кнопку отбоя, натыкаясь на грозный взгляд зеленых глаз. Аманда шипит, вытягивает шею и переводит грозный маленький пальчик на нее.  – Ма!  – Чтоб больше подобных слов я от тебя не слышала, – строго и по слогам проговаривает. – А вот на это все, – обводит рукой комнату, – у тебя пять минут, иначе в следующие выходные ты не летишь с классом во Флориду.  – Ма!  – Пять минут, Аманда, – почти уже открывает дверь из комнаты, но сама не замечает, как легкая улыбка отображается на ее лице, и белокурая девушка, присев на кровать, начинает смеяться. – Не над чем смеяться, таких слов я не желаю слышать в своем доме, понятно?  Но надрывный хохот было не остановить, поэтому Эмми лишь качает головой и спускается обратно вниз.  Если Коул скрывает большую часть эмоций и планирует всё вплоть до каждого вздоха, чтобы не сорваться и не превратиться вновь в неконтролируемого подростка, то Джо и Аманда построены на другом начале – эмоциональном. Оно имеет разные проявления. Допустим, парень скорее принимает всё как очередной прикол или новый уровень игры, который он должен пройти для личностного роста. Аманда же зачастую отключает разум. Она тот человек, который спокойно прижмёт понравившегося ей парня в кабинке туалета и вопьётся ногтями в его плечи в приступе ревности. Её вседозволенность, которая, как она считает, ей и принадлежит, может сотворить с ней плохие вещи в будущем. – Ты когда-нибудь всерьез задумывался о параллельной Вселенной? – весь мокрый Джонатан проходит в беседку, прихватывает по пути со стола банку газировки и плюхается на кресло. Коул медленно плетется за ним. – Ну, знаешь, каждый выбор, который мы не делаем здесь, обязательно исполнится там?  Коул привык к такой резкой смене разговора от дрочки до духовной рефлексии. Его по-прежнему поражает легкость в характере брата, и мысленно ему всегда хотелось обладать ею, чтоб на каждую катастрофу реагировать, как на временную трудность.  – Что с этого?  – Да просто, – пожимает плечами и сбрасывает капельки воды с кудрявых волос. – В какой-то вселенной мы решили не заниматься хоккеем, или ты так и остался в том доме, не пойдя за мной. Можно ли тогда вообще приравнивать тех нас к нам настоящим? Характеры и мировоззрение были бы другими.  Смотрит на Коула, который всерьез задумывается над очередным глупым вопросом, который Джо сменит, если ветер правильно подует. Ему это нравится, он даже не знает, как точно объяснить, но разве это не прикольно? Они друг для друга личные тамагочи.  – Не, это скорее вариации нас. Считай, разыгранная ситуация «а что, если бы…».  – И для чего это? Какой-то чувак из другой Вселенной должен страдать, если ты сделал правильный выбор в этой?  – А мы верим в существование таких миров?  – Это хороший способ романтизации жизни.  Джо, кстати говоря, не присуща романтизация всякого дерьма. Его характер довольно лёгкий, разум зачастую наивно-туманный, но смотрит на мир он разумно, без приукрашиваний. Честно? Джо даже не оптимист. Он в зависимости от обсуждаемой темы выбирает новую личность и примеряет её, как наряд. Пессимистом может быть в разговоре о политике, людях и быстро развивающейся сфере ИИ. Оптимистом же он всегда был в любви, по ночам представляя, как встретит любовь всей жизни и забудет обо всех других девушках, как было у родителей. Наверное, Джо даже успел представить, как Коул будет плакать на его свадьбе, когда им придётся расстаться на медовый месяц. Он нередко проводит будни в глупых размышлениях о вариациях своего будущего, иногда загоняя себя, но всегда быстро приходя в норму. Джо Харрис состоит из «отвлечений»: везде и всюду, но нигде одновременно. – Херовый способ думать, а как бы сложилась твоя жизнь, если бы где-то тебе повезло больше, – Коул отбирает у него банку газировки и делает глоток. Сворованная вишня стоит на столике в беседке, и он не притрагивается к ней, ожидая, пока Джо начнет первый. Пытается сделать вид, что не поддерживает глупые выпады друга. – Не наш выбор определяет жизни, старания вне сферы нашего контроля не имеют смысла. Это рулетка, и один из способов лишиться субъектности.  – Если нас бесконечное множество, то каждый мой поступок ничего не значит? – Ага, плохие вещи с нами превратятся в статистические погрешности, а об уникальности, например, твоей тогда и речи быть не может, – безнадежность в Коуле поселена где-то глубоко и иногда прорывается наружу. Джо не столько теперь думает о своем глупом вопросе, сколько о человеке напротив. – Если верить в параллельные Вселенные, то следует и в бесконечное кладбище неслучившихся жизней.  – Плохой день?  Коул не отвечает, хотя и так становится ясно. Его херовые будни спрятаны где-то между понедельником и воскресеньем, между полуночью и утром. Если сама жизнь херовая, то о понятии «плохой день» никто не говорит.  – Пойдет.  Они нередко приходят к таким разговорам и после подолгу молчат. Джо берется за вишню и сразу протягивает ее другу, не забывая пару раз хлопнуть по плечу. Он любит его, возможно, чуть больше, чем следует, ведь они не связаны кровным родством, с той же Амандой он провел больше времени за жизнь. Но Коул – его другое во всем. Джо не ревнивый человек, по натуре он свободолюбив и от этого даже порой не задумывается, с кем его бывшие могли видеться во время отношений, сколько друзей у других его знакомых и как часто они видятся. С Коулом проявляются его самые буйные черты характера.  – Пойдем сегодня к Себастьяну?  С хоккейной командой, в которой Коул занимает место капитана и нападающего, а Джо – защитника, а точнее с ее частью, куда входят Ксавьер, Тобиас и Себастьян, они встречаются чуть ли не два раза в неделю даже в каникулы. Не сказать, что они все там близки друг к другу и сумеют в экстренной ситуации сказать врачу группу крови друг друга, но им прикольно. Они выпивают, шутят дебильные шутки, издеваются над задротом Тобиасом и всегда наутро пишут с предложением никогда больше не видеться вне хоккейной арены.  – Во сколько?  – Он звал нас к девяти к себе, – Джо еще раз перепроверяет последнее сообщение от сокомандника и кивает. – Кстати.  – М? – Ты бы бросил меня, если бы на моем плече всегда сидел таракан? – лицо друга вытягивается в непонимании и сморщивается. – Ну иногда он бы перелезал к тебе.  – Можно убить?  – Нет.  – Он плодится? – Нет.  – Тогда бы бросил. Какого хрена ты ходишь с тараканом на плече? – Джо искренне бесится от такого ответа. – Ну что не так?  Коул бы отдал ему свои ноги, если бы Джо не мог ходить; он бы поделился с ним последней жвачкой и едой, если бы тот попросил. Найт будет бороться за Харриса, даже если все в этом мире перестанут, потому что именно это он ощущал по отношению к себе все последние годы. Но, сука, смириться с тараканом на плече друга? Как его мозг вообще генерит подобные вбросы.  – Наша дружба на волоске, и мы держимся только благодаря отсутствию у меня таракана! Какого хера, бро… – Перестань бурчать.  Такие вопросы задаются Коулу уже седьмой год, и ему казалось, что после вопроса «Представь, в один день наши тела окажутся склеенными?» все закончится. Но постоянный бубнеж над ухом, нередкая тактильность, незакрывающийся рот в лице одного конкретного человека помогают ему переживать тяжелые времена. 

