Mission: Before Thirty

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @fluffkitt _____ Ночью квартира Лиры всегда казалась немного другой. Днём она была просто её домом, с аккуратно разложенными вещами, чистым столом, цветами на подоконнике и стеллажами, где старые подсвечники, фарфоровые фигурки, рамки, коробочки и маленькие странные находки из её антикварного магазина стояли так, будто у каждой вещи была своя личная история и своё законное место. Но ночью всё это выглядело мягче, тише, чуть страннее, словно квартира превращалась в маленький закрытый мир, где время не спешило, где за окном давно погасла большая часть окон в соседних домах, а внутри всё ещё горела настольная лампа, пахло кофе, мандариновыми корками и тем особенным старым запахом дерева, бумаги и пыли, который Лира почему-то любила больше любых дорогих ароматов для дома. Она сидела за столом в домашней одежде: в светлой короткой футболке с маленькими голубыми бантиками и тёмных свободных штанах с голубой клетчатой отделкой по бокам, с мягкой резинкой на талии и завязками, которые она уже два раза машинально теребила пальцами, пока листала телефон. Волосы были чуть растрёпаны, лицо без макияжа, на ногах старые домашние тапки, и весь её вид был таким простым, сонным и домашним, будто она собиралась сейчас просто допить кофе, убрать со стола и лечь спать, но на самом деле внутри у неё всё уже давно кипело, как чайник, который забыли выключить. На столе лежало слишком много всего, и любой другой человек мог бы назвать это бардаком, но для Лиры это был почти рабочий порядок. Открытый ноутбук светил ей в лицо тусклым экраном, рядом стояла банка фанты, чуть дальше — чашка с кофе, который давно остыл, но она всё равно периодически делала глоток, потому что выбросить кофе казалось ей почти личным предательством. Возле блокнота валялись цветные ручки, стикеры, несколько наклеек, салфетки, мандариновые корки, маленькая латунная ложечка с потёртой ручкой, старая открытка с видом моря, фарфоровая птичка без одного крыла и крошечная шкатулка, которую она собиралась выложить в магазин ещё неделю назад, но каждый раз откладывала, потому что та странно хорошо смотрелась на её столе. На подоконнике стояли орхидеи, её любимые упрямые красавицы, и Лира, бросив на них короткий взгляд. Она должна была работать. По крайней мере, изначально она открыла ноутбук именно для этого: проверить пару писем, ответить клиенту, уточнить наличие старого зеркала в бронзовой раме и, если хватит сил, расписать описание для новой подборки антикварных мелочей. Но вместо этого она уже почти час листала соцсети и чувствовала, как настроение медленно, уверенно и очень неприятно падает куда-то под стол. Сначала ей попалась фотография бывшей одногруппницы в свадебном платье, с идеальной укладкой, белыми цветами и подписью про “самый важный день в жизни”. Лира задержалась на этом посте чуть дольше, чем нужно было, потом лайкнула, потому что не лайкнуть было бы странно, и пролистнула дальше. Следующим был пост другой знакомой, где она стояла в пустой светлой квартире с ключами в руке, улыбалась рядом с парнем и писала, что они наконец-то купили своё первое жильё. Потом кто-то выложил фотографию маленькой детской ладони. Потом — снимки из путешествия: чемоданы, море, аэропорт, завтраки в красивом кафе. Потом девушка, с которой Лира когда-то сидела на одной лекции, объявила, что открыла свою студию, и под постом уже было куча восторженных комментариев, будто всё у всех происходило правильно, вовремя и как надо. Лира смотрела на всё это и сначала пыталась убедить себя, что просто устала. Что ночь, кофе, телефон и чужие красивые фотографии всегда делают людей немного несчастными. Что завтра утром она проснётся, сварит нормальный кофе, откроет окно, польёт орхидеи и снова станет обычной