Как приручить драконицу

Висенья думала, что ей хватит гнева, чтобы смотреть на Королевскую Гавань без страха. Гнев был её бронёй, её плащом, её единственным верным спутником долгие пять лет — с тех пор, как мать умерла у неё на глазах. Но гнев, как выяснилось, не спасал от холода. Ветер на высоте был жесток. Он забирался под воротник, сек лицо, путал серебряные пряди, выбившиеся из тугой косы, и Висенья чувствовала, как леденеют пальцы, сжимающие поводья. Пламена, её золотисто-алая драконица, нервно рассекала крыльями студёный воздух над заливом, ловя настроение всадницы. Каждый порыв ветра, каждый крен, от которого ухало в животе, отзывался в ней глухим раздражением зверя. Чешуя под ладонями Висеньи была горячей, почти обжигающей — последнее, родное тепло, которое у неё осталось. Внизу, куда ни глянь, раскинулся город. Королевская Гавань. Даже с высоты птичьего полёта он казался грязным и скученным, как муравейник, построенный на болоте. Крыши лепились друг к другу, точно чешуйки на брюхе больной ящерицы, а воздух даже здесь, среди облаков, отдавал солью, дымом и чем-то тухлым. Клетка. Золочёная, выстланная бархатом, с гербами на каждой двери — но клетка. Та, в которую её везли продавать ради мира. Ей хотелось развернуть Пламену обратно на восток. Прижать ладони к тёплой чешуе, почувствовать мощный ответный толчок сердца под кожей дракона, дать команду — и улететь. Обратно на Драконий Камень, в пустые, продуваемые сквозняками залы, где каждый камень помнил мать. Где воздух до сих пор, казалось, был густым от пепла и горя. Запереться там, жечь свечи у изголовья, никого не видеть и ни о чём не думать. Но ей было нельзя. Приказ. Слово Малого Совета, скреплённое печатью мальчишки-короля. Висенья сглотнула вязкую горечь, накопившуюся во рту, и сплюнула за борт, в пустоту. Ветер тотчас швырнул плевок обратно, размазывая по подбородку и щеке. Даже ветер был против неё сегодня. — Чтоб вы все сгорели, — прошептала она одними губами, глядя, как растёт на холме перед ней громада замка. Красный замок. Враньё всё это. Он не был красным, скорее рыжим. А для неё сейчас и вовсе выглядел серым. Мрачный, грубо тесанный камень, тяжёлые башни, вросшие в скалу, как клыки какого-то чудовищного зверя. Только штандарты с трёхглавым драконом Таргариенов, трепыхавшиеся на ветру, яркими пятнами напоминали о том, кто здесь правит. О том, кто носит корону, которую сняли с мёртвой головы её матери. Она не была в этом замке с тех самых пор. С того дня, как мать привела её сюда, маленькую, испуганную девочку, обещая трон, обещая величие. С того дня, как этот город, эта каменная утроба сожрали Рейниру Таргариен. В гавани их — её и дракона — встречали с пышностью, от которой сводило скулы. Сотни людей, шум, суета, блеск лат королевской гвардии и наспех сколоченные мостки для знати. Висенья спешилась, чувствуя, как дрожат ноги после долгого полёта, и выпрямилась, точно копьё проглотила. Высокая, тонкая, в чёрном дорожном плаще, расшитом алыми нитями. Пламена за её спиной издала низкий, гортанный клёкот, глядя на чужаков жёлтыми, как расплавленное золото, глазами. Конюхи и стража шарахались в стороны, крестясь и бормоча молитвы. Лорд с кислым лицом, чьё имя она не запомнила, едва шевелил губами, читая приветствие. Слова скользили мимо, как вода по маслу. Висенья смотрела поверх его плеча, туда, где толпились придворные, купцы, любопытные простолюдины, которым повезло протиснуться поближе. Дочь Рейниры, Узурпаторши. Та, что выжила. Их взгляды ощупывали её с ног до головы, как руки работорговца на рынке. Им было неважно, что она чувствует. Они видели товар. Символ. Кусок мяса для королевского брачного ложа, который скрепит их