Как приручить драконицу

Пробуждение было чужим. В Драконьем Камне даже в самое тихое утро было слышно море. Глухой, вечный рокот, доносящийся из-под каменных сводов, дыхание старой горы, на которой стоял замок. К этому звуку Висенья привыкла с детства, как привыкают к биению собственного сердца. Он убаюкивал. Он обещал, что мир всё ещё дышит. Здесь, в Красном замке, тишина была мёртвой. Только собственное сердце колотилось где-то в горле, гулкое, как барабан, когда она рывком села на постели. Воздух пах воском, пылью и чем-то сладковатым, приторным, как духи старухи. Его половина кровати была пуста. Простыни смяты, подушка хранила вмятину от головы. Висенья моргнула, прогоняя остатки сна, и тут же почувствовала что-то не то. Липкий, холодный страх пробежал по животу быстрее мысли. Пятна. На белой, тонкой, как паутина, ткани там, где она спала, и дальше, на его стороне — тёмные, бурые разводы. Кровь. Много. Целое море крови, уже успевшей просохнуть и побуреть. Висенья застыла, прижимая одеяло к груди. Пальцы сами собой вцепились в шерсть так, что побелели костяшки. Она ничего не чувствовала. Ни боли, ни саднящей рези, о которых шептались служанки, когда думали, что юная госпожа не слышит. Ничего, кроме глухой, звенящей усталости и этого странного, раздражающего воспоминания о спокойствии, которое источал он, даже когда просто лежал рядом и дышал. Она опустила руку под одеяло, прикоснулась к себе там сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Сухо. Чисто. Ни царапины. Ни следа. И тут до неё дошло. Несколько мгновений она просто смотрела на пятна, и в груди у неё росло что-то огромное, горячее, распиравшее рёбра. Стыд? Благодарность? Ни то, ни другое. Ярость. Чистая, обжигающая, как глоток кипятка. — Дурак, — выдохнула она в пустую комнату, и слово ударилось о камни стен. — Глупый, благородный, самоотверженный дурак. Он порезал себя. Наверняка взял тот самый кинжал, что лежал у неё под подушкой, или свой собственный, и полоснул по ладони, по предплечью, по ноге — она не знала где, но достаточно глубоко, чтобы натекло столько. Чтобы утром служанки пришли, увидели простыни и унесли их, как трофей, как доказательство, что брак совершился по всем законам богов и людей. Чтобы никто не смел шушукаться за её спиной, не требовал новых проверок, не смотрел на неё, как на пустоцвет, не способный принять королевское семя. Он даже не спросил её. — Как он посмел? — прошептала Висенья в пустоту, и голос её сорвался на шёпот. — Как он посмел решать за меня? Защищать меня от того, о чём я его не просила? Это было хуже, чем если бы он действительно… Она не могла подобрать слова. Унизительно? Нет, не унизительно. Что-то другое. Что-то, от чего её собственная ярость вдруг показалась ей детской, мелочной, бессильной. Он не дал ей возможности даже отказать ему. Он просто сделал всё сам. Взял её позор и переплавил в свою кровь. В дверь постучали. Робко, но настойчиво. — Ваша милость? — голос той самой пугливой служанки, которую она напугала в день прибытия. — Мы пришли помочь вам одеться. Его величество просили передать, что завтрак будет в малых покоях вдовствующей королевы. Висенья сглотнула комок в горле и натянула одеяло до самого подбородка, хотя и так была в длинной, глухой сорочке. — Входите. Их было трое. Они просочились в комнату, как тени, присели в реверансах и тотчас засуетились. Одна — та, что постарше, с лицом сухим и деловитым, — сразу двинулась к кровати. Висенья замерла, не дыша, когда женщина наклонилась, окинула пятна опытным взглядом и ловко, без тени смущения, стянула простыни обеими руками. Свернула их в тугой узел, пряча бурoe наружу, и вышла, даже не взглянув на королеву. Как будто видела такое