Клятва платка

      Солнце Аурелии еще только начинало клониться к западу, окрашивая белокаменные стены дворца в мягкие персиковые тона, а внутри уже творилось то, чего эти стены не видели много лет.       Первым признаком беды стала тишина в тронном зале – неестественная, звенящая, нарушаемая лишь редким, сдавленным шепотом. Придворные дамы, обычно щебечущие о предстоящем вечернем приеме, сбились в кучку у дальней колонны и молчали, теребя кружева рукавов. Их лица, обращенные к закрытым дверям зала совета, были бледны и напряжены.       Стук каблуков по мрамору разносился эхом по коридорам – но не размеренный, величавый шаг, какой пристал королевскому дворцу, а торопливый почти бегущий. Советники в длинных мантиях спешили из одного крыла в другое, придерживая полы одежд, и никто из них не останавливался, чтобы ответить на вопросы. Слуги жались к стенам, пропуская этих важных господ, и переглядывались с немым вопросом в глазах: «Что происходит?»       В коридоре, ведущем к покоям королевы, молодая служанка уронила поднос с серебряным кувшином. Звон металла о камень разрезал воздух, и десятки голов одновременно дернулись на звук. В другое время ее бы отчитали за неловкость, возможно, даже наказали. Но сейчас старшая фрейлина лишь махнула рукой, даже не взглянув на растекающуюся по полу воду с лепестками роз. У всех перед глазами стояло другое: гонец, ворвавшийся во дворец час назад.       Он появился верхом на взмыленном коне, чего не позволялось никому на дворцовой площади. Стража у ворот едва успела расступиться. Плащ гонца – когда-то, должно быть, серый – был покрыт таким слоем дорожной пыли, что казался бурым. На правом плече ткань потемнела от запекшейся крови – его собственной или чужой, никто не спрашивал. Он не сказал ни слова, только протянул главе дворцовой стражи свернутый пергамент с королевской печатью восточного форпоста, и его провели в зал совета немедленно.       С тех пор прошел час. Время во дворце текло странно – растягивалось, как мед, и одновременно летело вскачь.       За дверями зала совета было тихо. Слишком тихо для помещения, где собрались король Солемар, его ближайшие военачальники и главный советник. Ни гневных возгласов, ни звона оружия, ни хлопанья дверей. Только глухая, вязкая тишина, которая пугала сильнее любого крика.       Стражники у главных ворот то и дело ловили на себе взгляды пробегающих мимо придворных. Те смотрели с надеждой – может стража знает больше? Но стражники лишь качали головами и крепче сжимали древки алебард. Их пальцы, сжимавшие отполированное дерево, побелели от напряжения. Один из них, совсем молодой парень с едва пробивающимися пшеничными усами, не выдержал и шепотом спросил старшего:       — Это война, да?       Старший не ответил, даже не посмотрел в его сторону. Только желваки на скулах заходили ходуном.       А где-то в глубине дворца, в покоях королевы Орианы, было слышно, как придворный лекарь торопливо смешивает успокоительные травы. Королева сидела у окна, выпрямив спину, и смотрела на море. Но руки ее, сложенные на коленях, дрожали так, что кольца на пальцах тихо позвякивали. Она знала: если гонец прибыл с восточной границы, значит, Ильвар наконец перестал притворяться. И где-то там, вдали от этого белокаменного рая, уже горит земля ее родины.       И только в дальнем конце дворцового сада, куда не долетали ни встревоженные голоса, ни топот ног, сидел на старой каменной скамье кронпринц Чимин.       Здесь, в окружении цветущих олеандров и апельсиновых деревьев, мир еще оставался таким, каким он помнил его с детства. Воздух был густым от сладости жасмина, и лишь на вдохе раскрывались тонкие ноты розмарина и едва уловимая горчинка лавра. Легкий ветер с моря шевелил пшеничные пряди, выбившиеся из небрежно собранных волос. Чимин откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, позволяя солнцу целовать золотистую кожу лица. Где-то над головой заливалась цикада – монотонно, убаюкивающе, словно обещая, что этот день будет длиться вечно.       И пока кронпринц слушал пение цикады, даже не подозревая, что привычный мир уже начал рушиться за стенами сада, его мать пересекала галерею дворца.       Королева Ориана покинула свои покои, не сказав ни слова лекарю, который так и остался стоять над ступкой с нерастертыми травами. Она не бежала, но шаг ее был таким стремительным, что тяжелые юбки взметались за ней, задевая мраморный пол. Придворные, встречавшиеся на пути, не успевали поклониться – лишь провожали ее взглядами, полными тревоги. В янтарных глазах королевы, обычно таких теплых и лучистых, сейчас плескалось пламя, какого эти стены не видели с тех пор, как она, еще юной невестой, впервые переступила порог дворца. Она не знала, имеет ли право входить в зал совета без приглашения – по всем законам Аурелии, женщина, даже королева, не вмешивается в военные дела. Но материнское сердце не признавало законов, написанных мужчинами.       У высоких дверей зала совета Ориана остановилась. Двое стражей переглянулись – они не получали приказа не впускать королеву, но и пропускать ее без дозволения не решались. Впрочем, Ориана не стала ждать. Ее ладонь легла на резную створку и толкнула ее внутрь прежде, чем кто-либо успел произнести хоть слово.       Двери распахнулись с тяжелым стуком, ударившись о внутренние стены. Звук этот разнесся по коридорам, и все, кто был там – слуги, фрейлины, праздно шатающиеся придворные, - замерли на месте. Десятки глаз устремились к темному проему, в котором на мгновение застыл силуэт королевы – золотые волосы, прямая спина, гордо вскинутый подбородок. Тяжелые створки с глухим рокотом захлопнулись, поглотив сияющий образ Орианы, словно его и не было.       Сколько минуло времени – никто бы не сказал. Солнечный луч, падавший из высокого окна на мраморный пол, едва заметно сдвинулся, удлинившись на ширину ладони. Цикада в саду все пела, и звук этот, едва долетавший сквозь толщу стен, казался здесь, в напряженной тишине коридора, чужим и далеким.       Когда створки зала совета отворились вновь и на пороге показалась Ориана, придворные, столпившиеся в галерее, подались назад, как один человек. Лицо королевы напоминало восковую маску, и только в уголке плотно сжатых губ дрожала едва заметная жилка. Она смотрела куда-то мимо людей и в янтарных глазах ее застыло выражение, от которого даже самые стойкие из присутствующих опустили взгляды.       Ориана не проронила ни звука. Она двинулась по галерее, и те, кто попадался на пути, расступались сами, прижимаясь к стенам, словно от королевы исходила невидимая волна, не позволявшая приблизиться. Сейчас ее вело вперед что-то иное – древнее, первобытное, то, что поднимает медведицу на защиту детеныша и заставляет птицу бросаться на хищника, втрое превосходящего размером.       