хрупкий, шаткий мир. — Моя мать была королевой, — хотелось ей крикнуть прямо в эти бледные, любопытные лица. — Её убил ваш драгоценный Эйгон, а вы все стояли и смотрели, как она умирает! Но она сжала челюсти и молча шагнула в позолоченную карету. Молчала, пока колёса громыхали по грязным булыжникам улиц. Молчала, когда поднималась по бесконечной лестнице, мимо каменных драконов, вцепившихся когтями в перила. В горле стоял тугой ком ярости. Стыдной, отчаянной ярости ребёнка, который не может ударить в ответ. Но удар будет. Просто не сейчас. Её поселили в башне Десницы. Комната была большой и чужой. Высокие стрельчатые окна, занавешенные тяжёлым алым бархатом. Кровать под балдахином, огромная, как корабль, с резными столбиками в виде драконьих хвостов. Начищенный до блеска серебряный таз для умывания, в котором плавали лепестки роз. И запах. Сладковатый, приторный запах благовоний, смешанный с пылью и старой тканью. Она стояла перед высоким зеркалом в деревянной раме. Серебряные волосы, спутанные ветром, разметались по плечам. Фиолетовые глаза, наследие Старой Валирии, смотрели на неё из отражения. Материнские глаза. Только в них сейчас не было ни мудрости, ни огня, каким горела королева за миг до смерти. Там поселилась колючая, сухая ярость, которая не согревает, а только жжёт изнутри. — Госпожа. Дверь скрипнула. В проёме стояла дородная служанка с лицом, напуганным и румяным. Мяла в руках край передника. — Вам нужно готовиться к завтрашней церемонии, госпожа. Платье прислали из гардеробной её… из гардеробной вдовствующей королевы. Висенья не обернулась. Смотрела в глаза своему отражению. — Из гардеробной королевы Алисенты, — произнесла она медленно, выделяя каждое слово. — Я не возьму ничего оттуда. — Но там такие ткани, госпожа, и кружева из Мира… А ваше приданое… Ваши платья все одного цвета. Лорд Хайтауэр, он сказал… Висенья резко обернулась. Служанка отшатнулась и чуть не выронила вязанку каких-то тряпок из рук. — Лорд Хайтауэр может засунуть свои советы и свои кружева туда, куда солнце не заглядывает, а именно — в свою задницу, — голос принцессы звенел металлом. — Мне наплевать, что он сказал. Принеси моё платье. Чёрное. То, расшитое алыми драконами. И пояс. — Но… — Живо. Служанку как ветром сдуло.

***

Септа встретила её морем огней и запахом ладана. Тысячи свечей горели на алтаре, у статуй Семерых, вдоль стен. Их свет дрожал и переливался в цветных витражах, отчего лики богов казались живыми, смотрящими прямо в душу. Воздух был густым от воска, старого ладана и дыхания сотен людей. Придворные теснились плечом к плечу, прижимаясь к стенам. Жадные до зрелища, предвкушающие скандал, сплетню, любой срыв. Висенья остановилась в дверях одна. Никто не шёл рядом. Никто не держал её шлейф. Она вскинула подбородок и медленно двинулась вперёд по длинному проходу, и сотни взглядов впились в неё, как иглы. Её платье было вызовом. Не тот вызов, о котором пишут в хрониках. Не утончённый политический намёк. Это был крик ярости. Тяжёлый чёрный бархат, глухой ворот под самое горло, длинные рукава, расшитые алыми драконами. Не трёхглавым зверем, который трепали на штандартах Зелёных, а тем, что был на гербе её матери. Драконом Рейниры. Оскаленная пасть, расправленные крылья, стремительное пике. Цвет пожара. Цвет гнева. Цвет крови. Пояс из красного шёлка стягивал талию, и на нём висел небольшой кинжал в простых ножнах. Церемониальный, кто-то мог бы сказать. Висенья знала, что он острый. На всякий случай. Шепотки, похожие на шипение потревоженных змей, зазмеились под сводами быстрее, чем ветер на вершине башни. — Семеро милосердные… Что она надела? — Это оскорбление! Цвета её матери! — Вдовствующая королева будет в