Как приручить драконицу

Утро наступило не серое, не тусклое, не такое, как обычно в последнее время. Солнце, редкое для Королевской Гавани, где небо вечно затянуто дымкой, пробивалось сквозь облака косыми, золотыми потоками. Лучи падали на каменный пол тёплыми квадратами, в них кружилась пыль, и всё в комнате Висеньи вдруг сделалось мягче, добрее, светлее. Она стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела, как свет играет на черепичных крышах. Внутри что-то изменилось — не перевернулось, не рухнуло, а тихо, осторожно встало на другое место. Как будто кусочек мозаики, который она годами сжимала в кулаке, наконец лёг в паз. — Пойдём, — сказала она вслух. Маленькое Пламя, свернувшаяся клубком на подушке, приоткрыла один глаз. Крыса смотрела на хозяйку с выражением, которое говорило: «Ты серьёзно? Сейчас? Я сплю». — Позавтракаем с людьми, — продолжила Висенья, не оборачиваясь. — Пусть видят, что я не боюсь их. Пусть знают. Крыса зевнула, продемонстрировав розовый язычок и острые зубки, и перевернулась на другой бок, зарывшись носом в складки наволочки. — Вставай, лентяйка. Тебе тоже надо показаться. Королева-консорт и её фрейлина-крыса — это уже почти традиция. Она выбрала платье простое, без расшивки, без гербов — чёрный шёлк, глухой ворот, длинные рукава. Никакого вызова. Только достоинство. И, подхватив сонную, недовольную крысу, водрузила её на плечо. Маленькое Пламя тут же вцепилась коготками в ткань, принюхалась к уху хозяйки и успокоилась. В малой зале для завтраков уже сидели. Алисента — на своём месте, прямая как палка, с чашкой чая, поднесённой к губам так, будто она не пила, а держала оборону. Несколько фрейлин, что тут же зашептались, увидев крысу. И Дейрон. Он поднял глаза, когда она вошла, и улыбнулся — той самой улыбкой, широкой, с ямочкой, которую она когда-то так люто ненавидела. Теперь она просто отметила её. Просто зафиксировала. Просто позволила себе на мгновение задержать на ней взгляд. — Доброе утро, жена. — Он чуть склонил голову. — И доброе утро, Маленькое Пламя. Рад видеть вас обеих. Висенья села напротив него, и Маленькое Пламя, не дожидаясь приглашения, спрыгнула на стол, деловито протопала по скатерти и уселась рядом с её тарелкой. — Она будет есть с тобой? — Алисента поджала губы так, что они превратились в тонкую, белую линию. — Она всегда ест со мной. — Висенья даже не посмотрела в её сторону. — Если вас это оскорбляет, можете не смотреть, ваша милость. Алисента открыла рот, чтобы ответить, но Дейрон перебил прежде, чем прозвучало хоть слово. — Матушка, оставь. — Голос его был лёгок, но в нём слышался металл. — Пусть ест. Она член семьи. Маленькое Пламя, словно поняв, что говорят о ней, довольно пискнула и требовательно ткнулась носом в тарелку. Запахи над столом витали такие, что даже у видавшей виды крысы текли слюнки: свежий белый хлеб, ещё тёплый, масло с зеленью, сыр, истекающий желтоватым соком, варёные яйца, бекон, нарезанный толстыми ломтями, и рядом с чайником — маленькие лимонные пирожные, посыпанные сахарной пудрой. Висенья отломила кусочек сыра и положила перед зверьком. Крыса схватила его передними лапками и принялась уплетать с таким сосредоточенным видом, что даже фрейлины захихикали. Завтрак катился мирно. Дейрон расспрашивал о здоровье, Висенья отвечала коротко, но без привычного льда, Алисента молчала с видом мученицы. А потом вошёл слуга с подносом, гружёным чистыми тарелками, споткнулся о край ковра — и поднос грохнулся на каменный пол с таким оглушительным звоном, что задрожали чашки. Маленькое Пламя подскочила на месте чуть не до потолка. Шёрстка встала дыбом, крыса метнулась Висенье под локоть и вжалась в её рукав, дрожа всем тельцем. Висенья почувствовала, как часто-часто колотится её крошечное сердце. — Осторожно! — рявкнул Дейрон. Громко. Резко. Таким