***

Джослин ненавидит звук воды. Он взрывает ее ушные перепонки и всегда заставляет отвернуться от воды, наливающейся в стакан, от струи в раковине и ванне. Текущая вода для Джослин – это как спущенный курок, который девушка пускает себе в лоб раз за разом в ванной комнате.  Раз. Два. Три.  Её тошнит при взгляде на падающую каплю. Она быстро сжимает пальцами веки и мычит. Звук не прекращается, он проходит по ногам, обвивая щиколотки. Они все покрыты ржавчиной. Джослин не открывает глаз, быстро опускается на пол и обтирает ладонями сухие ноги. Мало, блять. Она ощущает на них влагу, медленно скользящую между пальцев. Джослин чувствует теплоту воды, которая от тела переходит в мозг и заполняет целый океан в сознании. Знаете, она ненавидит его. Джослин винит во всём прибрежье Нью-Йорка, которое потопило её в нём ещё много лет назад. Она обхватывает одну щиколотку в захват, приподнимает и свободной рукой обтирает до сухости, но только руки её перестают прикасаться к коже, как она снова становится мокрой. И так раз за разом, пока сознание девушки от слабости не отключится. Зеркала, океан, звук падающих капель и запечённая индейка. Не так уж и много, чтобы запомнить, но слишком невыносимо, чтобы избегать. Джослин опирается головой о крышку унитаза, мысленно всё ещё убеждая себя, что голод решил наказать её и во всём вина несъеденных булочек, а на деле же она тонет.Её блядское существование заключено в невозможности выбраться из океана и неспособности окончательно достать его дна. Где-то между, находясь в пограничном состоянии, — это наилучшее описание для Джослин Росс. Мама часто водила их с Джереми к океану, когда они были маленькими. Она ощущала себя единой с ним и подолгу могла молчать, сидя на песке и забывая о кружащихся вокруг детях. Джослин благодаря ей осведомлена, что скорость звука в океане может зависеть от температуры и солёности, а миражи над ним встречаются чаще, чем в пустыне. Но лучше всего она запомнила о схожести человеческой крови и морской воды. Бывали случаи в истории, когда людям в экстренной ситуации переливали морскую воду. Это с ней и произошло. Она помнит день, когда мама впервые перестала ей отвечать, глядя на океан. Тогда было пасмурно, и Джослин сильно тревожилась из-за буйных волн и надвигающегося шторма. Она хныкала и просилась в машину, но на лице матери, кроме спокойного выражения, не было ничего. Её не слышали и даже не пытались. Джослин тогда села рядом с ней и уткнулась головой в плечо в попытке скрыться от страха и грома. Они сидели близко к берегу, кроссовки и штаны были покрыты влагой и грязью, а в голову ей тогда и вбился непрекращающийся звук быстрого движения волн. Маленькой Джослин казалось, что они накроют их вместе с мамой, если они не отойдут. У детей ведь страхи всегда гиперболизированы. В тот вечер, когда они вернулись домой, Джослин подбежала к отцу и рассказала ему — ей нужно было хоть с кем-то поделиться, ведь для матери ничего не произошло. Она не произнесла ни слова. Джослин красочно передала отцу описание океана как монстра, который должен был их поглотить и который этого ожидал. Наверное, уже с того дня ей было некомфортно на берегу Нью-Йорка. Тот вечер всегда воспроизводился в голове. Джослин не знает, принял ли всерьёз её слова отец, подошёл ли к матери после для разговора и понял ли тогда, что океан уже вышел за свои пределы и окружил их дом. С их домом было что-то не так. Приоткрыв дверь, она ощутила это приступом удушья. В особняке Россов гремит звенящая пустота вот уже пятый год, но для Джослин она бывает разной и прямо сейчас похожа на выпадение вилки из руки, топот на лестнице и разинутый от шока рот. – Джер? – никто не отвечает, хотя на часах девять вечера вторника, и он должен быть дома. Брат всегда встречает её на лестнице, кивает сам себе и возвращается обратно в комнату. Джослин медленно закрывает входную дверь. – Джер? Машины отца нет в гараже, значит, он будет снова допоздна распивать виски в своём кабинете и припрется под утро, попутно громко выругиваясь и будя детей. Такое происходит три раза в неделю, если им повезёт. Пять — если нет. Никто из детей не пытается отговорить отца от распития очередной бутылки, позвонить друзьям семьи и попросить помощи, отправить его в клинику и надеяться на чудо. Во-первых, ни хрена не