бешенстве… — Девчонка нарывается. Король разорвёт помолвку прямо здесь. Она не смотрела на них. Смотрела прямо, вперёд, туда, где у алтаря стоял септон с раскрытой книгой в дрожащих руках. Туда, где ждал он. Король. Висенья увидела его впервые в жизни. Дейрон Таргариен стоял у самого возвышения, прямой, как клинок, заложив руки за спину. Он оказался выше, чем она думала. Стройный, но в плечах уже чувствовалась мужская ширина. Недавно ему исполнилось девятнадцать, кажется. Да, точно. Он был на год старше неё. Серебряные волосы, аккуратно зачёсанные назад, падали на плечи из-под тонкой золотой короны — не массивного обруча Завоевателя, а скромного венца, который он выбрал сам. Лицо… Висенья запнулась взглядом, и внутри что-то нехорошо дрогнуло. Оно было красивым. Слишком красивым для сына убийцы. Чёткая линия челюсти, прямой нос, тени под глазами — глубокие, серые, точно он не спал много ночей подряд. Но не лицо было главным. Главным был взгляд. Спокойный. Тихий, как вода в колодце. Ни гнева. Ни страха. Ни похоти, ни торжества. Он смотрел на неё, на её чёрное, оскорбительное платье, на её вызывающе поднятый подбородок, и в его валирийских глазах не было ничего, кроме странной, усталой мягкости. Рядом с алтарём, в первом ряду, стояла Алисента Хайтауэр. Висенья видела её боковым зрением. Вдова побелела так, что её собственное зелёное платье, казалось, стало ещё ярче на фоне бескровной кожи. Тонкие пальцы сжали молитвенник до хруста. Глаза горели такой лютой, такой знакомой ненавистью, что Висенье на мгновение стало почти весело. Старая королева узнала цвета. Позади Алисенты, точно тень, вырос лорд Отто Хайтауэр — старый паук, вернувшийся в паутину. Он смотрел не на платье, а на кинжал. Взгляд Десницы был холоднее зимы, а рот — тонкая, сухая линия. Один его жест, и церемония могла захлебнуться в крике. Висенья замерла в нескольких шагах от алтаря, готовая к скандалу. Готовая к тому, что он, мальчишка-король, сейчас взорвётся, накричит, оскорбится, велит страже схватить её. Готовая к шипению его матери, к скрипучему голосу старого лорда. Она хотела этого. Жаждала. Чтобы этот фарс хотя бы на минуту стал честным, полным того яда, что копился в ней годами. Дейрон Таргариен улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ. — Начинайте, — сказал он спокойным, негромким голосом. Септон, перепуганный насмерть, перевёл взгляд с невесты на короля, затем на королеву-мать. Алисента открыла рот, сделала шаг вперёд, занося руку, точно желая остановить само время. Дейрон не повысил голоса, но слова его упали в тишину, как камень в воду. — Я сказал, начинайте церемонию. Моя невеста перед алтарём. Всё прочее не важно. Что? Висенья почувствовала, как дёрнулась мышца на скуле, и быстро закусила губу изнутри. Она ждала битвы. Она надела свои доспехи. А он просто шагнул в сторону и пропустил её к алтарю, глядя без тени насмешки или обиды. Дальше всё понеслось как в тумане. Голос септона, бубнящего молитвы. Обмен клятвами. Её ладонь, ледяная, как камень, легла в его руку — тёплую и сухую. Она почти не слышала слов. Только ощущала тяжесть чужого плаща, когда он набросил его ей на плечи. Зелёный шёлк с золотым шитьём лёг поверх её чёрного бархата, как чужеродная кожа. Грубая, душная ткань пахла ладаном, мужским потом и чем-то пряным, чужим. Ей хотелось содрать его с себя и растоптать. Поцелуй был быстрым и сухим. Он коснулся губами её щеки, потому что рот свой она сжала до белизны. Щетина на его подбородке кольнула нежную кожу. Тепло, и нет. — Ты прекрасна, — тихо произнёс он ей на ухо, склонившись совсем близко, и дыхание его шевельнуло выбившуюся прядь. — Даже в трауре по моей смерти. Она вздрогнула, как от удара бича, и