Боковая дверь, ведущая в сад, подалась легко, словно ждала ее. Королева шагнула через порог и замерла, ослепленная.       Солнце стояло еще высоко, заливая сад густым, почти осязаемым золотом. После полумрака дворцовых коридоров свет казался оглушительным – он ударил в глаза, затопил все вокруг, и Ориана на мгновение зажмурилась, вбирая в себя запахи нагретой листвы старого лавра и едва уловимую соль моря, что долетала сюда даже в самые безветренные дни.       Все здесь дышало покоем, все здесь было прежним. И на старой каменной скамье, в пятнистой тени от апельсиновых ветвей, сидел ее сын.       Он обернулся на звук шагов по гравию, и на губах его расцвела улыбка – открытая, светлая, та самая, что досталась ему от нее. Чимин всегда улыбался прежде, чем успевал подумать. Так его воспитало солнце Аурелии – встречать мир с распахнутым сердцем.       — Матушка?       Улыбка погасла медленно, неохотно, как закатное солнце уходит за горизонт.       — Матушка, – повторил он уже совсем другим голосом. — Что случилось?       Ориана подошла к скамье и опустилась рядом, ее ладони потянулись к его лицу, легли на щеки, и Чимин почувствовал, как дрожат ее пальцы. Мелко, прерывисто, словно крылья пойманной птицы. Она прижалась лбом к его лбу и закрыла глаза.       — Война, – выдохнула она, и голос ее прозвучал надтреснуто. — Ильвар перешел границу.       Принц не шелохнулся, слова матери повисли в воздухе, что был напоен запахом жасмина, и он смотрел на нее, не мигая, широко распахнутыми глазами. Ориана видела в этих глазах, таких же янтарных, как у нее, почти детскую растерянность. Ее единственный сын, второе солнце Аурелии. Мальчик, выросший среди песен и танцев, среди поклонов и улыбок, среди теплого моря и ласкового ветра. Война была для него словом из старых баллад – трагичным и далеким. Чем-то, что случалось с другими.       Она видела, как дрогнули его ресницы, но он не отвел взгляда и не позволил себе задрожать. Спина его выпрямилась – едва заметно, но Ориана почувствовала это движение. Он держался, ее мальчик держался перед ней, потому что не хотел, чтобы матери было еще больнее.       Чимин медленно поднял руку и накрыл ее ладонь, все еще лежащую на его щеке. Его пальцы были теплыми, почти горячими. Он бережно, словно хрупкую драгоценность, отвел ее руку от своего лица и прижал к груди – туда, где под тонкой тканью рубашки сбивчиво билось сердце, как у испуганного птенчика.       — Что приказал отец? – спросил он тихо.       Королева смотрела на сына и чувствовала под своей ладонью этот частый, испуганный стук. Он не мог его скрыть. Сердце выдавало все – страх, растерянность, отчаянную попытку удержаться на краю. И от этого становилось только горше. Ее маленький принц, что засыпал у нее на коленях под шепот волн и просыпался с улыбкой, не зная, что в мире существует зло. Теперь он сидел перед ней с прямой спиной и спрашивал о приказах, а под его ребрами билось сердце, готовое разорваться от ужаса.       — Ты отправляешься в Нордхейм, – произнесла она. — Такова воля твоего отца.       На мгновение Чимину показалось, что он ослышался. Нордхейм – холодные земли, о которых он знал лишь из книг и рассказов заезжих купцов.       Его брови сошлись к переносице, а в глазах, только что полных растерянности, мелькнуло непонимание, граничащее с протестом.       — Почему? – спросил он, и на этот раз голос его дрогнул. — Почему я должен бежать, матушка? Мое место здесь, рядом с отцом. Если Ильвар идет войной, я должен быть с народом Аурелии, а не прятаться за чужими стенами.       Ориана тяжело покачала головой, словно каждое движение стоило ей невероятных усилий. Солнечный свет играл в ее пшеничных волосах, и со стороны могло показаться, что королева спокойна и величава, как всегда. Но Чимин видел, как дрожат ее губы, видел влажный блеск в уголках глаз.       — Потому что самое главное, что должна сделать корона перед лицом войны, - сохранить жизнь наследника, – ответила она тихо. — Пока ты жив, Аурелия жива. Что бы ни случилось с нами, что бы ни случилось со мной и твоим отцом, - пока бьется твое сердце, королевство не падет.       Он смотрел на нее, и смысл ее слов доходил медленно, неохотно, словно разум отказывался принимать эту жестокую правду. Ветер шевелил листву апельсиновых деревьев, и тени на лице Чимина дрожали.       — А вы? – спросил он внезапно охрипшим голосом. — Вы отправитесь со мной? Путь в Нордхейм долог, я не знаю тех земель. Вы ведь отправитесь со мной, матушка?       Он спрашивал, но где-то глубоко внутри уже знал ответ. Знал по тому, как она смотрела на него, по тому, как ее пальцы, все еще прижатые к его груди, дрогнули и стали холоднее.       Ориана подняла свободную руку и провела ладонью по его волосам – бережно, словно запоминая каждую прядь. Слеза скатилась по ее щеке – одна-единственная, но Чимин видел, чего ей стоило не дать пролиться остальным. Она поймала ее тыльной стороной ладони быстро, почти сердито, но другая слеза уже бежала следом.       — Я должна остаться, – прошептала она, и голос ее надломился. — Подле короля, подле твоего отца.       Она замолчала, прикусив дрожащую губу и добавила так тихо, что он едва расслышал:       — Даже если сердце мое отправится с тобой.       Двери в сад распахнулись с грохотом, ударившись о каменную кладку арки. Чимин и Ориана вздрогнули одновременно – от той незримой волны силы, что всегда предшествовала появлению короля Солемара.       Он вошел в сад широким, размашистым шагом, и гравий захрустел под его сапогами тяжело, словно сама земля признавала его власть. Вокруг него всегда ощущалась эта аура – плотная, почти осязаемая, сотканная из прожитых лет, выигранных споров, подписанных указов и десятков тысяч решений, от которых зависели судьбы людей. Она давила на плечи даже тем, кто стоял рядом с ним по праву крови.       — Ориана, – произнес он, и голос его прозвучал так мягко, так нежно, что принц на мгновение замер, сбитый с толку. — Чимин.       Этот голос совершенно не вязался с тем, что видели глаза. С широкими плечами, обтянутыми тканью королевского камзола. С тяжелой челюстью и прямым носом, доставшимся ему от предков-воинов. С ладонями, привыкшими к мечу задолго до того, как в них легло перо. Солемар говорил так, словно колыбельную пел, и от этого контраста у Чимина защемило в груди.       Король сделал еще шаг, остановился перед скамьей, где сидели его жена и сын, и медленно, не сводя с них глаз, опустился на одно колено.       Гравий впился в ткань его брюк, солнце блеснуло в золотом шитье на плечах. Чимин смотрел во все глаза, не в силах отвести взгляд.       