собой: громкой, быстрой, чуть раздражительной, но вполне живой. Только чем дальше она листала, тем сильнее в груди появлялось неприятное чувство, будто все вокруг уже давно перешли на следующий уровень, а её забыли в старом меню игры, где кнопка “продолжить” почему-то не нажималась. У всех уже была какая-то взрослая жизнь. Не обязательно идеальная, не обязательно лёгкая, но заметная. У кого-то семья, у кого-то квартира, у кого-то стабильный маршрут, планы, фотографии с людьми, которые держали их за руку так уверенно, будто точно собирались держать и дальше. А Лира сидела ночью за столом в пижамных штанах, пила холодный кофе, пахла мандаринами и думала о том, что ей скоро тридцать, а она всё ещё не понимает, в какой момент жизнь свернула не туда и почему никто не предупредил её заранее. Она заблокировала телефон и положила его экраном вниз, но тишина после этого стала ещё хуже. Пока лента двигалась, можно было злиться на чужие посты, на слишком счастливые подписи, на идеальные кадры, на людей, которые умели выглядеть собранными даже на фотографиях из роддома или возле ипотечного договора. А когда телефон замолчал, Лира осталась только с собой, и это ей совсем не понравилось. Она потянулась за фантой, сделала глоток, поставила банку обратно и вдруг заметила маленькую крошку возле чашки. Ничего особенного, просто крошка. Нормальный человек, наверное, даже не обратил бы внимания, но Лира смотрела на неё так, будто та пришла специально добить её своим существованием. Она резко взяла салфетку, убрала крошку, потом протёрла место ещё раз, потому что иначе уже не могла перестать думать об этом пятне, и тихо сказала в пустую комнату: — Даже крошки знают, где им лежать, а я нет. Фраза вышла глупой, даже смешной. Лира сама это поняла и почти усмехнулась, но улыбка не задержалась. Она опустила салфетку на стол и несколько секунд просто смотрела перед собой. Нельзя же реально завидовать крошке, нельзя же настолько устать от собственной головы, чтобы начать сравнивать себя с мусором на столе. Но ей стало не смешно. Потому что в этой дурацкой фразе почему-то оказалось слишком много правды. Ей казалось, что у всех есть место. Не обязательно роскошное, не обязательно окончательное, но хотя бы понятное. А она вроде бы работала, что-то зарабатывала, вела магазин, сама искала красивые старые вещи, общалась с клиентами, умела платить счета, не забывала менять постельное бельё и даже держала растения живыми, но внутри всё равно была какая-то неприятная пустота. Не огромная трагедия, не конец света, а именно ощущение, будто в её жизни есть пробел, который она всё время пытается заставить мебелью, делами, кофе, чистыми полками, цитрусовыми свечами и ночными разговорами с Юнги. Скоро ей должно было исполниться тридцать. Достаточно скоро, чтобы цифра начала жить рядом с ней как навязчивый сосед, который не стучит, а сразу входит. Лира не боялась самого возраста. По крайней мере, она очень хотела в это верить. Ей не казалось, что в тридцать жизнь заканчивается, кожа осыпается, радость отменяется, а на дверь вешают табличку “всё лучшее уже было”. Она не была настолько глупой. Но где-то внутри сидело другое, более липкое и неприятное чувство: к этому возрасту у неё якобы уже должна была быть нормальная взрослая жизнь. Не чужая, не идеальная, не такая, как в соцсетях, но хотя бы своя, понятная, собранная не из осколков. У неё ведь почти было это. Почти была свадьба, был человек, с которым она выбирала цвет скатертей, обсуждала гостей, примеряла платье и думала, что будущее наконец-то стало не страшным, а просто общим, был дом, который они собирались строить вместе не из кирпичей даже, а из привычек, завтраков, разговоров, планов и каких-то маленьких обещаний, которые тогда казались крепче всего. А потом за две недели до свадьбы она