прошипела в ответ, не разжимая зубов: — Я ношу траур по своей семье. Которую истребили твои родичи. Лицо его не дрогнуло. Только что-то промелькнуло в глубине глаз. Тень, похожая на старую боль. Но он тут же погасил её. — Я знаю, — так же тихо ответил он, выпрямляясь и отступая. Его голос был ровным. — Пир будет долгим. Нам лучше идти. Пир был даже хуже, чем она думала. Их усадили во главе стола, под гербом Таргариенов — массивным гобеленом, где Эйгон Завоеватель попирал ногами поверженных врагов. Перед ней ставили блюда одно за другим: запечённые в мёду рёбрышки, форель в миндальном молоке, пирог с голубями, сыры, виноград. Запахи еды мешались с запахом вина, пота и духов разгорячённых гостей, создавая удушливую, липкую смесь. Висенья не притронулась ни к чему. Только пила воду мелкими глотками, сжимая кубок обеими руками, чтобы хоть чем-то их занять. В горле пересохло так, что каждый глоток отдавал болью в висках. Она чувствовала на себе взгляд королевы-матери всё время, пока длился пир. Алисента сидела чуть поодаль, прямая, как статуя, и смотрела на неё с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на её мать. Смесь лютой, желчной ненависти и мрачного, почти экстатического торжества. «Ты здесь. Ты подо мной. Твоя дочь — под моим сыном». Лорд Отто сидел по правую руку от короля, и Висенья видела, как подрагивает его старческая рука, сжимающая серебряный кубок. Её выходка осталась безнаказанной. Этого он не простит. Паук всё запомнил. За каждым его вежливым кивком в её сторону стоял холодный, расчётливый гнев человека, не привыкшего к неповиновению. Он промолчал сегодня. Но счёт уже открыт. Она покосилась на мужа. Дейрон ел. Спокойно, неторопливо, отрезая маленькие кусочки мяса и отправляя их в рот почти механически. Поднимал кубок в ответ на бесконечные здравицы. Кивал, выслушивая поздравления лордов и рыцарей. Отпускал их кивком. Иногда его взгляд застывал, обращённый куда-то в пустоту поверх голов пирующих. Не король на троне. Солдат, вернувшийся с войны и запертый в замке. Человек, на плечи которого навалили слишком много камня. Его спокойствие бесило её больше, чем любые слова. — Надеюсь, ты подавишься, — прошептала Висенья, когда он поднёс ко рту кусок пирога с голубятиной. Сказала негромко, только для него, не глядя в лицо. Он прожевал, проглотил и повернул голову. Посмотрел на неё внимательно, даже с каким-то проблеском любопытства, точно псарь, разглядывающий дикого, огрызающегося щенка. — Ты всегда такая любезная по вечерам, или сегодня особый случай? — Я всегда такая, когда меня выдают замуж против воли за убийцу. Дейрон отставил кубок и промокнул губы салфеткой — неспешно, без суеты. Когда он снова заговорил, его голос был лишён злости или желания уязвить. Просто усталый голос человека, который уже много лет ведёт один и тот же бессмысленный спор. — Я никого из твоих не убивал. Я воевал в Просторе. Защищал Старомест, когда ваши люди осаждали его. На Тамблтоне, — он запнулся на мгновение, и желваки на его скулах дрогнули, — я сражался с солдатами, а не с твоими братьями. Люк пал от руки Эймонда. Джейс — в морском бою. Я был далеко и не видел этого. — Ты носил зелёный плащ. Ты сражался за Эйгона. За узурпатора. — Я сражался за свою мать и за то, что считал правдой. Как и ты, — он посмотрел ей прямо в глаза, и впервые за вечер его взгляд стал твёрдым. Не злым. Твёрдым. — Я был мальчишкой. Не мудрее тебя. А теперь мои братья мертвы. Твои братья мертвы. Твоя мать мертва. Мой отец мёртв. Мы — всё, что осталось от нашего дома. И если мы сейчас начнём выяснять, чей прах священнее, то скоро пепел будет и от нас, и от этого замка. Трон жрёт всех, Висенья. Без разбора. Она отшатнулась