Он знал своего отца, знал, как ценят его поданные за справедливый нрав. Знал его доброту – не для придворных летописцев, а настоящую, ту, что проявляется в мелочах. Но видеть короля на коленях – даже перед семьей, даже здесь, в укрытом от чужих глаз саду – было чем-то от чего перехватывает дыхание.       Солемар положил свои большие ладони поверх их сплетенных рук. Его пальцы были теплыми, шершавыми, с твердыми мозолями от многолетней работы с мечом. Они накрыли руки жены и сына, словно крылья, и на мгновение в саду стало очень тихо.       — Сын мой, – произнес король, и Чимин услышал в его голосе сдавленную боль.       Свободной рукой Солемар потянулся к своей шее. Под воротом камзола, на тонкой золотой цепочке, покоился медальон – маленькое солнце с расходящимися лучами, искусно выкованное придворным мастером еще в год рождения наследника. Король носил его не снимая.       Солемар снял цепочку через голову. Медальон качнулся в воздухе, поймав лучи солнца, и вспыхнул золотом.       Он вложил его в ладонь принца и сжал его пальцы поверх теплого металла.       — Слушай меня внимательно, – проговорил король, и теперь его голос звучал ровно, но в самой глубине его дрожала струна, готовая вот-вот порваться. — Тебя ждет долгий путь, чужие земли. Холод, к которому твоя кровь не привыкла. Ты столкнешься с трудностями, о которых я даже не могу предупредить тебя заранее, потому что сам не знаю их лиц.       Он замолчал на мгновение, и его большой палец погладил костяшки сына.       — Но что бы ни случилось, Чимин, запомни одно. Ты не должен потерять себя. Вдали от дома, вдали от нас, ты должен быть предан себе. Что бы ни пытались из тебя вылепить чужие руки, помни, кто ты есть. Нордхеймцы – хорошие люди, честные и верные. Но они холодны, как их зимы. А ты – солнце, не дай им погасить тебя.       Ориана не сдержалась. Всхлип вырвался из ее груди – сдавленный, почти беззвучный. Она прижала свободную руку к губам, но слезы уже бежали по щекам, срываясь с подбородка и падая на расшитую золотом ткань платья.       Чимин смотрел на отца и чувствовал, как медальон жжет ладонь. Теплый металл, впитавший тепло королевской груди. Он прикусил внутреннюю сторону щеки – сильно, до металлического привкуса на языке, боль отрезвляла, помогала удержать лицо.       — Экипаж готов, – произнес Солемар, и голос его снова стал твердым. — Слуги собрали все необходимое. Ты уезжаешь сейчас, Чимин.       Король поднялся с колена. Гравий осыпался с его брюк, и он не стал его отряхивать. Стоял и смотрел на сына сверху вниз – но во взгляде его не было ни величия, ни власти. Только глубокая тоска, запрятанная глубоко внутрь, но все равно пробивающаяся наружу, как свет пробивается сквозь щели в ставнях, - тонкими, дрожащими полосками.       — С тобой поедут трое, – продолжил он. — Эти воины знают дорогу, знают, как говорить с северянами. В пути они все объяснят.       Чимин разжал пальцы и посмотрел на медальон, лежавший в его ладони. Маленькое золотое солнце. Он сжал его снова и поднял глаза на отца.       — Я не подведу, – сказал он тихо, но твердо.       Солемар ничего не ответил. Только кивнул – коротко, губы его дрогнули и сжались в тонкую линию - он боялся, что если откроет рот, то слова хлынут потоком, и тогда он уже не сможет остановиться.       Ориана поднялась со скамьи. Ее ладонь скользнула по плечу сына, задержалась у самой шеи – там, где под тонкой кожей часто-часто билась жилка. Пальцы дрожали, она провела ими вверх, коснулась его скулы, пшеничной пряди, выбившейся из небрежного узла, и опустила руку. Губы ее шевелились беззвучно – то ли молитва, то ли прощание, данное самой себе.       Чимин встал и ноги слушались с трудом. Он сделал шаг к отцу, поклонился – коротко, заглядывая в лицо и пошел к выходу из сада.       Гравий хрустел под сапогами громко, отчетливо, и каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Тени от апельсиновых деревьев протянулись через всю дорожку – длинные, острые, словно указывающие путь прочь.       У арки он обернулся.       Мать и отец стояли рядом. Два золотых силуэта на фоне светлых стен, Ориана вцепилась в локоть Солемара, и король застыл недвижимо, позволяя ей опираться на него всем телом. Они смотрели ему вслед. Чимин задержал взгляд – на одно лишнее мгновение, и шагнул в прохладный полумрак дворцового коридора.       Дальше он шел, не оглядываясь. Стены проплывали мимо – знакомые до каждой трещинки, до каждого выцветшего гобелена. Здесь он разбил коленку в пять лет, убегая от нянек. Здесь прятался за портьерой, пока матушка искала его по всему дворцу, сдерживая смех. Здесь впервые держал в руках деревянный меч, подаренный отцом. Восемнадцать лет в этих стенах. Восемнадцать лет, впитавшихся в каждый камень.       У главных ворот его уже ждали. Экипаж из темного дерева, без гербов и лишних украшений, чтобы не привлекать внимания ни случайных путников, ни лазутчиков Ильвара, если такие окажутся на дороге, стоял у самого крыльца. Кучер, пожилой мужчина с обветренным лицом, поправлял поводья, тихо что-то нашептывая лошадям. Чуть поодаль трое всадников сидели на золотисто-гнедых скакунах – крепких, широкогрудых, с густыми гривами, что отливали медью в солнечном свете. При появлении принца они склонили головы, но лиц поднимать не стали. В их молчании была только спокойная, привычная собранность людей, для которых дальняя дорога такое же ремесло, как для кузнеца молот.       Путь до границ Нордхейма занимал около двух недель, если не случится задержек на горных перевалах. Под сиденьем экипажа, в глубоком деревянном ящике, лежали запасы еды: вяленое мясо, завернутое в промасленную ткань, лепешки, сушеные фрукты из дворцовых садов, мешочек с орехами, фляга с разбавленным вином и еще несколько мелочей, собранных поварихой второпях. Все самое простое, сытное, способное выдержать долгую тряску по ухабистым дорогам.       Чимин ступил на подножку. Дверца отворилась с легким скрипом, и он забрался внутрь, чувствуя, как пружины сиденья прогибаются, принимая его вес. В экипаже пахло деревом, кожей и чем-то сухим, чуть терпким. На сиденье напротив лежала стопка пледов – шерстяных, плотных, свернутых в тугие рулоны. Чимин провел по ним ладонью и усмехнулся про себя. В Аурелии не водилось пушного зверя, пригодного для мехов, а торговать с северянами ради теплой одежды здесь никогда не считали нужным. Южное солнце грело круглый год, и мысль о том, что где-то люди кутаются в шкуры, чтобы выжить, казалось, аурелийцам чем-то из старых сказок. Пледы – вот все, что смогли собрать слуги впопыхах, повинуясь приказу короля. Чимин смотрел на эти шерстяные рулоны и впервые в жизни задумался о том, что солнце Аурелии не везде светит одинаково. Узкое окошко выходило прямо на дворец.       