поможет. Во-вторых, они ненавидят его настолько, что ждут, когда у входа заметят его труп. Девятилетняя Джослин и семилетний Джереми были бы в ужасе, если бы узнали, какие мысли таятся в их повзрослевшей голове. Они любили отца, ходили за ним по пятам, рисовали ему рисунки и ныли маме, что он проводит много времени на работе. Джослин ради него пошла учиться играть на фортепиано, а Джереми — на скрипке. Итан Росс был замечательным отцом для детей даже тогда, когда океан уже заполнял первый этаж особняка. Всё изменилось ровно в тот момент, когда вода достигла и его. – Джер, ты дома? – хрипло спрашивает в пустоту, открывает шкаф и видит висящую золотистую олимпийку. От неё несёт едким дымом и табаком. Девочка не знает, почему не бежит и стоит на месте. Наверное, боится. Всем телом ощущает что-то неладное. – Твою мать… Знаете, прямо сейчас четырнадцатилетней Джослин хочется забраться в кабинет отца, открыть этот стеклянный шкаф и выпить весь алкоголь, который там хранится. Она мечтает до беспамятства напиться, вывалить на семью всё, что кружится в её голове несколько лет, собрать вещи и уйти. Джослин хочет уехать и никогда не возвращаться, стереть память о брате, о матери и об отце, о цветах и об океане. Она хочет заново. Где-нибудь далеко и с кем-нибудь, кто не они. Тусклый тёплый свет на первом этаже освещает ей пространство лестницы, в остальном темно везде, и снова всё не сходится, кубики в голове встают не в правильную расстановку, запутывая и ломая систему. Джереми пытается казаться сильным малым, который, несмотря на весь пиздец, остаётся на ногах и продолжает ходить в школу, заводить друзей и гонять со старшими на тусовки, но боязнь темноты ломает ему образ. Он не спит без света и до ухода ко сну не выключает его в коридоре второго этажа. «Боюсь не её, а себя в ней», – так сказал ей брат. Темнота для Джереми – то же, что и океан для Джослин. Отражение тёмной, наказывающей их части, которую они сами для себя создали. – Джер? Ты дома? – медленно, шаг за шагом поднимается по лестнице и крепко держится за перила, чтобы не потерять равновесие от накатившей тошноты. Откуда едкий запах на олимпийке? Джослин теряется, потому что предположить не может, с чем он связан. – Джер! До комнаты брата осталось десять метров, всего-то пройти мимо санузла, двух гостевых и её собственной в конце коридора. Джослин помнит, как в шесть лет он захотел обустроиться там из-за большого панорамного окна с видом на территорию их сада. Всего три шага, прикоснуться к ручке и открыть дверь. Это несложно, не выдумывай. Но Джослин физически не может, ей будто прицепили верёвку на шею, которая туже затягивается от каждого пройденного метра. Достало. Она сейчас всех их ненавидит, эмоциональное состояние где-то между пыльными десятью буквами и желанием никогда их не знать. Почему, блять… – Джер! – её обжигает дверная ручка, она с силой вцепляется в неё и тянет на себя. – Джер, открывай, – сквозь узкую щель проходит свет из комнаты, она стучится громко, прикладывает голову к деревянной поверхности и вслушивается. Ничего. – Джер? Комната закрыта изнутри. Джослин делает маленький круг вокруг себя, проводит рукой по блондинистым волосам и снова подбегает, стуча сильнее. Если, блять, он прямо сейчас не откроет, она побьёт его, окунёт глупую бошку в унитаз и обидится на ближайший месяц. – Джер! Джер, открой! – бьётся плечом, её крик эхом отбивается по пустому пространству особняка, доходя до каждого уголка. Она стучит ногой. – Да что с тобой! Брат всегда закрывает комнату на ночь, но он чувствителен к любым звукам, по шагам распознаёт человека, степень его опьянения и настроения. Если Джослин просто подойдёт к его двери, то услышит сразу «Чё?». Таковы проявления травмированных людей, потому что ломается не только само сознание, разделяясь на «до» и «после», но и обоняние, слух и зрение. Вы