невольно. Не от грубости. Оттого, что в его словах, в этом ровном, глухом голосе, была правда. Простая, страшная правда, которую ей не хотелось слышать. — Мне плевать на твой трон, — выдохнула она, чувствуя, как внутри поднимается новая, жаркая волна. — Можешь подавиться им. — А мне нет. Потому что если я рухну, рухнет и этот город, и все те, кто не носит фамилию Таргариен. Те, кто уже настрадался за нашу драку. Крестьяне, которых жгли драконы. Торговцы, чьи дома разграблены. Женщины, потерявшие сыновей. Я не великий завоеватель. Я просто тот, кто остался. И я не допущу новой войны. — Красивые слова, — скривилась она. — Твой дед Отто тоже всегда говорит красиво. О благе королевства. О мире. Пока втыкает нож в спину. Дейрон неожиданно усмехнулся — коротко, невесело, как будто сам над старой шуткой. — Мой дед прав, принцесса. Прости. Королева. — Он поправил себя без издёвки. — И я благодарю Семерых за то, что он сейчас не слышит наших речей. Он бы сказал, что я тряпка. Что я должен был запереть тебя в покоях и силой сделать то, чего требует долг. Он замолчал. Висенья тоже молчала, глядя на него. — Но я — не он, — сказал Дейрон просто и снова взялся за кубок. Конец пира подкрался быстро. Гости напились, песни стали громче и непристойней, кто-то из рыцарей уже колотил кулаком по столу, требуя проводить молодых. Грязные шутки летели, как стрелы: — Неси королеву, Дейрон! Покажи ей, кто в доме хозяин! — Не сломай только! Она нам ещё принцев должна нарожать! — Гляди, у неё кинжал! Смотри, чтоб тебя не оскопили! Висенья сидела, чувствуя, как горят щёки и как тошнота подступает к горлу. Традиция. Мерзкая, скотская традиция раздевать невесту под пьяный смех, если она из королевского рода. Грязные пальцы, чужие руки, шлейф, который понесут с гоготом. Она знала. И ненавидела их всех до дрожи в коленях. Дейрон поднялся. Легко, без пьяной тяжести. Шум чуть стих. Он обвёл взглядом зал, и лицо его вдруг стало тем, чем должно быть лицо короля — спокойным, непроницаемым, почти опасным в своём спокойствии. Потом повернулся к ней, наклонился и неожиданно подхватил её под колени и спину, одним движением закинув на плечо. Как куль с мукой. — Что?! Отпусти меня! — она вскрикнула взаправду, теряя равновесие, вцепляясь руками в ткань его камзола. Всё вокруг перевернулось, платье задралось, волосы упали вниз, закрывая лицо. — Ты сошёл с ума! Поставь меня немедленно! Зал взорвался грохотом хохота и улюлюканьем. Кубки стучали о столы, кто-то свистел, кто-то топал ногами. Её живот больно вдавился в его твёрдое, как дерево, плечо. Дейрон шагал ровно, не покачиваясь, будто не пил вовсе, и его ладонь крепко, но без лишней силы держала её за бёдра. Висенья колотила кулаками по его спине, брыкалась, пинала воздух ногами, чувствуя, как острая, унизительная ярость захлёстывает её с головой. Это было возмутительно. Это было дико. Но это было не то, чего она ждала. Не грубые руки толпы, не грязные намёки. Он уносил её один. Только он. Он пронёс её через весь зал под оглушительный грохот приветствий, поднялся по лестнице, тяжело дыша, но не замедляя шага. Только когда массивные дубовые двери королевской спальни захлопнулись за ними, отрезая шум пира, он бережно, почти аккуратно, поставил её на ноги. Висенья отскочила, как ошпаренная, тяжело дыша и поправляя задравшееся платье. Щёки пылали, коса совсем растрепалась, а в глазах стояли злые, невыплаканные слёзы стыда. — Ты… ты… — она задыхалась, не в силах подобрать слов. — Ты думаешь, если ты король, то можешь хватать меня, как… как добычу?! Дейрон поправил растрепавшиеся волосы и отошёл к столу. Плечи его вздымались от усилия — она не была пушинкой. Налил себе вина из графина молча, потом