каждое утро. Как будто кровь на брачном ложе была такой же обыденностью, как грязная вода после умывания. Две другие служанки открыли сундук с её вещами. Одна из них, та, что помоложе и поглупее, кашлянула и спросила: — Какое платье желает надеть её милость сегодня? Тут все… — она запнулась, перебирая ткани. — Все чёрные и красные, госпожа. Висенья повернулась к ним. Её гардероб не пополнили. Видимо, вчерашняя выходка в септе показала всем, включая старую королеву, что переодевать её силой — занятие неблагодарное и опасное. Она сама выбрала свой цвет. Цвет траура. Цвет гнева. Пусть им и остаётся. — Чёрное, — сказала она просто, чтобы что-то сказать. — То, что с вышивкой по рукавам. Пока они помогали ей умываться ледяной водой из кувшина, расчёсывать спутанные за ночь серебряные пряди, затягивать шнуровку корсета, Висенья молчала и смотрела в окно. Серое, низкое небо висело над городом, как старая тряпка. Где-то далеко, в невидимом отсюда дворе замка, наверное, заседал её муж. Или подписывал указы. Или слушал нудные речи лордов. Или просто сидел, довольный собой, своей утренней хитростью, которая спасла её от пересудов. Интересно, у него на руке остался шрам? Или он порезал себя где-то ещё, там, где не видно под одеждой? — Её милость готова, — сказала служанка. — Вдовствующая королева ждёт в восточной гостиной. При одной мысли об этом семейном завтраке желудок Висеньи сжался в тугой, холодный узел. Малые покои Алисенты Хайтауэр утопали в зелени. Такого количества этого цвета Висенья не видела даже на турнире в честь свадьбы матери, когда Зелёные впервые открыто показали свои штандарты. Ткани на стенах, скатерть, обивка стульев, даже фарфоровые чашки, из которых пили чай, были цвета молодой листвы. От этого буйства зелени у неё начинало рябить в глазах. Алисента сидела во главе стола, прямая, как меч, в своём неизменном платье, расшитом золотыми цветами. Её медно-рыжие волосы, когда-то предмет зависти всего двора, были убраны в строгий узел, но возраст и горе уже тронули их серебряными нитями у висков. Она пила чай маленькими, аккуратными глотками, и каждый глоток казался выверенным до удара сердца — ритуал, а не утоление жажды. Рядом с ней, по правую руку, сидел Отто Хайтауэр собственной персоной. Не на Совете, не на аудиенции, а здесь, в семейной гостиной, как будто имел на это право. Перед ним лежали какие-то бумаги, испещрённые цифрами и печатями, но Висенья кожей чувствовала: он не читает их. Он наблюдает. Смотрит краем глаза, как ястреб, высматривающий мышь в траве. Короля за столом не было. — Доброе утро, дитя, — голос Алисенты был гладким, как отполированный камень, и таким же холодным. — Присаживайся. Мы ждали тебя. Висенья села напротив. Стул был жёстким, с высокой прямой спинкой, неудобным. Стол ломился от еды: яйца всмятку, яичница с беконом, колбасы, нарезанные толстыми ломтями, свежий белый хлеб, который ещё дышал теплом, горшочек мёда, засахаренные фрукты, графин с разбавленным вином и пузатый чайник с горячим травяным настоем. Запахи плыли над столом, жирные и сладкие, мешаясь с запахом благовоний, курившихся у статуэтки Матери в углу. У Висеньи скрутило живот, но не от голода. — Надеюсь, ты хорошо спала? — Алисента произнесла это без улыбки, глядя поверх чашки прямо на неё. Взгляд скользнул по чёрному платью, по серебряным драконам, и на дне её тёмных глаз что-то дрогнуло. Раздражение? Или что-то более глубокое, похожее на память? Но она тут же спрятала это за ресницами. — Да, ваша милость, — ответила Висенья, беря чашку просто чтобы занять руки. Чай обжёг пальцы сквозь тонкий фарфор. Горячий, почти кипяток. — Прекрасно. Брак — это благословение Семерых. Особенно такой брак, как ваш. Он исцеляет