Как приручить драконицу

Дейрон не думал, что заснёт. После всего, что случилось этой ночью — после её слёз, её признания, после того, как их тела наконец нашли общий язык, — он был уверен, что пролежит до рассвета, глядя в потолок, слушая её дыхание, боясь поверить в реальность происходящего. Но усталость взяла своё. Или счастье. Или то, что случается, когда долго сжимаешь пружину, а потом отпускаешь. Он провалился в сон, как в тёплую воду, и проспал без сновидений, без кошмаров, без единого движения до самого утра. Солнце разбудило его. Оно уже вовсю пробивалось сквозь узкую щель между шторами, рисуя на каменном полу длинную золотую полосу. Пылинки медленно, сонно кружились в этом луче. В комнате было тепло, тихо, и пахло так, как не пахло никогда прежде: лавандой от простыней, угасающим камином, мятой от вчерашнего лимонада и ещё чем-то — тёплым, живым, ей. Он повернул голову. Висенья спала. Она лежала на животе, раскинув руки в стороны, уткнувшись носом в подушку. Серебряные волосы разметались по белой ткани, как расплавленный лунный свет, прикрывая обнажённое плечо. На этом плече, чуть ниже изгиба шеи, темнели маленькие следы от его губ — он помнил каждый, помнил, как целовал это место, как она вздрагивала и тихо, удивлённо смеялась. Одеяло сползло до талии, открывая изгиб спины — нежный, плавный, как линия бархана. Она дышала ровно, глубоко, и на лице её не было ни следа той вечной, настороженной остроты, с которой она ходила все эти недели. Ни сжатых челюстей, ни подозрительного прищура, ни готовности в любой миг ударить словом или кинжалом. Сейчас она была просто Висеньей. Просто женщиной. Просто его женой. Он лежал, опершись на локоть, и смотрел. Не мог насмотреться. Каждая ресница, каждый выдох, каждая серебряная прядка на подушке казались ему чудом. А потом он услышал звук. Хрум. Хрум. Хрум. Очень знакомый звук. Дейрон медленно повернул голову и замер. На полу, у кресла, где вчера вечером сиротливо валялись его лучшие сапоги — те самые, из мягкой дублёной кожи, с серебряными пряжками, — сидела Маленькое Пламя. Пушистая, упитанная, с совершенно бандитским выражением морды. И грызла его ботинок. Не просто грызла — смаковала. Она уже оторвала изрядный кусок голенища и теперь, придерживая добычу передними лапками, сосредоточенно работала над мыском. Уши подрагивали от усердия. Хвост обвивал обглоданный каблук. Дейрон тихо фыркнул. Крыса подняла голову, посмотрела на него круглыми чёрными бусинками — в них читалось полное, абсолютное отсутствие раскаяния — и вернулась к своему занятию. — Маленькая наглая дрянь, — прошептал он, стараясь не разбудить жену. — Ты сначала украла у меня сердце моей королевы, а теперь воруешь обувь. Крыса дернула ухом: «И что ты мне сделаешь?» Он осторожно, стараясь не потревожить спящую Висенью, выбрался из-под одеяла. Натянул штаны, поморщившись от утренней прохлады, и босиком, на цыпочках подошёл к крысе. Та даже не подумала убегать — только покосилась на него с видом крайней занятости. — Идём, — прошептал он, подхватывая её вместе с ботинком. Она вцепилась в добычу всеми четырьмя лапами. — Отнесу тебя домой. Там твоя подушка, твоя миска, твоё одеяльце. А это — моя обувь. Маленькое Пламя протестующе пискнула, но кожаного трофея из зубов не выпустила. Так они и вышли в коридор: король Семи Королевств в одних штанах, босиком, с серой крысой в одной руке и разрушенным сапогом в другой. В покоях Висеньи он опустил зверька на подушку. Крыса немедленно свернулась клубком, прижимая к себе остатки ботинка, как ребёнок прижимает любимую игрушку. Глаза её уже слипались. Королевский сапог, по-видимому, был очень утомителен в поедании. — Спи, завоевательница, — прошептал Дейрон. — И попробуй оставить мне хотя бы один сапог. У меня Совет днём. Крыса зевнула, продемонстрировав розовый язычок, и закрыла глаза. Он вернулся к себе и скользнул обратно под одеяло. Висенья не проснулась, только что-то пробормотала во сне и перевернулась на бок. Дейрон придвинулся к ней, обнял со спины, прижимая к своей груди, уткнулся носом в её волосы и поцеловал то самое плечо — легонько, едва касаясь губами следов, которые оставил ночью. Она шевельнулась. Вздохнула глубже. И открыла глаза. Первый миг — испуг. Привычный, въевшийся в кровь, в мышцы, в самый ствол позвоночника. «Где я? Кто рядом? Враг?» Это длилось один удар сердца. Потом пришло узнавание. Она оглянулась и увидела его лицо, его улыбку, его фиалковые глаза совсем близко, и внутри неё что-то оттаяло — в который раз за эту ночь. А потом она улыбнулась. Это была новая улыбка. Не та, кривая и язвительная, которой она встречала его первые недели. Не та, горькая, которой она улыбалась, когда думала о матери. Другая. Настоящая. Тёплая, как свет того самого солнца, что лилось сквозь шторы. Сияющая. — Доброе утро, — прошептала она, и голос её был хриплым со сна, но мягким, как бархат. — Доброе