Кучер тронул поводья, экипаж качнулся и мягко покатился по мостовой. Чимин прильнул к окошку.       Дворец вспыхнул в последних лучах солнца – розовый, золотой, живой. Высокие окна, за которыми он бегал мальчишкой, путаясь в переходах. Башня с флагом Аурелии – золотое солнце на безмятежно голубом фоне, сейчас обмякшее в безветренном воздухе. Сад, оставшийся за поворотом, где старая каменная скамья опустела и, наверное, еще хранила тепло его тела. Каждое окно, каждая арка, каждая ступень была частью его жизни. Утренние танцы в пустой галерее под пение птиц. Долгие разговоры с матерью на балконе, когда море шептало внизу. Суровые уроки фехтования с отцом во внутреннем дворе, смех Солемара, когда Чимин в очередной раз ронял меч.       Целый мир, теплый и светлый, сжимался сейчас до размеров белого пятна в окошке экипажа. Он прощался взглядом с этим светом, с этим теплом, с каждой прожитой здесь минутой.       Экипаж свернул за угол, и дворец исчез.       Чимин откинулся на спинку сиденья. В кулаке все еще был зажат медальон – маленькое золотое солнце.       За окошком проплывали узкие улочки столицы. Дома с плоскими крышами, увитые плющом и виноградной лозой. Открытые ставни, из которых доносились голоса, смех, звон посуды – обычная жизнь, еще не знавшая о том, что где-то на восточной границе уже горит земля. Торговка с корзиной апельсинов проводила экипаж равнодушным взглядом. Дети, игравшие в пыли у дороги, подняли головы на стук копыт и тут же вернулись к своей забаве. Для них этот экипаж был просто проезжающей повозкой. Никто не знал, что внутри сидит кронпринц и смотрит на родное королевство в последний раз.       Стук копыт стал ближе. Чимин повернул голову к окошку и увидел всадника – одного из тех троих, что сопровождали экипаж. Он поравнялся с окном и слегка наклонился, заглядывая внутрь. Лицо его было обветренное и смуглое, с глубокими складками у рта. Карие глаза смотрели внимательно.       — Ваше Высочество, – произнес он негромко, и голос его прозвучал хрипловато, перекрывая шум дороги. — Все ли в порядке? Не нужно ли вам чего?       Чимин выпрямился, поправив ворот рубашки и покачал головой.       — Все хорошо, сэр… – он сделал крошечную паузу, оставляя место для имени.       Воин понял, уголок его губ едва заметно дрогнул.       — Элвин, Ваше Высочество. Можно без «сэра».       — Элвин, – повторил Чимин. — Скажи, Элвин, какой путь нам предстоит? Я знаю лишь, что мы едем в Нордхейм. Отец велел вам все объяснить.       Воин выпрямился в седле и посмотрел вперед, на дорогу, убегающую к горизонту.       — Сначала по тракту до восточных холмов, – начал он, и в голосе его зазвучала размеренность человека, прошедшего этот путь не раз. — Дней пять, если погода не испортится. Дальше свернем к Седому перевалу, там дорога хуже, камни да ветер, придется сбавить ход. Перевал займет еще дней шесть, может, семь, смотря по тому, как лошади пойдут. А там и граница Нордхейма.       Он замолчал на мгновение, бросил быстрый взгляд на принца и добавил:       — Как подойдем к границе, нас встретят рыцари севера.       Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки – легкие, словно чье-то дыхание. Рыцари севера, он читал о них в детстве, в одной из тех старых книг, что отец привозил из редких поездок. В книге их описывали без прикрас: кровожадные, стремительные, с рукой, что не дрожит перед ударом. Они двигались с пугающей уверенностью. Тяжелые меховые плащи до самой земли. Кольчуги из темной стали, тускло поблескивающие из-под меха. Лица, спрятанные за глухими капюшонами и грубыми шарфами, укутанные так, что только глаза оставались открытыми – светлые, ледяные, изучающие чужака с молчаливым, непонятным выражением. Чимин тогда представлял их чем-то средним между живыми существами и ледяными изваяниями – чуждыми всему, к чему он привык.       Теперь ему предстояло увидеть их воочию. Он сглотнул и сжал медальон крепче.       — А ты встречался с ними раньше? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Элвин усмехнулся – коротко, одними глазами.       — Встречался, Ваше Высочество. Люди как люди, только молчаливые и мерзнут меньше нашего.       Чимин хотел улыбнуться в ответ, но улыбка вышла бледной. Он отвел взгляд на бесконечные золотистые холмы, и вдруг нахмурился. Мысль, что крутилась где-то на краю сознания с самого отъезда, наконец оформилась во что-то ясное.       — Элвин, – позвал он, снова поворачиваясь к воину. — Как король Альрик узнает о моем приезде? Мы выехали только сегодня.       Всадник отвел взгляд. Он смотрел куда-то вперед, но Чимин заметил, как пальцы его, сжимавшие поводья, чуть напряглись. Тишина затянулась и в этом молчании принцу почудилось что-то недосказанное.       — Король Альрик и король Солемар давно ведут переговоры, Ваше Высочество, – произнес наконец Элвин, и голос его прозвучал ровно, почти безразлично. — Гонца в Нордхейм послали сразу, как только стало известно о нападении Ильвара. Гонец скачет налегке, без экипажа, без поклажи. Он прибудет раньше нас. Король Альрик будет знать о вашем приезде заранее.       Он говорил гладко и именно эта гладкость царапнула Чимина сильнее, чем если бы Элвин запнулся и замолчал. Давно ведут переговоры, гонца послали сразу. Чимин смотрел на воина и чувствовал, как внутри закипает смутное подозрение. Что-то в этой истории не сходилось. Что-то ускользало, как вода сквозь пальцы.       Но он не стал допытываться. Не в трясущемся экипаже, на глазах у воина, который явно не имел права говорить больше, чем уже сказал.       Первые дни пути слились для Чимина в одно бесконечное, монотонное полотно.       Он никогда раньше не уезжал так далеко от дома. Все его детство, вся юность прошли в стенах дворца и в его окрестностях – выезды к морю, прогулки по апельсиновым рощам, редкие поездки в соседние города, где его встречали с поклонами и цветами. Теперь же за окошком экипажа тянулись земли, которых он не знал. Холмы, покрытые высокой, выгоревшей на солнце травой, сменялись редкими перелесками. Деревья здесь стояли не такие, как в дворцовом саду, - приземистые, корявые, с темной, будто обожженной корой. Они цеплялись за каменистую почву с упрямством, чуждым изнеженной южной природе.       Чимин смотрел на них и чувствовал, как с каждым часом, с каждой пройденной милей что-то внутри него сжимается все туже.       Он скучал по запаху дома. По утреннему свету, что заливал его покои, пробиваясь сквозь тонкий шелк балдахина. По голосу матери, доносившемуся из соседних покоев, когда обсуждала с фрейлинами меню для вечернего приема. По отцу, который каждое утро, проходя мимо его дверей, стучал костяшкой пальца по дереву.       