раны королевства. Связывает то, что было разорвано. Висенья промолчала. Сделала глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по горлу до самого желудка. Алисента чуть склонила голову набок и добавила — как будто между прочим, как будто вспомнила о пустяке: — Хотя, знаешь, есть одна вещь, которую мне хотелось бы обсудить с тобой именно сегодня. Твой гардероб, дитя. — Она поставила чашку на блюдце с тихим, точным стуком. — Чёрный цвет, безусловно, благороден. Он напоминает нам о древности дома Таргариенов. Но в королевской семье принято носить цвета правящей ветви. Зелёный и золотой. Или хотя бы красный, но тот красный, который на трёхглавом драконе, а не… — она чуть улыбнулась, и улыбка эта не коснулась её усталых, покрасневших глаз, — не тот, что пикирует на знамёнах войны. Она замолчала, давая словам осесть. Потом продолжила мягче, почти материнским тоном, от которого у Висеньи зачесались кулаки: — Я распоряжусь, чтобы к тебе прислали портных сегодня же после полудня. Они снимут мерки и сошьют несколько новых платьев. Пристойных. Для молодой королевы. Висенья почувствовала, как внутри закипает привычная, почти уютная злость. Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то острое, ядовитое, такое, от чего у старой королевы задёргается веко, но в этот миг дверь в гостиную распахнулась. Дейрон. Он вошёл быстро, без стука, и с его появлением в комнате словно стало светлее. Не потому что от него исходило сияние, а потому что напряжение, сгустившееся между тремя людьми за столом, дрогнуло и отступило на шаг. Он был в простой тёмно-синей тунике, без плаща, без короны. Волосы, ещё влажные после умывания, серебрились в сером свете из окна. Он выглядел молодым и уставшим, как человек, который плохо спал и рано встал. Но когда его взгляд упал на Висенью, на его губах мелькнула та самая лёгкая, чуть заметная улыбка. — Доброе утро всем, — он подошёл к столу, на ходу коснувшись плеча матери — коротко, формально, — и сел рядом с Висеньей. Так близко, что она уловила запах: мыло, чистая шерсть и что-то ещё, едва уловимое, похожее на запах холодного утреннего воздуха. — Матушка, не мучай мою жену с утра пораньше. Дай человеку поесть. Он потянулся за хлебом, разломил краюху руками, без ножа, и густо намазал мёдом. Алисента поджала губы. Это было почти незаметно, но Висенья, наученная годами читать лица врагов, увидела: тонкая морщинка у рта стала глубже. — Я всего лишь предложила обновить гардероб королевы. Невеста короля не может изо дня в день ходить в траурных тряпках. Двор судачит, Дейрон. Ты должен понимать это лучше меня. — А мне нравится, — он откусил от ломтя, прожевал и посмотрел на Висенью. Прямо, без насмешки. — Ей идёт чёрный. Под цвет глаз. И драконы красивые. Пусть носит что хочет. Если кто-то из придворных лордов имеет что-то против, он может высказать это мне лично. В тронном зале. Висенья уставилась на него, не веря своим ушам. Он защищал её. Опять. Перед собственной матерью. Алисента выглядела так, словно надкусила лимон, не подозревая об этом. Её пальцы сжали молитвенник, лежавший на коленях, но голос остался ровным: — Вчерашний выход в септу уже стал предметом пересудов. Это было вызывающе. Лорды были шокированы. Я просто думаю о твоём благе. — Вчерашний выход был смелым, — перебил Дейрон, и голос его вдруг потерял усталость, став твёрже. — Я ценю смелость. Даже если она направлена против меня. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают свечи в канделябре и как где-то далеко, в коридоре, переговариваются стражники. И тогда заговорил Отто. Он отложил бумаги, которые явно не читал всё это время, и поднял глаза — светлые, цепкие, как у старой рыбы, привыкшей хватать добычу. Голос его был сух и тих, как шелест пергамента. — Его величество, без сомнения, лучше знает, что нужно его королеве. Смелость — прекрасное качество. Но есть вещи поважнее моды. — Он сделал паузу, взял чашку и отпил глоток, не сводя глаз с Висеньи. — Например, наследники. Висенья вдохнула чай. В прямом смысле. Горячая жидкость плеснулась в горло, и она закашлялась, заливаясь краской от щёк до самой груди. Чашка звякнула о блюдце так, что чуть не треснула. — Дедушка, — произнёс Дейрон, и это одно слово прозвучало как предупреждение, хотя тон его оставался ровным. Отто не обратил на это внимания. Он продолжил с видом человека, который просто констатирует очевидное на заседании Малого Совета: — Я лишь говорю о том, о чём думают все. Королевству нужна стабильность. Стабильность дают наследники. Чем скорее Её милость понесёт дитя, тем меньше останется разговоров о том, что брак этот — простая формальность. Никто не посмеет оспаривать права короля, если у него будет сын. Висенья смотрела в свою чашку, мечтая, чтобы камни пола разверзлись и поглотили её вместе со стулом, вместе с этим столом и с этим старым пауком. Щёки горели так, что, казалось, к ним можно было прикурить свечу. Она чувствовала себя голой. Хуже, чем голой. Выпотрошенной и выставленной на всеобщее обозрение. Как мать… Нет. Не надо о матери. Дейрон встал. Стул скребнул ножками по каменному полу с противным, резким звуком. — Я думаю, — сказал он, и голос его не дрогнул, но Висенья почувствовала, как напряглись его плечи, — что нам с женой пора прогуляться. Здесь что-то душно. Она и глазом моргнуть не успела, как он взял её за локоть. Не грубо, но настойчиво, тёплой, сухой ладонью, и потянул вверх, заставляя подняться. Висенья встала, потому что сидеть здесь и слушать дальше было невозможно. Потому что ноги сами подняли её. И потому что его рука была единственной тёплой вещью в этой ледяной, пропахшей благовониями комнате. Они вышли в коридор. Дейрон отпустил её локоть и пошёл вперёд быстрым, размашистым шагом. Висенья почти бежала за ним, путаясь в юбках, сворачивая в какие-то узкие галереи, где не было гобеленов, а только голый камень и факелы на стенах. Он знал замок, как свои пять пальцев. Знал все чёрные ходы и боковые лестницы, где не встретишь ни лордов, ни слуг, ни любопытных глаз. Они вышли в маленький внутренний дворик. Заброшенный, судя по всему. Плиты пола поросли мхом, чахлые кусты шиповника жались к стенам, а в центре журчал фонтан — маленький, унылый, с потрескавшейся каменной чашей. Вода в нём была зелёной от тины, но всё равно журчала, тихо и безнадёжно. Дейрон остановился у колонны, привалился к ней спиной и закрыл глаза. Лицо его было серым от усталости. — Прости, — сказал он в тишину. — Они иногда перегибают. Мой дед особенно. Вот тут её и накрыло. Ярость, которую она сдерживала за столом Алисенты, которую давила в себе всё утро, — выплеснулась наружу горячей, слепящей волной. Она отшатнулась от него, сжимая кулаки, и закричала, не заботясь, слышит ли кто: — Прости?! Твой дед говорил мне в лицо о наследниках, как будто я племенная кобыла на рынке! Ты думаешь, я не понимаю, зачем этот брак?! Я не дура! Я знаю, что я здесь — просто тело! Инкубатор для твоих драгоценных ублюдков с зелёной кровью! — Висенья… — Молчи! — она шагнула к нему и ткнула пальцем в грудь. Жёстко, с силой. Почувствовала под пальцем твёрдую кость и частое биение его сердца. — Твоя семейка убила мою мать! Скормила её дракону, как кусок тухлого мяса! А теперь я должна рожать тебе детей? Детей, которых ты назовёшь в честь своих братьев? Детей, которые забудут, что их бабка была королевой, а станут звать бабкой ту, — она мотнула головой в сторону двери, за которой осталась