узнала, что всё это время он встречался ещё с другой. Не один раз ошибся, не запутался, не “так получилось”, как он потом пытался объяснять, а именно жил сразу в двух версиях своей удобной лжи. С ней он обсуждал рассадку гостей и будущую квартиру, а с другой женщиной, получается, строил что-то своё, параллельное, мерзкое в своей спокойной наглости. Лира тогда не устроила красивую сцену из фильма. Не разбила бокал о стену, не сказала идеальную фразу, после которой все бы замолчали. Она просто очень долго сидела на краю кровати и смотрела на свадебное платье, которое висело на двери шкафа в чехле, слишком белое, слишком чужое, слишком готовое к жизни, которая внезапно перестала существовать. И с того дня в ней что-то сдвинулось. Она не просто рассталась с человеком, она будто потеряла доверие к своей способности понимать, что с ней происходит. Если она не заметила такое рядом с собой, то чему вообще можно было верить? Именно поэтому ей было так противно жалеть себя. Лира ненавидела это ощущение почти физически. Ей казалось, что стоит чуть дольше посидеть в этой боли, и она прилипнет к ней навсегда, как запах старой сырости к вещи, которую слишком долго держали в закрытом шкафу. Она не хотела быть девушкой, которую бросили перед свадьбой. Не хотела, чтобы люди смотрели на неё мягкими глазами и говорили осторожно, будто она стеклянная. Не хотела каждый раз внутри сжиматься, когда кто-то рядом говорил о помолвке, планах, семье или счастливом будущем. Ей хотелось разозлиться. Встать. Сделать что-то. Не обязательно умное. Не обязательно безопасное. Просто что-то такое, после чего она смогла бы сказать себе, что всё ещё двигается, всё ещё живая, всё ещё может сама выбирать, куда идти, даже если иногда выбирает не туда. Лира снова взяла телефон, но уже не стала открывать соцсети. Она посмотрела на тёмный экран, увидела в нём своё отражение: усталые глаза, домашняя футболка, волосы, падающие на лицо, и выражение человека, который внутренне готовится сказать что-то важное, но пока не знает, кому именно. Потом её взгляд упал на блокнот. Обычный блокнот, купленный когда-то просто потому, что ей понравилась обложка и плотная бумага. Он лежал среди ручек, стикеров, мандариновых корок и старых вещей, как будто давно ждал именно этой ночи. Лира медленно подтянула его к себе, открыла на чистой странице и провела ладонью по бумаге, будто проверяла, выдержит ли она весь этот хаос. Ручка щёлкнула слишком громко в ночной тишине. Лира замерла на секунду, потом поставила кончик на страницу. Она ещё не знала, какие именно пункты туда попадут. Не знала, будет ли это выглядеть смешно утром. Не знала, покажет ли она кому-то этот список или спрячет его в ящик, как очередное доказательство своего ночного драматизма. Но впервые за весь вечер у неё появилось не просто раздражение, а направление. Маленькое, странное, не до конца разумное, но всё же направление. Она не хотела больше сидеть и смотреть, как чужая жизнь движется по красивой ленте, пока её собственная стоит на паузе. Она хотела хотя бы попытаться вытащить себя из этого липкого состояния, пусть даже способом, над которым Юнги потом обязательно будет издеваться до конца её дней. Она наклонилась ближе к странице и крупно написала сверху: Mission Before 30. Она смотрела на эти три слова чуть дольше, чем обычно смотрят на заголовок в блокноте. Mission Before 30 выглядело слишком громко для её кухонного стола, слишком дерзко для ночи, в которой она сидела босыми пятками на перекладине стула. Но именно поэтому название ей и понравилось. В нём было что-то смешное, почти нелепое, будто она не просто собиралась написать список желаний, а запускала какую-то секретную операцию по спасению самой себя от взрослой жизни, чужих свадебных фотографий и собственных мыслей, которые в последнее время