Теперь вместо этого был только стук копыт, скрип колес и бесконечная дорога, убегающая к горизонту.       Чимин попробовал есть то, что собрала в дорогу повариха. Вяленое мясо оказалось жестким, соленым, и он долго жевал один кусок, прежде чем проглотить. Лепешка крошилась в руках. Сушеные фрукты были сладкими, но какими-то безжизненными, лишенные той сочной свежести, к которой он привык. Он ел молча, глядя в окошко, и думал о том, что во дворце сейчас, наверное, накрывают обед. Матушка сидит за столом напротив отца. Они едят в тишине, и эта тишина теперь тяжелая, полная тревоги за сына. Чимин отложил лепешку и больше не притронулся к еде до самого вечера.       Ночью он не мог уснуть.       Экипаж останавливался на ночлег в местах, которые Элвин выбирал сам, – в стороне от тракта, под прикрытием холмов или густого кустарника. Воины разводили небольшой костер, почти бездымный, и садились вокруг, перебрасываясь короткими, тихими фразами. Чимину предлагали место у огня, и он садился, кутаясь в один из пледов. Ночь в Аурелии всегда была теплой, ласковой, полной стрекота цикад и шепота моря. Здесь ночь дышала иначе – прохладно, чуждо, с далеким воем каких-то зверей.       Он смотрел в костер и думал.       Думал о том, как нелепо все сложилось. Еще три дня назад он сидел в саду и верил, что мир устроен просто и справедливо. Что солнце будет восходить каждое утро, а море так же мерно дышать у подножия дворцовых стен. Что отец всегда будет рядом, а матушка – улыбаться, поправляя выбившую прядь его волос. Теперь от всего этого остался только медальон, зажатый в кулаке, и дорога, ведущая прочь.       Холмы стали выше, круче, трава на них пожухла и поредела. Все чаще попадались выходы серого камня – иссеченные трещинами. Воздух стал прохладнее, и Чимин впервые за свою жизнь почувствовал, что мерзнет. Он накинул на плечи второй плед и сидел, закутавшись до самого подбородка, чувствуя себя непривычно маленьким и уязвимым.       Элвин время от времени подъезжал к окошку, спрашивал, все ли в порядке, и снова уезжал вперед. Чимин отвечал односложно, кивал, старался держать лицо. Он кронпринц, он не имеет права раскисать, но внутри, глубоко под спокойной маской, росло и ширилось что-то темное, липкое, похожее на страх перед неизвестностью, перед холодом, перед людьми, которые встретят его на границе и отвезут в чужую, ледяную крепость. Перед тем, что он больше никогда не увидит родных стен.       Дорога поглотила его целиком. Он просыпался от толчка экипажа, смотрел в окошко, видел все те же серые камни и низкое, бледное небо, и снова проваливался в дрему. Ему снился дворец, матушка, стоящая у окна с чашкой травяного чая в руках. Отец, склонившийся над картой в зале совета. Сад, залитый солнцем, и старая каменная скамья под апельсиновыми деревьями. Он просыпался с влажными ресницами и долго смотрел в потолок экипажа, прежде чем снова зажмуриться.       Однажды утром – или днем, он уже не различал – экипаж остановился.       Чимин поднял голову, сбрасывая остатки сна. За окошком было серо, небо затянули низкие, тяжелые тучи, и воздух казался густым от влаги. Элвин спешился и подошел к дверце.       — Седой перевал, Ваше Высочество, – сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно сам воздух здесь поглощал звуки. — Дальше дорога пойдет вверх, будет трясти. Если понадобится остановка, скажите сразу.       Чимин выглянул наружу.       Перед ним вздымались горы. Не те пологие холмы, к которым он привык с детства, а настоящие, суровые, с рваными вершинами, уходящие в низкое небо. Склоны их были покрыты серым мхом и редкими, искореженными ветром деревцами, что цеплялись за камни. В расщелинах лежал снег – грязный, слежавшийся, но все же снег. Чимин смотрел на него во все глаза.       Ветер ударил в лицо, и Чимин поежился, плотнее кутаясь в плед.       — Поехали, – сказал он тихо и закрыл дверцу.       Экипаж тронулся, колеса заскрипели по камням, и Чимин, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел, как родной мир остается позади.       Дорога через Седой перевал оказалась настоящим испытанием.       Экипаж трясло без конца. Камни, усеивавшие узкую тропу, заставляли колеса подпрыгивать, и Чимина мотало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Он упирался руками в стенки, пытаясь удержаться, но каждый новый толчок отдавался в спине и плечах тупой болью. Пледы, что лежали на сиденье напротив, давно сбились в одну бесформенную кучу и сползли на пол. Чимин подобрал их, укутался плотнее, но это почти не помогало.       Ветер завывал за тонкими стенками экипажа. Он проникал в каждую щель, в каждую трещинку, наполняя тесное пространство гулом и свистом. Этот вой был ни на что не похож. Чимин слышал, как ветер гудит в кронах деревьев во время редких южных бурь, но там он звучал иначе – сердито, но быстротечно. Здесь ветер не утихал ни на минуту. Он стонал, бился о скалы, метался по ущелью, словно живое существо, загнанное в ловушку. Чимин закрывал глаза, и ему чудилось, что сам воздух здесь полон отчаяния.       Мороз пришел незаметно.       Сначала он просто перестал чувствовать кончики пальцев. Чимин тер руки друг о друга, дышал на них, прятал под пледы, но тепло уходило быстрее, чем он успевал его сохранить. Озноб начался с плеч – мелкая, противная дрожь, которую он пытался подавить усилием воли. Но воля ничего не могла поделать с телом, никогда не знавшим ничего холоднее морского бриза. Дрожь спустилась ниже, захватывая грудь, живот, колени. Чимин стучал зубами, кусал губы, чтобы унять эту дрожь, но она только усиливалась.       Экипаж одолел крутой подъем и выехал на небольшое плато, зажатое между двумя скалистыми грядами. Чимин глянул в окошко и замер, забыв о холоде.       Снег лежал повсюду, белый, пушистый и невесомый. Он укрывал камни толстым, мягким одеялом, свисал с ветвей редких, искореженных деревьев пухлыми шапками, искрился в тусклом свете, пробивавшемся сквозь облака. Чимин прильнул к стеклу, почти касаясь его носом, и смотрел, смотрел, не в силах оторваться. В книжных иллюстрациях снег казался чем-то плоским. Здесь он был настоящим, он лежал так близко, что, казалось, протяни руку – и коснешься его холодной, пушистой поверхности.       Чимин вдруг поймал себя на глупом, детском желании выйти наружу. Потрогать этот снег, понять, какой он на ощупь. Действительно ли он холодный или только кажется таким? Растает ли на ладони? Он даже потянулся к дверце, но очередной толчок экипажа швырнул его обратно на сиденье, и желание схлынуло, сменившись прежней, ноющей дрожью.       