Алисента, — ту, что смотрит на меня, как на грязь под ногтями?! Она ударила его кулаком в грудь. Раз, другой. Он не отстранился. Просто стоял и принимал удары, глядя на неё сверху вниз. Её голос сорвался на крик, в нём прорезались слёзы, которых она не позволяла пролиться: — Я ненавижу тебя! — удар. — Ненавижу этот замок! — удар. — Ненавижу каждую минуту, что я здесь дышу! Я лучше сгорю заживо, чем лягу с тобой в постель! Никогда! Слышишь? Никогда! Она замолчала, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Кулаки болели. В тишине маленького дворика её дыхание было громким, как штормовой ветер. Где-то далеко-далеко, за стенами замка, кричали чайки. Дейрон открыл глаза. Посмотрел на неё. В его взгляде не было ни обиды, ни страха, ни ответной злобы. Только та же странная, глубокая усталость, которую она видела на пиру. Он смотрел на неё долго, будто что-то взвешивая про себя, а потом спокойно, почти буднично сказал: — Хорошо. Висенья заморгала. Ярость всё ещё клокотала в горле, мешая соображать. — Что «хорошо»? — Хорошо, — повторил он, отлепляясь от колонны и делая несколько шагов по потрескавшимся плитам. Заложил руки за спину. — Не будешь — значит не будешь. Я не собираюсь тебя насиловать. И принуждать тоже не собираюсь. Ни к чему. Ни к постели, ни к разговорам, ни к семейным завтракам. Она уставилась на него, открыв рот. Весь её гнев, так тщательно выстроенный, уходил в пустоту. Кулаки, всё ещё сжатые, медленно разжались. — Ты… ты шутишь? — Нет. — Он повернулся к ней. Лицо его было открытым и серьёзным. — Слушай. Я понимаю, что ты чувствуешь. Хотя бы попытаюсь понять. Война, которую начала моя семья, лишила тебя всего. Ты имеешь право меня ненавидеть. Ты имеешь право носить чёрное, кричать на меня или даже пытаться меня убить. Я всё это приму. Я не прошу прощения или понимания. Я просто пытаюсь… править. И жить. Потому что, если я рухну, рухнет всё. Он помолчал, глядя на чахлый куст шиповника. Потом добавил тише: — Ты хочешь отдельную спальню? — Что? — Висенья чувствовала, что почва уходит у неё из-под ног второй раз за день. — Отдельную спальню. Комнату, где будешь только ты. Хочешь? Земля уплывала. Она смотрела на него и не видела подвоха. Ни тени лжи, ни скрытой усмешки. Только усталое, спокойное лицо. — Да, — выдохнула она, всё ещё ожидая ловушки. — Хочу. — Будет. Я скажу, чтобы приготовили гостевые покои рядом с моими. Они соединены дверью. Для вида, чтобы никто не задавал вопросов. Но дверь будет запираться с твоей стороны. Ключ будет у тебя. Захочешь — запрёшь и выбросишь ключ в море. Она не верила. Не могла поверить. Так не бывает. Мужья не спрашивают. Короли тем более. Короли берут то, что хотят — так было всегда, так говорила мать, так говорили хроники. — Ты правда это сделаешь? — голос её прозвучал глухо, почти шёпотом. — Да. — Почему? — она выкрикнула это почти с отчаянием. — Почему ты такой?! Он пожал плечами и улыбнулся — той самой своей лёгкой улыбкой, от которой у неё сводило что-то в груди. — Наверное, я устал от войны, — сказал он просто. — И ещё… Ты мне нравишься. Висенья поперхнулась воздухом. — Что?! — Ты мне нравишься, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты злишься как драконица. Кричишь, готова убить. Ты настоящая. Живая. Любой другой на твоём месте уже давно сломался бы или начал играть, льстить, изображать покорность. А ты вцепилась в свою ненависть, как в щит, и дерёшься. Это… красиво. Ты красивая, когда злишься. Очень. Висенья открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни звука. Краска, отхлынувшая было от щёк, вернулась с новой силой. В горле что-то клокотало: не то смех, не то истерика, не то ярость, которая не знала, куда ей деться. — Ты