обернулся и посмотрел на неё без улыбки. — Как добычу? Я сделал то, чего требовал обычай. Муж уносит жену от грязных глаз, — он отпил глоток и посмотрел поверх кубка. — Я мог позволить всей кодле лезть к тебе руками. Хочешь, в следующий раз я отойду в сторону? У Висеньи перехватило горло. Она смотрела на него, всё ещё сжимая ткань платья на груди, и не находила слов. Внутри бушевала буря. Злоба, растерянность, облегчение — всё смешалось в горячий, пульсирующий узел под горлом. Он спас её от позора. Снова. Даже не спрашивая, хочет она того или нет. — Я не благодарна, — выдавила она хрипло. — Если ты думаешь, что я скажу «спасибо» за то, что ты не бросил меня на растерзание, как кусок мяса… — Я ничего не думаю, — перебил он устало и поставил кубок. — Я просто хочу спать. Это был слишком долгий день. Если для тебя так удобнее ненавидеть меня — давай. Ненавидь. Мне не привыкать. Он начал расстёгивать камзол. Пальцы двигались ловко, без спешки. Одна застёжка. Вторая. Третья. Тяжёлый зелёный бархат соскользнул с его плеч, и он бросил его на спинку кресла, оставшись в простой льняной рубахе. Висенья дёрнулась, и рука сама метнулась к поясу, туда, где кинжал. Дейрон перехватил это движение. Замер. Потом медленно, демонстративно поднял ладони в примирительном жесте, чуть усмехнувшись, но в глазах его мелькнула печаль, которую он не смог спрятать. — Я не настолько глуп, чтобы лезть к женщине, которая носит оружие и смотрит так, точно хочет вырвать мне глаз кинжалом для масла. Расслабься. Или убей. Но тогда корону наденут на голову твоего младшего брата Эйгона, а тебя выдадут замуж за Анвина Пика. Думаешь, он будет столь же терпелив? Имя лорда Пика пронзило её холодом быстрее любого сквозняка. Она слышала о нём. Жестокий, надменный, мстительный. И он действительно был среди претендентов на её руку. Висенья промолчала, но руку от кинжала убрала. Дейрон стянул сапоги, пошевелил пальцами ног, уставшими за день, и, не говоря больше ни слова, опустился на постель. Лёг на спину, закинул руки за голову, глядя в потолок. — Спокойной ночи, жена, — сказал он, закрывая глаза. Висенья простояла посреди комнаты добрых несколько минут. Свечи потрескивали. Где-то далеко за стенами ещё слышался шум пира, который помаленьку сходил на нет. Она смотрела на него. Грудь вздымалась и опускалась ровно. Черты лица в дрожащем свечном свете казались совсем юными и беззащитными. Ни король, ни враг. Просто человек. Молодой, уставший человек. Она медленно, стараясь не шуршать, обошла кровать, сняла пояс с кинжалом и положила его под подушку. Стянула туфли, стащила платье. Легла на самый край, спиной к нему, сжавшись в комок, обратившись в слух. Тишина. Его дыхание становилось всё глубже, спокойнее, наполняя комнату мягким, размеренным ритмом. Он спал. Действительно спал. Не притворялся, не подстерегал, не тянулся к ней во сне. Она лежала, глядя на игру теней от свечей на каменной стене, и внутри неё что-то менялось помимо воли. Не ненависть. Не любовь. Не прощение. Просто… перемена. Словно струна, натянутая до звона, на миг ослабла. Он не тронул её. Он унёс её от позора. Он понял её платье. Он дал ей спать. Она ненавидела его, но где-то очень глубоко, там, где всё ещё жила маленькая девочка, потерявшая мать, братьев и дом, что-то тихо, испуганно вздохнуло. Не надежда. Её тень. Свечи догорели, упав в лужицы воска. В комнате стало темно. Висенья лежала на самом краю огромной, как корабль, чужой кровати. Слушала дыхание мужчины, которого поклялась ненавидеть. И впервые за много-много месяцев не чувствовала себя в клетке абсолютно одной. Сон подкрался незаметно, мягко, как вор в ночи, и унёс её прежде, чем она успела этому воспротивиться.