Он закутался в пледы с головой и закрыл глаза.       Чимин то проваливался в поверхностный, тревожный сон, то просыпался от особо сильного толчка, смотрел мутным взглядом в окошко, видел все тот же снег и серое небо и снова закрывал глаза. Время потеряло смысл. Он не знал, сколько прошло – часов или дней. Ему казалось, что эта дорога длится вечно и никогда не кончится.       Но экипаж резко остановился.       Чимина швырнуло вперед с такой силой, что он едва успел выбросить руки и упереться ладонями в противоположное сиденье. Пледы свалились с плеч и упали куда-то под ноги.       Снаружи доносились звуки.       Лошади тревожно топтались на месте, и стук их копыт по утоптанной дороге был частым, нервным. Одна из них всхрапнула, другая заржала – высоко, пронзительно. Чимин слышал, как Элвин тихо, но твердо отдает какие-то команды, как переговариваются между собой двое других воинов. Голоса их были напряженными, сдавленными.       Чимин сидел, вжавшись в спинку сиденья, и вслушивался в звуки снаружи. Ладони, упиравшиеся в сиденье напротив, дрожали от холода, усталости и страха.       Дверца экипажа приоткрылась, и в щель просунулась голова Элвина. Лицо его было серьезным.       — Граница Нордхейма, Ваше Высочество, – сказал он негромко.       Элвин уже открыл рот, чтобы добавить что-то еще – быть может, предупредить о холоде, который усилится, едва они пересекут незримую черту, разделявшую два королевства, - но слова застряли у него в горле, срезанные первым, еще далеким, но уже режущим слух свистом.       Стрела вошла ему в шею с той стороны, откуда не ждал ни один из троих воинов, - из-за скального выступа, где только что колыхался на ветру жухлый кустарник и не было заметно ни единого признака жизни. Элвин захрипел, пальцы его дернулись к древку, но не дотянулись – тело накренилось в седле, завалилось набок и рухнуло на мерзлую землю с глухим, страшным стуком, который Чимин услышал сквозь стенки экипажа. Лошадь Элвина шарахнулась в сторону, заржав так пронзительно, что у Чимина заложило уши, и понеслась прочь, волоча за собой поводья.       — Не выходить! – голос одного из оставшихся воинов разрезал воздух. — Ваше Высочество, заприте дверь! Ильвар!       Руки Чимина метнулись к дверной ручке, - он задвинул засов дрожащими пальцами, чувствуя, как холодное железо обжигает кожу. Засов вошел в паз с металлическим лязгом, и этот звук показался ему самым жалким, потому что тонкая деревянная дверца экипажа не могла стать преградой для тех, кто только что убил Элвина одной-единственной стрелой.       Снаружи творился хаос.       Чимин слышал звон стали, ударяющейся о сталь, - частый, лихорадочный, совсем не похожий на размеренный перестук учебных мечей во внутреннем дворе дворца, где они с отцом отрабатывали выпады под ласковым аурелийским солнцем. Здесь сталь кричала, разрывала плоть и кость, и каждый звук отдавался у Чимина в груди, заставляя сердце сжиматься до размера крошечного, испуганного комочка.       Он слышал, как кто-то выкрикивает команды на резком диалекте, более гортанном, чем плавная речь Аурелии, слова падали, как удары топора по дереву, грубые, рубленые, злые. Голоса его воинов звучали иначе – в них звенело отчаяние, они срывались на высокие ноты, и Чимин не мог разобрать слов, только обрывки: «…к экипажу!», «…не пускать!», «…принц!».       Топот копыт смешивался с топотом ног по каменистой земле. Лошади ржали – одна, вторая, - и в их ржании было столько же ужаса, сколько в человеческих криках. Чимин вжался спиной в сиденье, подтянул колени к груди, и зажал уши ладонями, но звуки проникали сквозь пальцы, сквозь деревянные стенки, сквозь саму его кожу, въедаясь в память.       Кто-то взвыл – протяжно, захлебываясь, - и крик оборвался булькающим хрипом. Чимин не знал, кому принадлежит этот голос. Одному из его воинов или ильварскому солдату? Он не мог определить, и это было страшнее всего – не знать, чья кровь пролилась только что на серые камни перевала, чье тело рухнуло наземь и уже не поднимется. Он прикусил костяшки пальцев, чтобы не закричать самому, и почувствовал на языке соленый привкус собственной кожи.       Экипаж качнулся от удара – что-то тяжелое налетело на него снаружи, проехалось по деревянной обшивке, оставляя длинную царапину, которую Чимин услышал, как протяжный, скребущий звук, от которого свело зубы. Ему показалось, что это человеческое тело, отброшенное ударом меча, но он не был уверен, и от этой неуверенности тошнота подкатила к горлу горячей, кислой волной. Он задышал часто, хватая ртом воздух, который стал вдруг невыносимо спертым, пропитанным запахом собственного страха, запахом пота и пыли, поднявшейся с обивки сиденья.       Третий крик – на этот раз совсем близко, прямо у дверцы, - и звук падающего тела, после которого наступила тишина.       И в этой тишине Чимин услышал собственное сердце. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках дрожащих пальцев, и каждый удар отдавался в ушах глухим набатом. Медальон, зажатый в кулаке, впился краем в ладонь, протыкая кожу. Чимин смотрел на дверную ручку, на засов, который все еще держался, и молился всем богам Аурелии, чтобы тишина продлилась вечно.       Тяжелые шаги захрустели по гравию, приближаясь. Человеческие ноги, обутые в грубые сапоги, ступали неторопливо, с уверенностью победителя, который знает, что спешить ему некуда. Чимин смотрел на дверь широко распахнутыми глазами, и его янтарные радужки, обычно такие теплые и золотистые в лучах солнца, сейчас казались почти черными от расширившихся зрачков.       Он знал, что засов не выдержит. Знал с того самого мгновения, как задвинул его.       Дверная ручка дернулась – раз, другой, - и с третьим рывком, усиленным ударом плеча снаружи, засов вылетел из паза, брызнув щепками, и дверь распахнулась настежь, впуская внутрь экипажа поток ледяного воздуха и ослепительно-белого света.       Перед Чимином стоял ильварский солдат.       Он был высок – выше Элвина, выше любого из воинов, сопровождавших принца, - и тощая, жилистая фигура его напоминала болотную цаплю, замершую над водой перед смертельным броском. Лицо его – узкое, с острыми скулами и впалыми щеками, - было забрызгано кровью. Капли ее застыли на лбу, на переносице, на подбородке, и одна, самая крупная, медленно ползла по виску к уху, оставляя за собой темно-красный след. В правой руке он держал меч – простой, без украшений, обоюдоострый, с лезвием, по которому стекала алая полоса, собираясь в капли на острие и срывалась вниз, на деревянный пол экипажа, где уже начало расплываться темное пятно.       