стали слишком громкими. Лира провела пальцем по верхней строчке, будто проверяла, не исчезнут ли буквы, если она передумает, потом взяла ручку крепче и опустила взгляд ниже, туда, где страница всё ещё была чистой и терпеливой, как будто реально ждала, когда она наконец перестанет просто переживать и начнёт хоть что-то делать. Первый пункт она написала резко, почти без паузы, потому что если бы задумалась слишком долго, то точно бы засмеялась над собой и закрыла блокнот. “Составить список до 30, чтобы не прожить жизнь зря.” Фраза получилась такой драматичной, что Лира сразу поморщилась, откинулась на спинку стула и посмотрела на неё с откровенным раздражением. Слово “зря” торчало в конце предложения как чужой, слишком серьёзный гость на вечеринке, куда вообще-то звали только самоиронию, ночной кофе и лёгкую истерику. Ей не понравилось, как оно звучало. Слишком жалко. Слишком пафосно. Слишком похоже на фразу из мотивационного видео, где женщина в белой рубашке смотрит в окно и говорит, что после тридцати жизнь только начинается. Лира терпеть не могла такие видео. Обычно после них ей хотелось не менять жизнь, а выключить интернет и протереть раковину. Она сердито зачеркнула слово “зря”, причём так сильно, что ручка оставила жирную тёмную линию, но сам пункт не переписала. Потому что как бы её ни бесила эта формулировка, внутри она всё равно попадала в самую точку, и это злило ещё сильнее. После первого пункта стало немного легче. Не хорошо, нет, просто легче, как бывает, когда наконец признаёшь вслух то, что уже давно ходит за тобой по квартире и дышит в спину. Лира придвинула к себе банку фанты, сделала маленький глоток, потом поставила её аккуратно на салфетку, потому что мокрый круг на столе был бы сейчас последней каплей для её нервной системы. Ручка снова коснулась бумаги, и дальше слова пошли быстрее. Сначала она писала почти хаотично, не выбирая, что выглядит умно, что глупо, а что лучше вообще никогда никому не показывать. Прыгнуть с парашютом. Она написала это и сразу почувствовала, как внутри стало страшно и весело одновременно. Конечно, нормальные люди перед тридцатью покупают витамины, делают ремонт, а она первым делом решила выкинуть себя из самолёта, но в этом хотя бы было что-то живое. Потом она написала уехать ночью без плана, и этот пункт почему-то получился почти родным. Лира любила ночь. Днём от неё всё время чего-то хотели: ответов, работы, нормальной реакции, собранности, адекватности, графика. Ночью же можно было быть немного странной и никому ничего не объяснять. Можно было выйти на улицу за кофе, купить бесполезный брелок на заправке, ехать в такси мимо пустых дорог и делать вид, что ты не убегаешь, а просто выбираешь другой маршрут. Следующим пунктом она добавила встретить рассвет на крыше, потому что рассветы всегда казались ей чем-то честным. В них не было глянца, как в закатах, которые все фотографировали и выкладывали с одинаковыми подписями. Рассвет надо было заслужить бессонной ночью, холодными руками, сонными глазами и человеком рядом, с которым можно молчать и не чувствовать себя лишней. Дальше Лира стала писать уже медленнее. Не потому что идеи закончились, а потому что некоторые из них были не про действия, а про дырки внутри, которые она обычно закрывала шутками. Поцеловаться под дождём. На этом она задержалась, крутанула ручку в пальцах и скосила взгляд на окно, за которым сейчас было сухо, темно и неподвижно. Пункт был глупый. Романтичный до раздражения, такой, над которым она сама бы посмеялась, если бы увидела его у кого-то другого. Но она всё равно его записала. Может, потому что любила летний дождь. Может, потому что когда-то хотела простых красивых моментов без обмана, без подвоха, без того, чтобы потом выяснилось, что этот поцелуй был частью чьей-то лжи. Она не стала