утро, жена, — ответил он, глядя на неё так, будто видел первый раз в жизни. Она потянулась — всем телом, как кошка, — и поцеловала его сама. Коротко, нежно, едва коснувшись губами его губ. Всё ещё смущаясь — он видел, как порозовели её щёки, — но уже не пряча этого смущения за колкостями. — Я думала, мне всё приснилось, — сказала она, отстраняясь. — Ночь. Ты. Всё. — Не приснилось. — Он убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо, провёл пальцем по скуле. — Я здесь. Ты здесь. Мы здесь. Всё настоящее. — И Маленькое Пламя? — Она приподнялась на локте и оглядела комнату, ища крысу. — У себя. Доедает мой ботинок. Кажется, она теперь считает, что всё, что в этой спальне, — её законная добыча. Висенья прыснула. — Прости. Она наглая. — Как хозяйка. — Никакая я не наглая! — Она легонько стукнула его кулаком в плечо. — Очень, — он перехватил её кулак и поцеловал костяшки пальцев. — И очень красивая. И очень моя. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь и замерла. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, но спокойно, как птица, которая наконец-то села на ветку после долгого перелёта. — Дейрон. — М-м? — Спасибо. — За что? — За то, что не сдался. — Её голос звучал глухо, но твёрдо. — За то, что был собой, а не тем, кого я себе придумала. За то, что ждал, когда я перестану... ну, ты знаешь. Быть мной. Он погладил её по голове, запуская пальцы в серебряные пряди — мягкие, спутанные после сна, пахнущие лавандой и чем-то ещё, родным. — Я бы ждал и дольше. Сколько бы ни понадобилось. Годы. Ты того стоила. — А если бы я и правда убила тебя той ночью? — Она подняла лицо, и в глазах у неё плескалась смесь ужаса и смеха. — Кинжалом. В первую брачную ночь. — Не убила бы. — Он улыбнулся. — Ты слишком любопытная. Тебе было интересно, что будет дальше. — Слишком хорошо ты меня знаешь, Дейрон Таргариен. — Я учусь. Каждый день. За окнами шумел залив. Чайки, вечные обитатели Королевской Гавани, орали где-то над волнами. Где-то в замке уже проснулись слуги, на кухне гремели посудой, и скоро лорды соберутся на Малый совет. Жизнь продолжалась. Но здесь, в этой комнате, время застыло, как в янтаре. Только солнце ползло по стене, и пылинки танцевали в его луче, и воздух был пропитан чем-то, чему Висенья наконец-то позволила дать имя. Счастье. В дверь тихонько поскреблись. — Ваше величество? — Голос Эльзы, тоненький и испуганный. — Ваше величество, там лорд Хайтауэр... он спрашивает, будете ли вы на Малом совете сегодня... Говорит, вопросы с отчётом из Простора не терпят отлагательств. Висенья замерла. Посмотрела на него с хитрым прищуром — тем самым, который он так любил, — и провела пальцем по его груди, очерчивая линию ключицы. — Будешь? Дейрон вздохнул. Долг короля — это важный долг. Но долг мужа... — Я должен, — сказал он без энтузиазма. — Жаль. — Её палец скользнул ниже. — А я тут подумала... может, останешься? У меня есть для тебя государственное дело. Очень срочное. Он посмотрел на неё: на разметавшиеся по плечам волосы, на сияющие, смеющиеся глаза, на эту дерзкую, нежную улыбку, которая всё ещё была для него чудом. На плечо со следами его губ. — Эльза! — крикнул он, не отводя взгляда от жены. — Да, ваше величество? — Передай лорду Хайтауэру, что сегодня я чрезвычайно занят. Государственными делами первостепенной важности. Совет переносится на завтра. За дверью повисла пауза. Потом тихое, полное облегчения: — Слушаюсь, ваше величество. И быстрые, почти бегом, удаляющиеся шаги. Где-то дальше, в коридоре, кажется, раздался возмущённый голос Отто Хайтауэра, но Дейрону было всё равно. Висенья рассмеялась. Настоящим, звонким смехом, какого он у неё никогда не слышал, — чистым, радостным, молодым. Смехом женщины, которая наконец-то позволила себе быть счастливой. — Государственными делами? — Она приподняла бровь. — Первостепенной важности. — Он притянул её к себе. — У меня тут королева. Её нужно много и тщательно убеждать, что она сделала правильный выбор. — И как же ты планируешь меня убеждать? — Есть пара идей. — Он поцеловал её в шею, туда, где бился пульс. — Долгих. Медленных. Крайне убедительных. С доказательствами. — Звучит солидно, — прошептала она, закрывая глаза и обвивая его руками. — Но ты уверен, что справишься? — Придётся постараться. Ты же у меня упрямая. — Как и ты, — выдохнула она и притянула его к себе. А в соседней комнате, на шёлковой подушке, свернувшись пушистым клубком и прижимая к себе изжёванный королевский сапог, спала Маленькое Пламя. Ей снился сон: огромный мир, который был одной большой тарелкой с сыром. Сыр был жёлтый, белый, оранжевый и даже зелёный — весь, какой бывает. И весь он принадлежал ей. А на краю тарелки сидели двое — высокий мужчина с серебряными волосами и женщина с такими же серебряными волосами, — и они смеялись, и они никуда не спешили, и они были вместе. Крыса заурчала во сне, довольная. Всё было как надо.