голосом, каким, наверное, он командовал на поле боя при Тамблтоне. Слуга замер с побелевшим лицом, фрейлины вздрогнули, Алисента удивлённо подняла брови. Дейрон выдохнул. Потом ещё раз. И уже спокойнее, почти обыденно добавил: — В следующий раз смотри под ноги. Ты не в конюшне. Иди. Слугу как ветром сдуло. Висенья гладила дрожащую крысу и смотрела на мужа. Её пальцы скользили по мягкой шёрстке, успокаивая зверька, и на душе у неё было странно: не злость, не торжество, а тихая, тёплая благодарность. Он поймал её взгляд и осёкся. На скулах у него проступил румянец — чуть заметный, но она, наученная месяцами приглядываться к врагу, увидела его сразу. — Что? — спросил он, отводя глаза. — Ничего. — Голос у неё был ровный, но губы чуть дрогнули. — Спасибо. — За что? — За то, что не дал ей умереть от страха. — Она кивнула на крысу. — Ты мог бы просто промолчать, но ты рявкнул. Он хмыкнул и почесал затылок — жест, неожиданно мальчишеский для короля. — Да ладно. Она маленькая. Жаль, если испугается. Висенья вдруг заметила, что у него под глазами залегли тени. Серые, глубокие, как после бессонной ночи или после долгого Совета. Но она знала, что вчера не было вечернего заседания. — Ты плохо спал? — спросила она, и голос её прозвучал почти невинно. Он моргнул. — Что?.. А, да. Не спалось просто. — Думал о чём-то? — Она чуть наклонила голову к плечу. — Или о ком-то? Намёк был прозрачнее воды в горном ручье. Дейрон кашлянул в кулак, и фрейлины переглянулись. — Просто не спалось. Кошмары, наверное. — О, — она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Кошмары — это хорошо. Я рада, что тебе снятся кошмары. — Злая, — усмехнулся он, и усмешка у него была облегчённая, почти благодарная — за то, что она говорит с ним, а не сквозь него. — А ты привыкай. Она потянулась к тарелке с пирожными и взяла одно — маленькое, лимонное, с белой сахарной шапкой, которая пахла летом. И, неожиданно для себя самой, протянула ему. — На. Он замер. Посмотрел на пирожное, потом на неё — так, будто она протягивала ему не десерт, а ключи от города. — Это мне? — Нет, Маленькому Пламени. — Она закатила глаза, но голос звучал мягко. — Конечно, тебе. Бери, пока я не передумала. Он взял пирожное из её пальцев. Их руки соприкоснулись на мгновение — тёплое, сухое, мимолётное. Откусил. Прожевал. — Вкусно, — сказал он тихо. И посмотрел на неё так, что у Висеньи внутри всё перевернулось — нежно, тепло, словно кто-то плеснул горячего чая прямо в грудь. — Спасибо, Висенья. Она кивнула и уткнулась в свою чашку, чувствуя, как горят щёки, и отчаянно надеясь, что никто, кроме него, этого не заметил. После обеда ей принесли корзину. Большую, плетёную из светлой лозы, выстланную изнутри мягкой тканью. А в ней — лимоны. Целая гора лимонов. Золотистые, пупырчатые, один к одному, с глянцевой, будто отполированной кожурой. Запах от них шёл такой, что в комнате сразу стало светло — свежий, острый, цитрусовый, перебивающий даже вездесущую пыль Красного замка. Рядом с корзиной лежала записка. «Твои любимые пирожные закончились. Подумал, это может пригодиться. Лимоны из Дорна, говорят, лучшие. Если не съешь — хотя бы не жги. Д.» Висенья смотрела на лимоны, потом на записку, потом снова на лимоны. В груди закипело — не от злости, а от чего-то совсем другого, тёплого, раздражающе приятного. Как он смеет быть таким? Заботливым? Внимательным? Как он смеет? — Эльза! — позвала она громче, чем хотела. Служанка вбежала, запыхавшись, уже готовая к худшему. — Возьми это. — Висенья ткнула пальцем в корзину. — И отнеси на кухню. Пусть сделают лимонад. Много лимонада. Самый сладкий и самый кислый одновременно, с мятой и льдом. И отошли его королю. — Лимонад, ваша милость? — Эльза заморгала. — Просто... лимонад? — Просто лимонад. — Висенья сжалилась над ней и добавила почти с улыбкой: — Без крыс. На этот раз.