сумасшедший, — наконец выдавила она. — Ты точно сумасшедший. — Вполне возможно, — легко согласился он. — Идём. Покажу тебе твои покои. Заодно распоряжусь насчёт ключа. Комната оказалась меньше, чем королевская опочивальня, но светлее. Большое окно с частым свинцовым переплётом выходило на залив, и в него лился серый, но живой свет. Кровать под балдахином, камин, облицованный чёрным мрамором, маленький столик для рукоделия и письма. Чистый пол, выметенный до каменной крошки. Воздух пах пылью и старым деревом, но не было в нём тех сладковатых, приторных благовоний, что душили её в других покоях. Висенья стояла посреди комнаты и медленно поворачивалась, разглядывая стены. Ей всё ещё казалось, что это ловушка. Что сейчас он закроет дверь и скажет: «Ну вот, а теперь…» Но он стоял у порога, не заходя внутрь. — Вот здесь, — он указал на неприметную деревянную панель в стене рядом с камином, почти скрытую гобеленом. — Дверь в мою спальню. Я велю принести замок и ключи сегодня же. Можешь запереть её и забыть. Или, если хочешь, могу распорядиться, чтобы эту дверь заложили камнями. Как тебе угодно. — Я запру, — быстро сказала она. Слишком быстро. Слишком резко. — Как скажешь. — Он кивнул, принимая её ответ как должное, и повернулся к выходу. Уже взялся за ручку, но остановился и обернулся через плечо. — Висенья. Она напряглась, как струна. Рука сама дёрнулась к поясу, где больше не висел кинжал. — Что? — Завтрак. Ужин. Обед. Тебя никто не заставит сидеть за одним столом с моей матерью, если ты этого не хочешь. Я пришлю служанку, она будет приносить еду сюда. Можешь есть в своих покоях. Можешь гулять, где хочешь. Никто не посмеет тебя задерживать или указывать, что делать. Она молчала. Ком подкатил к горлу — снова злость пополам с чем-то другим, чему она не знала названия. Он давал ей свободу. Не ту, что за стенами, не небо и не полёт на драконе, но столько, сколько мог дать, не разрушив последние скрепы этого шаткого королевства. — И ещё одно, — он чуть помялся, и на миг перед ней оказался не король, а девятнадцатилетний парень, который не знает, куда девать руки. — Спасибо. — За что? — вырвалось у неё. — За то, что не убила меня во сне. Я оценил. И вышел прежде, чем она успела хотя бы осознать, что могла бы запустить ему в спину вазу. Закрыл дверь тихо, плотно, оставив её одну.

***

Следующее утро началось со стука. Висенья натянула халат поверх сорочки, подошла босиком к двери, помедлила, кладя ладонь на деревянную панель — сердце забилось почему-то быстрее, — и отворила. На пороге стоял слуга. Совсем молодой парнишка с оттопыренными ушами, едва удерживающий в руках огромную охапку цветов. Белые розы, алые розы, какие-то мелкие полевые цветы, названий которых она не знала. Запах ударил в лицо, свежий, влажный, утренний, и у неё на мгновение закружилась голова. — От его величества, — пробормотал парнишка и, сунув ей в руки всю эту охапку, исчез, почти бегом. Висенья осталась стоять с цветами. Розы были холодными от росы, тяжёлыми. Лепестки касались её щёк, и это было щекотно и странно. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри неё что-то рушится. Или строится. Не разобрать. — Идиот, — прошептала она в пустоту, но голос её дрогнул. — Благородный, глупый, невозможный идиот. Она подошла к мусорному ведру и швырнула букет в него. Розы упали с мягким, влажным шорохом. Белые лепестки рассыпались по дну, касаясь грязной бумаги, угольной крошки, вчерашней золы. Она стояла и смотрела на них слишком долго, прежде чем закрыть крышку. Сердце колотилось где-то в горле. Мешало дышать. Мешало злиться. Мешало ненавидеть. Она так и не поняла, чего в этом стуке было больше: ярости или того, чему она отказывалась дать имя.