иначе будете воспринимать пустоту в доме, запах индейки и сладких духов, как бы ни старались. – Джер! Я выбью дверь, открой! – с каждой секундой состояние Джослин больше походит на истерику. Она колотит всё, что видит, срывается на крик в надежде, что детских сил хватит. – Что с тобой! Самое опасное в состоянии страха за другого человека — это непрерывный запуск воспоминаний, всех его сомнительных реплик и поступков. Джослин зажмуривается, чтобы всё это отошло, и до боли во всём теле толкается снова в дверь. Девочка терпеть не может закрытые пространства, она ненавидит, когда кто-то запирается, потому что тогда ей кажется, что он находится вне зоны её контроля. Мама любила так делать, особенно в последние месяцы. У Джослин всё восприятие мира построено лишь на одном: «она так делала» и «она это любила». Её самоопределение состоит в том, чтобы всего этого избегать и ненавидеть. – Джер! Какого хрена! – она обязательно вырвет этот замок, когда проникнет в комнату и больше никогда не позволит себе услышать этот щелчок. – Я волнуюсь, открой мне. Первая слеза скатывается по её лицу в момент полного отрешения от реальности. Она делает шаг назад, замечая лужу у двери. Сквозь щель льётся целый чёртов поток воды, сопровождаясь мерзким журчанием. Её голова начинает кружиться, а перед глазами мелькают белые резкие блики. Джослин старается обойти лужу и подобраться к комнате брата. Зрение затуманивается от сильного потока слёз, но она по-прежнему тянет на себя дверную ручку и параллельно ботинком бьёт по поверхности. – Я ненавижу тебя! – срывается, голос уже похож на хрип и скрипение. – Ты… Блять, Джер! Она ведь не хотела задерживаться после школы в шахматном клубе, у неё не было настроения и сильно болела голова, поэтому Джослин планировала сразу вернуться домой и лечь спать. Почему… почему просто нельзя было этого сделать? – Джер, Джер, Джер! – повторяет имя брата, пока голосовые связки окончательно не срываются, а костяшки рук не начинают кровить. В её голове сплошная вода. – Джер! Она не сразу осознаёт, что дверная ручка вылетела и оказалась у неё в руке, и повторяет движения. Джослин резко останавливается, когда дверь приоткрывается, а едкий запах становится всё ощутимее. Пожалуйста, пускай всё будет не так, пускай с ним всё хорошо, и его даже нет в комнате. Джослин распахивает дверь и заносится внутрь, сметая на пути футбольный мяч и вещи с тумбочки, взглядом бешено осматривается и не находит его. Кровать заправлена и не помята, компьютер выключен, а окно закрыто. Резкое звучание телефона из ванной пробуждает её от бессмысленного разглядывания предметов. Джослин поскальзывается, когда начинает бежать, тело клонится вбок, и она головой бьётся о стену. Вода… Ей не показалось, весь пол в гребаной воде. Джослин способна себя накрутить до степени невменяемости, она истерична и нестабильна. Порой даже параноидальна. Джослин всё придумала, ведь так? Ей всего лишь кажется. Джослин по своей сути пассивна, но агрессивна в эмоциях, она готова сломать всё, если ей сейчас это создаст преграду. Она помешанная, она помешанная, неуравновешенная травмированная девушка, которая проецирует свои страхи в мир. Джослин повторяет это про себя. – Джер! – забегает в ванную так же резко, как останавливается у входа. Рот приоткрывается от немого мычания, сердце сводит. Джер лежит в наполненной ванне, склонив голову к плечу, в одежде и не откликается на её присутствие. Остатки рвоты на поверхности воды переливаются за бортик ванны и приближаются к ногам Джослин. – Джер, господи! Нет, нет, твою мать… Но хуже всего оказаться в своём уме, когда ты так этого не жаждешь. Она быстро поворачивает краник и нажимает на кнопку спуска воды, приближается к брату и обхватывает его за плечи, вытаскивая. Он тяжёлый, поэтому они вместе сваливаются на пол, вызывая у Джослин новый