***

Дейрон сидел в кабинете над картами налоговых сборов Простора, когда вошёл посыльный с серебряным кувшином, запотевшим от холода, и запиской. «Пей. Это просто лимонад. Никакой отравы, клянусь честью. В.» Он развернул бумагу, прочитал, и улыбка сама расползлась по лицу — медленная, довольная, глупая. Налил себе полный кубок. Лимонад был именно таким, как надо: кисло-сладкий, ледяной, с плавающими листочками мяты. Он отпил, и холод пробежал по горлу до самого желудка. — Передай её милости, — сказал он посыльному, — что лимонад восхитительный. И что я благодарен. Посыльный ушёл. Через полчаса вернулся. Вид у него был такой, будто он шёл на эшафот. — Её милость велела передать... — он запнулся. — Что там было слабительное. Дейрон поперхнулся и уставился в кубок. — Что, прости? — Она сказала... слабительное, ваше величество... Я не виноват, я только передал... Дейрон перевёл взгляд на кувшин, потом на свой пока ещё спокойный живот. И расхохотался. Громко, до слёз, хлопая ладонью по столу. Карты налоговых сборов подпрыгнули. — Передай её милости, — сказал он, всё ещё смеясь, — что лимонад был настолько хорош, что даже слабительное не испортило бы мне удовольствия. И допил кубок до дна, глядя поверх края на обалдевшего посыльного.

***

Ночь опустилась на замок тихо и плотно, как чёрный бархат на плечи невесты. Но Висенья не спала. Маленькое Пламя мирно посапывала на подушке, свернувшись в идеальный меховой круг. За окнами выл ветер, хлопал ставнями где-то вдалеке. А Висенья металась по комнате босиком, в той самой проклятой тонкой рубашке, потому что каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его. Слышала его смех. Чувствовала тепло его пальцев на своей руке. И это было невыносимо. «Я не могу. Я не должна. Мама бы не простила». Но мамы больше не было. А он — был. Живой. Настоящий. И он пил её лимонад, зная, что там может быть отрава. И он смеялся. И он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Она остановилась посреди комнаты, тяжело дыша. Сердце колотилось в горле. А потом развернулась и выбежала в коридор. Дейрон лежал на спине в одних штанах и смотрел в потолок. Сон не шёл, он ворочался уже час, а может, два. В камине угасали угли, и в их слабом, умирающем свете он вспоминал её улыбку — ту, что мелькнула, когда она протянула ему пирожное. И ещё — её голос, когда она сказала: «Ты рявкнул». Не с упрёком. С удивлением и теплотой. Дверь распахнулась без стука. Она влетела в комнату, как ветер, и замерла посреди помещения. Растрёпанная, в той самой рубашке, которая сводила его с ума, босиком, с безумными, заплаканными глазами. — Ты! — выпалила она. Он сел на кровати одним движением. — А, это ты. — Голос его был спокойным, но сердце уже сорвалось в галоп. — Уже традиция, да? Врываться ко мне по ночам полураздетой. Сегодня что? Пришла проверить, подействовало ли слабительное? Или крыса опять сбежала? — Нет! — Она металась по комнате, как запертая в клетку птица, и он снова ловил взглядом её силуэт, очерченный слабым светом. — Крыса спит у меня в постели! И я ничего не подсыпала в этот чёртов лимонад! Это была шутка! Он поднял брови. — То есть отравление мне не грозит? — Да! — Она замерла и посмотрела на него. В глазах стояли слёзы. — Зачем ты выпил всё? Ты же думал, что там отрава! — Если бы ты хотела моей смерти, моя любовь... — он нарочно растянул эти слова, и она вздрогнула, услышав их, — ты бы сделала это как следует. Кинжалом. Или драконьим огнём. А не лимонадом. Кроме того, — он пожал плечами, — лимонад был действительно хорош. — Ты невыносим! — Она снова заметалась. — Ты просто невыносим! Как можно быть таким... — Каким? — подсказал он, не отрывая от неё глаз. — Таким... нормальным! — выкрикнула она с отчаянием. — Таким милым! Таким... — Она прижала ладони к лицу. — Ты присылал мне цветы каждое утро! Ты дал мне книгу матери, даже не сказав, чего тебе стоило её достать! Ты подарил мне эту дурацкую крысу, которую я теперь люблю больше всех на свете! Ты защищал меня перед Советом и своей матерью! Ты рявкнул на слугу сегодня утром только потому, что Пламя испугалась! — Голос у неё сорвался, перешёл в шёпот. — Ты не такой, как я думала. Ты не чудовище. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и слёзы текли по её щекам — злые, горячие, солёные. — Я хотела тебя убить, — прошептала она. — В первую ночь, когда ты уснул. Я смотрела на свой кинжал, на твоё горло и думала — я могу. Могу отомстить за маму, за братьев, за всё. Я ненавидела тебя так сильно, что у меня внутри всё горело. А теперь... — Она всхлипнула. — Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, что я чувствую. Это сводит меня с ума! Он встал. Медленно, очень медленно и осторожно, как подходят к дикому зверю, который может либо убежать, либо вцепиться в глотку. Подошёл вплотную и остановился. Она чувствовала жар его тела даже сквозь расстояние в ладонь. — Висенья. — Не подходи. — Висенья, посмотри на меня. Она подняла глаза. Мокрые ресницы слиплись стрелками, щёки горели, и вся она была — обнажённый нерв, дрожащий и звенящий. Он поднял руку и коснулся её лица. Медленно, запредельно нежно, кончиками пальцев провёл по мокрой дорожке на щеке. Она не отшатнулась. — Чего ты хочешь? — спросил он тихо, почти шёпотом. Она смотрела на него, и мир сузился до его глаз — фиалковых, как у неё, как у матери, но с чем-то, что было только его. — Тебя, — выдохнула она, и в этом слове было больше мужества, чем во всём, что она делала до сих пор. — Я хочу тебя. И ненавижу себя за это. Он улыбнулся — не своей обычной лёгкой ухмылкой, а другой, глубокой, уставшей, понимающей улыбкой, которая шла не от губ, а откуда-то изнутри. — Я тоже тебя хочу. — Его большой палец гладил её скулу. — С самой первой ночи, когда ты уснула на краю кровати, свернувшись, как зверёк, и не дала мне провалиться в кошмары. Я хотел тебя всю — твой гнев, твои крики, твои мёртвые крысы. Все твои платья, которые ты демонстративно не снимала только потому, что они были чёрными. Я хочу тебя, Висенья. Всю. Она всхлипнула — жалобно, по-детски. — И что нам теперь делать? Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Это был не тот поцелуй, что в септе — сухой, короткий, формальный, — и не тот, что могли бы вообразить менестрели в балладах. Это был поцелуй двух израненных, изломанных войной людей, которые наконец-то нашли что-то, за что стоит держаться. Его губы были тёплыми и мягкими, и они пахли мятой от того самого лимонада. Она замерла на вдох, а потом — словно что-то разжалось внутри — ответила. Прильнула к нему, вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под тёплой кожей, и поцеловала в ответ. Неумело, отчаянно, честно. Он обхватил её лицо ладонями, большими пальцами вытирая слёзы с её щёк, не прерывая поцелуя. И с каждым движением его губ лёд, который она носила в себе столько лет, таял, превращаясь в воду, в тепло, в жизнь. — Висенья, — шептал он между поцелуями, — моя Висенья, моя дикая, прекрасная жена, моя драконица. — Дейрон, — выдыхала она, не узнавая собственный голос. — Я не должна, я не могу, но я... — Можешь. — Он прижался лбом к её лбу. — Всё можешь. Я держу тебя. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, хотя она была выше многих женщин и была сложена с тренированностью всадницы. Она обвила его шею руками, спрятала лицо у него на плече, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, прямо у её щеки. Он нёс её к кровати, и на каждом шагу целовал: в висок, в скулу, в уголок губ. Опустил на прохладные, пахнущие лавандой простыни так бережно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла, какое только выдували мастера Мира. — Я боялась, что ты не захочешь, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Что я слишком злая. Слишком колючая. Слишком... — Ты идеальная. — Он навис над ней, опираясь на локти, чтобы не придавить. — Ты самая живая, самая настоящая, самая красивая женщина, которую я видел. Ты — пламя. — Маленькое пламя, — усмехнулась она дрожащими губами. — Как крыса. — Нет. — Он поцеловал её в шею, туда, где бился пульс, и она выгнулась, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки — от шеи вниз, к пояснице, к самым кончикам пальцев. — Ты моё большое пламя. Моё единственное. Он целовал её медленно, никуда не торопясь, ладонью скользя по её плечу, по руке, по изгибу талии. Ткань рубашки зашуршала под его пальцами, тонкая и непрочная, как паутина. Висенья замерла, чувствуя, как внутри натягивается струна — предвкушение пополам со страхом. — Я никогда... — начала она и осеклась. — Я знаю. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я буду осторожен. Я обещаю. Если ты захочешь остановиться — скажи, и я остановлюсь. В ту же секунду. — Я не захочу, — выдохнула она. — Я хочу... тебя. Эти слова стали разрешением. Он снова поцеловал её — глубоко, жарко, — и она ответила так же. Их языки встретились, и Висенья, которая никогда раньше не целовалась по-настоящему, училась этому сейчас, с ним. Это было странно, ново, немного неловко — и оттого ещё более захватывающе. Его пальцы прошлись по краю её рубашки, там, где на плече кружево касалось кожи. Он потянул ткань вниз медленно, очень медленно, открывая плечо, ключицу, ложбинку между грудей. Она вздрогнула, но не от холода — от того, как он смотрел. Его взгляд скользил по открывающейся коже, как прикосновение, и она чувствовала этот взгляд каждой клеткой. Рубашка соскользнула с плеч, упала куда-то в сторону, и она осталась обнажённой перед ним. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Боги, Висенья, ты даже не представляешь, насколько... Она смущённо попыталась прикрыться, но он мягко, нежно перехватил её руки и отвёл в стороны. — Не прячься. Пожалуйста. Я хочу видеть тебя. Всю. И он смотрел. Так, что у неё перехватывало дыхание. А потом наклонился и поцеловал её ключицу — легко, как прикосновение крыла бабочки. Потом ниже, в ложбинку между грудей. Потом ещё ниже, и каждое прикосновение его губ отзывалось в ней горячей волной. Он изучал её тело, как картограф изучает новую землю — благоговейно, бережно, запоминая каждый изгиб. Его язык очертил круги вокруг её соска, и она ахнула, чувствуя, как низ живота наливается тёплой, пульсирующей тяжестью. Она запустила пальцы в его серебряные волосы — они были мягче, чем она представляла, — и притянула его ближе. Её собственное тело отвечало на его прикосновения прежде, чем разум успевал что-то решить. Бёдра сами подались вверх, встречая его. Он на мгновение отстранился, чтобы стянуть штаны, и она увидела его всего — широкие плечи, грудь с редкими серебристыми волосками, живот, переходящий в серебристую дорожку, уходящую вниз, и самую мужскую его часть. Она невольно задержала дыхание. Она знала, как устроены мужчины, в теории — у неё были братья, были книги, были шепчущиеся служанки, — но видеть это в реальности, чувствовать тепло и мощь его желания было чем-то совсем иным. Это пугало и завораживало одновременно. — Иди ко мне, — прошептала она, протягивая руки. — Пожалуйста. Он опустился на неё, и их тела встретились — горячая кожа к горячей коже. Тяжесть его была приятной, якорящей, и она обхватила его ногами, путаясь в простынях, дрожа от нетерпения и страха. Он поцеловал её долго, медленно, пока она не расслабилась, и только тогда его пальцы скользнули вниз, проверяя, готова ли она. Она была готова — влажная, горячая, пульсирующая. — Смотри на меня, — шепнул он, устраиваясь у её входа. — Смотри мне в глаза. Она подняла ресницы и встретилась с ним взглядом. Он толкнулся внутрь — плавно, очень медленно, останавливаясь каждую секунду, чтобы дать ей привыкнуть. Висенья почувствовала, как её тело растягивается, принимая его, и на мгновение стало больно — остро, коротко, как укол. Она тихо вскрикнула, и Дейрон тут же замер. — Прости, — выдохнул он, и в глазах у него была такая нежность, что её собственная боль отступила на второй план. — Прости, любовь моя. Я подожду. Он действительно ждал — неподвижно, целуя её в щёки, в уголки губ, в мочку уха, шепча какую-то бессмыслицу о том, какая она красивая, какая смелая, какая любимая. Его пальцы гладили её по животу, по бёдрам, успокаивая, и постепенно напряжение ушло. Она расслабилась вокруг него, привыкла к чувству наполненности, к тому, как он пульсирует внутри неё, и боль