Улыбка его была насмешливой, обнажавшей ряд неровных зубов с заметной щербиной на правом клыке, и в этой улыбке читалось не торжество даже, а предвкушение.       Чимин вжался спиной в стенку экипажа, туда, где узкое окошко выходило на серые скалы, и почувствовал, как холодное стекло коснулось его затылка. Отступать было некуда, он прижимался к этому окну так сильно, что лопатки заболели, а пальцы, все еще сжимавшие медальон, побелели от напряжения. Дыхание перехватило – он не мог вдохнуть и не мог выдохнуть, легкие горели, горло сжал спазм, и единственное, что ему оставалось, - смотреть во все глаза на человека, который сейчас сделает шаг вперед и оборвет нить его жизни здесь, в холодных горах, в двух неделях пути от дома, который он больше не увидит.       Ильварский солдат сделал этот шаг.       Его нога в тяжелом сапоге уже приподнялась над полом экипажа, уже начала движение вперед, и насмешливая улыбка стала шире, предвкушая скорую развязку, - но шаг этот не завершился.       Позади ильварца, за его спиной, в проеме распахнутой двери, соткалась тень.       Она возникла без звука, без единого шороха, без предупреждающего свиста рассекаемого воздуха – просто в один миг ее не было, а в следующий она уже стояла там, огромная, заслоняющая собой свет, падающий снаружи, и от этой тени на лицо ильварского солдата легла полоса мрака, стирающая его ухмылку быстрее, чем он успел осознать происходящее.       Меч описал короткую, свистящую дугу.       Чимин не увидел сам удар – только его результат. Голова ильварца отделилась от шеи с влажным, чавкающим звуком, который он будет помнить до конца своих дней, и покатилась по полу экипажа, оставляя за собой широкий кровавый след, похожий на мазок кисти безумного художника. Тело, еще мгновение назад бывшее живым, дышащим, рухнуло на колени, завалилось набок и сползло с подножки экипажа наружу, где глухо ударилось о землю и затихло.       Чимин зажал рот ладонью.       Крик застрял в горле, превратившись в сдавленный, полузадушенный всхлип, и он прикусил собственную ладонь так сильно, что на коже остались следы зубов, - но не отвел взгляда.       В дверном проеме стоял рыцарь Нордхейма. Он точным движением выдернул меч из деревянного косяка двери, в который тот глубоко вонзился в момент замаха.       Он был облачен в белый меховой плащ, ниспадавший с широких плеч тяжелыми, густыми складками, которые колыхались от порывов ледяного ветра, но сам рыцарь стоял неподвижно, словно высеченный из глыбы нордхеймского льда. Мех плаща – густой, длинноворсный, серебристо-белый, с едва уловимым голубоватым отливом там, где на него падал скудный свет гор – обрамлял его фигуру от самых плеч до середины голенищ высоких сапог, и на этом меху, на уровне груди, расплывалось алое пятно от крови ильварца, брызнувшей при ударе. Кровь впитывалась в белые ворсинки медленно, оставляя четкий, яркий след, который казался неуместным на этой снежной белизне. Под плащом угадывались очертания доспеха, а на поясе, в простых кожаных ножнах, покоился меч, клинок которого рыцарь все еще держал в правой руке, и с острия его срывались тяжелые капли.       Незнакомец тяжело, грузно ступил на подножку, и экипаж ощутимо качнулся под его весом. Деревянные половицы заскрипели, принимая на себя тяжесть рыцаря.       Оказавшись внутри, в тесном пространстве, заполненном запахом крови и страха, рыцарь остановился и медленно поднял голову.       Движение это было почти неуловимым – легкий наклон подбородка вверх, заставивший тяжелый капюшон плаща соскользнуть на пару дюймов назад, открывая то, что прежде скрывала густая белая тень.       И Чимин увидел его глаза.       Они были цвета северного льда. Светло-голубые настолько, что казались почти прозрачными, они смотрели на принца в упор, не мигая, и в их глубине не читалось ни торжества, ни сочувствия. Ресницы его, светлые, почти белый на кончиках, бросали едва заметную тень на верхнюю часть скул, а тонкая кожа под глазами имела голубоватый отлив. Все как писали в книгах, - след нордхеймской крови, печать земли вечной зимы.       Из-под края капюшона, у самого лба, выбивалась прядь волос – совершенно белая, она падала вниз, пересекала левую бровь, и кончик ее почти касался ресниц, трепеща от дыхания незнакомца. Остальные волосы были скрыты капюшоном, но эта прядь, упрямая и своевольная, вырвалась на свободу и теперь приковывала к себе взгляд Чимина, как приковывает взгляд одинокая звезда на пустом ночном небе.       Рыцарь не произнес ни слова. Он стоял в проеме, заслоняя собой весь внешний мир – окровавленные камни перевала, и тела, оставшиеся лежать там. Тяжелый меховой плащ качнулся от нового порыва ветра, и белая прядь волос дрогнула, скользнув по брови, но глаза остались неподвижны – два кусочка льда, в который отражался янтарный, дрожащий свет глаз Чимина.       Рыцарь отвел взгляд первым, он опустился на одно колено прямо там, деревянный пол глухо отозвался под тяжестью веса, а край белого мехового плаща лег на залитые кровью доски, впитывая в себя темно-алую влагу. Капюшон его качнулся вперед, снова набежав тенью на верхнюю часть лица, но ледяные глаза продолжали смотреть на принца снизу вверх.       — Рыцарь Нордхейма, – произнес он, и голос его оказался именно таким, каким Чимин бессознательно ожидал услышать: низким, с легкой хрипотцой, словно голосовые связки привыкли к холоду и долгому молчанию, а не к долгим речам. Слова прозвучали рублено, в них не было плавной певучести аурелийского диалекта. — Добро пожаловать в северные земли, Ваше Высочество.       Чимин нервно усмехнулся – коротким, сдавленным смешком, который вырвался из его горла помимо воли. Добро пожаловать в земли, где его встречают стрелами и мечами, где кровь его воинов еще не остыла на серых камнях Седого перевала, где он сам едва не расстался с жизнью в тесном экипаже. Он усмехнулся, и смешок этот был горьким, лишенным всякого веселья. Принц хотел ответить что-то достойное, что-то подобающее кронпринцу – слова благодарности, признательности, официальную фразу, которую заучивал с детства для приемов и церемоний, - но губы его дрожали, а зубы вдруг начали выбивать мелкую, противную дробь, и он понял, что никакая учтивость сейчас не дастся ему легко.       Холод накатил стремительно и безжалостно, словно только и ждал, пока схлынет волна ужаса, державшая тело в напряжении. Теперь, когда непосредственная угроза исчезла, когда адреналин начал отступать, оставляя после себя пустоту и слабость, мороз пробрался под одежду, и Чимин почувствовал, как его начинает трясти – от макушки до пят, непрерывной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и немели пальцы. Пледы, сбившиеся в кучу на полу, пропитались кровью ильварца и были безнадежно испорчены. Он обхватил себя руками за плечи, пытаясь унять эту дрожь, но она только усиливалась, и тонкая ткань его рубашки совсем не грела.       