поток слёз от боли в пояснице. – Джер, очнись! – она бьёт его по щекам, проверяет тело на наличие открытых ран и выдыхает немного только тогда, когда нащупывает пульс. – Что, блять, с тобой не так! Как ты… Что ты принял? Вот именно так создаются новые травмирующие воспоминания: практически неслышимым дыханием брата, едким рвотным запахом и страхом. Джослин многого боится теперь. Она с дрожью в конечностях достаёт телефон из заднего кармана и звонит в скорую, умоляя их приехать как можно скорее. У неё получается выдавить из себя только адрес и «Ему всего двенадцать, пожалуйста, спасите его. Он что-то принял». Она по инструкциям диспетчера переворачивает его в боковое положение и, приоткрыв ему рот, убирает видимую рвоту. – Джер, просто какого хрена… – склоняется к его плечу и затихает, прислушивается к чужому дыханию. Знаете, она, блять, не взрослый человек, да и мозг взрослых от такой сцены отлетит в другую Вселенную. Она ничего не знает, не понимает, ей хочется укрыться где-нибудь в тёплом месте и заснуть в надежде, что это всё кошмар. Многие забывают, но Джослин тоже ребёнок. – Почему? Она не произносит вслух своё предположение. Джослин боится, что принятие этого сведёт её окончательно с ума, ведь суицидальные наклонности появляются не из-за случая, они исходят от самого человека и выращенной внутри него личности. Джослин хорошо это знает. Если бы всё зависело от ситуации, стало бы проще — следовало бы всего лишь устранить её или решить. С человеческой личностью так не прокатит. Однажды поселившаяся идея никогда не покинет его. Она отсчитывает в голове секунды, когда скорая должна появиться, — это немного отвлекает. Джослин держится из последних сил, ещё раз звонит в диспетчерскую и узнаёт, как скоро они появятся. У неё неплохо получается держаться для человека, чей брат лежит перед ней без сознания. Она справляется. Ровно до того момента, как её взгляд не падает на умывальник, на котором стоит прозрачная ёмкость с красной этикеткой. Нет, этого просто не может быть. Джослин отворачивается и качает головой. Нет, ни хрена! Джереми бы так никогда не поступил с ней, он не гребаный идиот. Нет. Джослин отрицает даже тогда, когда решает оставить его бессознательное тело и подойти поближе. Она спорит с собственным зрением, когда видит на упаковке таблеток знакомое ей название. Блять. Есть вещи, которые мы никогда не простим себе и которые не простим другим. Прямо здесь, сжимая от боли упаковку, она не понимает, что ей следует чувствовать. Джереми наглотался таблеток, которые прописали Джослин и которые стояли у неё в комнате на тумбочке. Она не прятала их, никогда, потому что… – Как ты мог… – Джослин подбегает обратно к брату и трясёт его, переворачивает на спину и впивается пальцами в мокрую серую рубашку. Лицо Джереми бледное. – Как ты мог это сделать… Почему?! Почему, Джер? Она сильнее впивается в чужую одежду, когда рыдания не дают ей возможности сказать и слова, выгрызая глотку. Джослин так никогда и не решится спросить, почему в тот вечер он поступил так с ней. Не с собой. Джослин никогда больше не будет держать в этом доме таблеток и никогда не позволит брату закрывать дверь. Зато Джослин всегда будет прислушиваться к звукам из его комнаты, к включающемуся крану и бормотанию. Она стала болезненным блокнотом с расписанием: сейчас он пойдёт туда, сделает это и вернётся. Джослин просидела в больнице до того момента, пока врач не сказал, что Джереми будет жить. Она не обратила внимания на внезапно появившегося на следующий день отца с заметным похмельем и кинувшего ей: «Скорая была обязательна?». Джослин в тот день ощутила неразрывную связь с океаном, когда в палате Джереми, находясь в бреду из-за температуры, позвал маму и после посмотрел на неё с узнаванием. Радостным и практически детским взглядом, потому что увидел он тогда не Джослин.