превратилась во что-то другое — в странное, томящее чувство, которое требовало продолжения. — Пожалуйста, — прошептала она, сама не зная, о чём просит. Он начал двигаться. Медленно, тягуче, вслушиваясь в каждый её вздох. Сначала она просто лежала, принимая его толчки, пытаясь привыкнуть к ритму, — но потом что-то изменилось. Её тело само подстроилось под него, бёдра начали встречать его движения, и то, что было странным и новым, вдруг стало желанным. — Да, — выдохнула она. — Вот так... пожалуйста, ещё... Он застонал — низко, сдавленно, — и этот звук отозвался в ней натянутой струной где-то в самом низу живота. Она чувствовала его каждой клеткой: как его мышцы перекатываются под её пальцами на его спине, как его дыхание сбивается, как его бёдра прижимаются к её бёдрам при каждом толчке. Их тела двигались в едином ритме — сначала робко, потом всё увереннее, — как волны, накатывающие на берег. Он снова поцеловал её, и этот поцелуй был другим — глубоким, мокрым, жадным. Их языки танцевали, сталкивались, отступали и возвращались. Его ладонь легла на её грудь, сжала нежно, и его большой палец кружил по соску, пока она не начала постанывать ему в губы. Она выгнула спину, подставляя себя ему, и он принял этот дар. — Моя, — шептал он, целуя её в шею, в ямочку над ключицей, в выемку между грудей. — Моя драконица. Моя королева. — Твоя, — отвечала она на выдохе, и это слово было её капитуляцией. Сладкой, полной, безоговорочной. Жар нарастал, скапливался внизу живота, пульсировал, разливался по телу горячими волнами. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как ритм становится быстрее, глубже, как его дыхание переходит в хриплые стоны. Её собственное тело отвечало тем же — она сама не заметила, как начала вскрикивать при каждом толчке, как её ногти впились в его спину, как её бёдра поднимаются ему навстречу. — Висенья, — выдохнул он сдавленно, — я сейчас... — Да, — выдохнула она в ответ. — Да, пожалуйста... И мир взорвался. Она почувствовала, как волна наслаждения накрывает её с головой — слепящая, жаркая, невыносимо яркая. Она выгнулась под ним, вскрикнула, вцепившись в его плечи, и всё её тело сжалось вокруг него, пульсируя. Дейрон застонал — громко, почти мучительно — и последовал за ней, изливаясь глубоко внутрь в несколько сильных, рваных толчков, от которых дрожали простыни. Они замерли. Дыхание — общее, частое, сбитое. Его лоб прижат к её лбу. Их сердца колотились одно напротив другого, и она чувствовала, как его пульс постепенно замедляется, успокаивается. Он всё ещё был внутри неё, и это было странно, ново, а теперь — правильно. Он медленно вышел из неё. Она тихо охнула от потери — не от боли, а от внезапно возникшей пустоты, которую тут же захотелось заполнить снова. Он лёг рядом, притянул её к себе, укрыл одеялом и уткнулся носом в её волосы. Его грудь вздымалась, сердце гулко билось под её щекой. — Прости, если было больно, — сказал он, поглаживая её плечо. — Я не хотел. — Было немного. — Её голос звучал хрипло и удивлённо. — Но потом... — Она замолкла, не в силах подобрать слово для того, что почувствовала. — Потом? — он повернул голову, заглядывая ей в лицо. — Потом было чудесно, — призналась она шёпотом, чувствуя, как щёки заливает краска. Он улыбнулся — устало, счастливо, — и поцеловал её в висок. — Я люблю тебя. Я знаю, ты, может быть, не готова ещё это слышать, но я должен был сказать. Я люблю тебя, и я счастлив, что ты здесь. Она не ответила. Уткнулась лицом в изгиб его плеча, вдыхая его запах — соль, мяту и что-то, что было просто им, — и почувствовала, что внутри неё, в том самом месте, где годами жил только лёд, теперь горит маленькое, живое, тёплое пламя. Её собственное. Или их общее. Не разобрать. Она не знала, любит ли его. Она всё ещё не знала половины того, что происходит у неё внутри. Но здесь, сейчас, в его руках, она впервые за много лет чувствовала себя дома. За дверью, в её покоях, на подушке спала Маленькое Пламя. Ей снилось, что хозяйка счастлива, и от этого во сне крыса тихо, почти неслышимо мурчала. Как кошка. Или как драконица. Кто их, крыс, разберёт.