Рыцарь поднялся с колена, он увидел дрожь Чимина – слишком явной она была, слишком громко стучали зубы принца в тесной тишине экипажа, - и без единого слова потянул застежку у горла.       Тяжелый белый плащ соскользнул с его плеч широкой, текучей волной, и мех, еще хранивший тепло тела рыцаря, лег на плечи Чимина прежде, чем тот успел осознать, что происходит. Плащ был невероятно тяжелым – густой мех навалился на него всей своей массой, придавливая к сиденью, и это было почти неприятно, почти удушающе, но тепло начало проникать сквозь ткань рубашки. Тепло, накопленное телом рыцаря, тепло, которое мех удерживал в своих бесчисленных ворсинках, окутало Чимина, как кокон, и дрожь, все еще сотрясавшая его тело, стала чуть менее неистовой.       — Нужно ехать, – произнес рыцарь, и голос его, лишенный теперь формальной церемонности, прозвучал сухо.       Чимин резко кивнул, прикусив губу, чтобы унять стук зубов, который мешал ему говорить. Он понимал, что опасность не миновала, притаилась где-то за скалами, и единственным разумным решением было двигаться дальше, вглубь нордхеймских земель, под защиту стен, под защиту мечей, под защиту этого рыцаря с ледяными глазами, который только что спас ему жизнь и теперь стоял без меха, подставляя плечи ветру, словно холод ничего для него не значил.       Рыцарь вышел из экипажа первым – спустился с подножки все тем же тяжелым, уверенным шагом, - и развернулся лицом к открытой двери. Он протянул Чимину руку – ладонь в грубой кожаной перчатке, - и замер в ожидании.       Принц не раздумывал ни мгновения. Он протянул свою руку в ответ – всецело доверяясь человеку, который только что спас ему жизнь, который возник из тени и одним ударом меча оборвал смерть, уже дышавшую принцу в лицо. Для него было достаточного того, что рыцарь не желает ему зла и действия его чисты. Чимин оперся о его руку – твердую и теплую даже сквозь кожу перчатки, - и спрыгнул с подножки вниз.       Его сапоги приземлились прямо в лужу крови.       Звук был отвратительным – влажное, чавкающее скольжение подошвы по раскисшей, пропитанной кровью земле, - и Чимин почувствовал, как желудок подпрыгнул к самому горлу, а во рту разлился кислый привкус желчи. Он сглотнул – мучительно, - и усилием воли заставил себя удержать содержимое желудка внутри. Его стошнит позже. Сейчас он кронпринц Аурелии, он стоит на границе Нордхейма, на нем плащ чужого рыцаря и он должен сохранить остатки своего достоинства.       Он поднял глаза и бегло, почти против воли, осмотрел место побоища.       Тела его воинов лежали там, где застала их смерть. Элвин – ближе всего к экипажу, прямо у подножки, куда он рухнул, даже не успев выпрямиться в седле после того, как заглянул к принцу. Из его шеи все еще торчало древко стрелы, темное от впитавшейся крови, а глаза, открытые и неподвижные, смотрели в низкое серое небо. Двое других воинов лежали чуть поодаль, ближе к скальному выступу, где приняли бой, - их мечи были обнажены. Рядом с ними лежали и тела нападавших – четверо, в темных доспехах и коротких окровавленных плащах. Чимин смотрел на павших воинов, на людей, которые сопровождали его две недели, делили с ним еду и ночные костры, которые отдали свои жизни за то, чтобы он доехал до этой границы, и чувствовал, как в груди что-то сжимается в тугой, болезненный узел.       Рыцарь проследил за его взглядом.       — За ними вернутся, – произнес он все тем же глуховатым, ровным голосом. — Их похоронят с честью, Ваше Высочество.       Чимин благодарно кивнул, не в силах произнести ни слова. Ком в горле стоял такой плотный, что никакие слова не прошли бы сквозь него, и он просто склонил голову – на мгновение, на один короткий миг, – отдавая безмолвную дань тем, кто погиб за него.       Рыцарь не стал затягивать прощание. Он развернулся и двинулся вперед, к белой лошади, что стояла поодаль, привязанная к чахлому, искореженному ветром дереву, и Чимин последовал за ним, путаясь ногами в подоле тяжелого плаща, который волочился по снегу и собирал на себя снежную крупу, перемешанную с кровью и грязью. Лошадь была прекрасна – белоснежная, широкогрудая, с густой гривой, заплетенной в короткие косицы, и сбруя ее была отделана серебром.       Рыцарь остановился у лошади, повернулся к Чимину, и его руки – без колебаний, без тени смущения – легли на талию принца. Хватка была крепкой, уверенной, и Чимин почувствовал, как его отрывают от земли – одним сильным, точным движением, - усаживая в седло. Меховой плащ задрался, сбился в складки, и Чимин инстинктивно вцепился в луку седла обеими руками, чувствуя, как неловко и неуклюже он, должно быть, смотрится со стороны – чужак в чужой одежде, бледный, дрожащий, с растрепанными пшеничными волосами, разительно выделяющимися на фоне белого меха.       — Прошу прощения, – коротко произнес рыцарь, отпуская его талию, и в голосе его не слышалось ни насмешки, ни снисхождения – только все та же сухая деловитость.       Чимин хотел ответить, что все в порядке, что он понимает, что извиняться не за что, - но слова застряли в горле, потому что плащ действительно был слишком тяжелым и слишком большим, он давил на плечи неподъемным грузом, а его край, намокший от крови и снега, свешивался с седла, такой длинный, что Чимин не представлял, как рыцарь ходил в нем, не спотыкаясь. Он чувствовал себя маленьким, нелепым, завернутым в чужую броню, которая не подходила ему ни по размеру, ни по сути.       Рыцарь тем временем легко, почти беззвучно запрыгнул в седло позади Чимина – одно текучее движение, в котором не было и тени той неуклюжести, что сковала сейчас самого принца. Седло прогнулось под дополнительным весом, и принц почувствовал спиной тепло чужого тела, оказавшегося непозволительно близко. Рыцарь наклонился вперед, его руки скользнули по бокам Чимина, берясь за поводья, и на короткое мгновение принц оказался зажатым между широкой грудью незнакомца и передней лукой седла.       Он щелкнул поводьями, и белая лошадь, всхрапнув облачком пара, двинулась вперед – сначала шагом, мягко и плавно, оставляя позади окровавленные камни перевала, изломанный экипаж, тела павших воинов, отрубленную голову, которая так и осталась лежать на полу, уставившись в потолок мертвыми глазами.       Чимин смотрел вперед, туда, где за пеленой низких туч угадывались очертания нордхеймских гор, и чувствовал, как тяжелый мех чужого плаща постепенно согревал его продрогшее тело. В кулаке он все еще сжимал медальон – залитый кровью из порезанной ладони.       Они ехали во дворец.