развивать эту мысль, потому что иначе снова ушла бы туда, куда сегодня больше не хотела проваливаться. Вместо этого быстро добавила купить себе цветы просто так, и этот пункт уже вызвал у неё более мягкую улыбку. Не ждать, пока кто-то подарит. Не смотреть на пустую вазу и не думать, что цветы должны появляться только от мужчины, который что-то чувствует. Просто купить. Для себя. Потому что можно. Страница постепенно наполнялась, и вместе с этим у Лиры появлялось странное ощущение, будто она собирает не список, а маленькие доказательства того, что её жизнь всё ещё принадлежит ей. Самым трудным оказался следующий пункт. Почувствовать себя выбранной. Лира написала его аккуратно, почти слишком красиво, и сразу захотела вырвать страницу. Потому что вот это уже было не смешно. Прыгнуть с парашютом можно было обсудить, высмеять, снять на видео, превратить в безумный день. Ночная поездка тоже звучала как приключение. Даже поцелуй под дождём можно было подать как шутку, если очень постараться. А “почувствовать себя выбранной” звучало так, будто она всё-таки призналась бумаге в том, о чём не говорила даже себе нормально. После измены ей всё время казалось, что её не просто обманули, а сравнили с кем-то и молча поставили не на первое место. Будто она была достаточно удобной для свадьбы, но недостаточной для честности. И от этой мысли хотелось одновременно смеяться, ругаться и выкинуть блокнот в окно, потому что нормальные люди, наверное, не пишут такие вещи ночью рядом с банкой фанты. Последний пункт появился почти сам. Лира долго держала ручку над страницей, не решаясь оставить его рядом с остальными. Потом перевернула блокнот чуть под углом и написала мелко, почти у края, так, будто пыталась сделать желание незаметным даже для себя: влюбиться так, чтобы не было страшно. Она сразу накрыла эту строчку ладонью, хотя в квартире не было никого, кто мог бы заглянуть через плечо. Лира сидела так несколько секунд, прижимая ладонь к бумаге, и чувствовала себя ужасно глупо. Она была взрослой женщиной, которая не боялась высоты, скорости или безумных поездок, но при этом одно маленькое предложение на краю страницы заставило её смутиться сильнее, чем любой откровенный разговор. Она тихо рассмеялась, но смех вышел неровным, немного усталым. Получалось, список был не только про приключения. Он был про то, чего ей по-настоящему не хватало, просто об этом было неприятно думать напрямую. Когда страница стала уже не просто страницей, а чем-то реальным, Лира неожиданно поняла, что одной ей с этим списком страшно. Не потому что она не могла сама купить билет, вызвать такси, найти аэродром, забронировать отель или придумать, как забраться на крышу. С этим как раз проблем бы не было. Проблема была в другом: если она останется с этими идеями одна, то в какой-то момент обязательно перепутает смелость с безумием и окажется где-нибудь на трассе ночью без нормального плана, с разряженным телефоном, в плохом настроении и с уверенностью, что “всё под контролем”, хотя у неё под контролем обычно была только чистота на столе. Ей нужен был человек, который будет рядом не для того, чтобы тормозить её каждый раз, а чтобы вовремя сказать, где заканчивается “главная героиня” и начинается “пожалуйста, включи мозг”. И, конечно, таким человеком мог быть только Юнги. Эта мысль была настолько очевидной, что Лира даже не стала делать вид, будто рассматривает другие варианты. Она взяла телефон, разблокировала экран и открыла чат с ним. Палец завис над клавиатурой всего на пару секунд. Ей вдруг стало немного неловко, потому что было поздно, а Юнги, несмотря на свой сломанный режим, мог спать или хотя бы лежать с видом человека, который не хочет участвовать в чужом кризисе до утра. Но потом Лира посмотрела на блокнот, на свои свежие пункты, на маленькую строчку у края страницы, всё ещё прикрытую краем ладони, и написала ему коротко, без лишних объяснений, спросив, спит ли он. Ответ пришёл почти сразу. Он, конечно же, не спал, но в своём стиле написал, что если это снова про смысл жизни, он может уснуть прямо сейчас. Лира улыбнулась, не широко, не счастливо, а как улыбаются человеку, который раздражает тебя всю жизнь и почему-то лучше всех умеет попадать в правильную интонацию. Даже через экран Юнги звучал так, будто сидит напротив, щурится на неё из-за очков и уже заранее устал от того, что она сейчас скажет. Она не стала долго подводить к делу. Просто написала, чтобы он приезжал. Потом добавила, что у неё официальный кризис. После этого в чате повисла короткая пауза, и Лира, сама того не замечая, начала грызть внутреннюю сторону губы. Она уже представляла, как он смотрит на эти сообщения, тяжело вздыхает, откладывает какую-нибудь старую деталь, которую чинил ночью вместо нормального сна, и пытается решить, насколько срочно нужно ехать спасать её от самой себя. Юнги мог делать вид, что ему всё равно, мог язвить, мог отвечать сухо, мог называть её идеи идиотскими, но если она писала ночью не просто “мне скучно”, а вот так, с этим странным напряжением между словами, он всегда понимал. Не спрашивал лишнего. Не начинал сразу копаться в душе. Просто появлялся рядом так, будто это не забота, а бытовая необходимость, как зарядка для телефона или запасная куртка в машине. Пауза закончилась тем, что он спросил, нужна ли еда. Лира посмотрела на стол, где из съедобного осталась разве что её тревожность, и ответила, что да. Потом, чтобы не дать ему даже теоретического шанса привезти что-то неправильное, уточнила, что только не суп. Его ответ пришёл быстро: он написал, что не враг. Лира тихо рассмеялась, уже по-настоящему, и положила телефон рядом с блокнотом. Ей стало немного спокойнее, хотя Юнги ещё даже не приехал. Просто сам факт, что он понял её ночной сигнал без подробных объяснений, уже как будто поставил между ней и паникой маленькую, но крепкую перегородку. Она снова посмотрела на список, провела пальцем по первым пунктам, потом осторожно убрала ладонь с последней строчки и больше её не закрывала. Пока что это всё ещё выглядело безумно. Но теперь это безумие хотя бы больше не было только её. Через какое-то время в коридоре за дверью стало слышно движение лифта, потом тихие шаги, не слишком быстрые, но и не ленивые настолько, как Юнги обычно любил изображать. Лира подняла голову от блокнота почти сразу, хотя до этого пыталась убедить себя, что просто перечитывает список и ничего не ждёт. На самом деле она уже минут десять прислушивалась к подъезду, к редким звукам за стеной, к собственному телефону на столе, который больше не загорался, потому что Юнги не писал лишнего, когда уже ехал. Он всегда был таким: мог бурчать в сообщениях, мог отвечать сухо, мог сделать вид, что его затянули в чужую драму против воли, но если сказал, что будет, то просто появлялся. Без красивых предупреждений. Без “я уже подъезжаю”. Без этой показной заботы, от которой Лире обычно хотелось закатить глаза. Он просто приезжал, и от этого почему-то становилось спокойнее ещё до того, как она открывала дверь. Звонок прозвучал коротко, один раз, будто даже кнопка домофона раздражала его фактом своего существования. Лира быстро встала, потом тут же заставила себя идти медленнее, потому что слишком резкое движение выдало бы, как сильно она ждала. Она прошла через кухню, по пути всё равно поправ на столе салфетку. Когда она открыла, Юнги стоял на пороге с пакетом в одной руке и холодным кофе в другой, сонный, слегка помятый, с таким лицом, будто он приехал не к лучшей подруге, а на ночное собрание людей, которые решили добровольно усложнить ему жизнь. На нём была простая тёмная толстовка с бежевым воротником, свободные тёмные джинсы и чёрные кеды с белыми шнурками. Он окинул её взглядом не нагло, не оценивающе, а по-своему внимательно: заметил растрёпанные волосы, чашку в руке, которую она вообще не помнила, как взяла, и лицо, на котором она явно пыталась держать бодрую мину. Лира сразу поняла, что он всё считал. И красные глаза, и слишком быстрые движения, и этот её вид “у меня всё под контролем”, который обычно означал ровно обратное. Но Юнги, к счастью, не стал начинать с сочувствия. Он вообще редко начинал с чего-то мягкого, если видел, что человек сейчас рассыплется от одного нормального вопроса. Вместо этого он чуть поднял пакет с едой и спокойно сказал: — Ты выглядишь как человек, который сейчас предложит мне что-то незаконное, и я заранее хочу уточнить, что у меня нет настроения прятать тела, искать алиби или спорить с полицией из-за твоего ночного вдохновения. Лира прислонилась плечом к косяку и на секунду даже забыла, что пять минут назад ей хотелось то ли плакать, то ли составлять план побега из собственной жизни. С Юнги так часто бывало: он не лечил её настроение, не вытаскивал из него силой, но говорил какую-нибудь сухую ерунду так вовремя, что ей приходилось хотя бы чуть-чуть вернуться в реальность. — Не незаконное. Просто потенциально опасное, но я считаю, что это уже большой прогресс, потому что раньше я могла сначала сделать, а потом позвать тебя разбираться с последствиями. — Замечательно. Мы взрослеем в сторону предварительного предупреждения о катастрофе, это почти похоже на развитие личности. — Не стой в дверях с таким лицом, будто тебя сюда привели силой. Ты сам спросил, нужна ли еда, а это уже очень серьёзная форма добровольного участия. — Я спросил из гуманности. Это не значит, что я эмоционально готов к твоей презентации. Он вошёл в квартиру, снял кеды у двери, аккуратно, хотя и с ленивым выражением лица, поставил их рядом с её тапками и прошёл на кухню так уверенно, будто бывал здесь чаще, чем у себя дома. В каком-то смысле так и было. Он знал, где у неё лежат чистые чашки, где салфетки, какая вилка ей нравится меньше всех и почему её лучше не доставать, где она прячет запасные влажные салфетки, хотя “прячет” было громко сказано, потому что у Лиры они лежали почти в каждой комнате, как маленькие тревожные талисманы против грязного мира. Юнги поставил пакет на стол, взглядом пробежался по разложенным ручкам, блокноту, наклейкам, мандариновым коркам, фанте, остывшему кофе и ноутбуку. На секунду его лицо стало чуть серьёзнее, но он быстро вернул привычную усталую невозмутимость, будто не хотел пугать её тем, что понял слишком много. — Нормальные люди ночью спят, Лира. Иногда они ещё выключают ноутбук, чистят зубы и не устраивают заседание кризисного комитета среди цитрусовых отходов и канцелярии. Она закрыла дверь, вернулась к столу и села напротив, подтянув под себя одну ногу. Его фраза ей понравилась, хотя признавать это она, конечно, не собиралась. — Ты теперь тоже в комитете. Поздравляю, вступительный взнос ты уже принёс в пакете. Юнги начал доставать контейнеры с едой, палочки, соусы и ещё один кофе, который, судя по всему, купил себе, но поставил ближе к ней, чтобы она могла забрать, если захочет. Он делал такие вещи молча, и это иногда бесило её сильнее открытой заботы, потому что спорить было не с чем. — Я максимум курьер, который сделал ошибку и зашёл дальше порога. Комитеты, миссии и коллективные самоубийства без меня, пожалуйста. — Поздно. У нас уже есть название, атмосфера и моральная проблема. — Если у моральной проблемы есть название, значит, всё уже хуже, чем я думал. Лира попыталась выглядеть уверенно, но когда его взгляд упал на блокнот, она всё равно невольно прижала ладонь к странице. Не полностью, не так явно, как раньше, но достаточно, чтобы Юнги заметил. Он сел рядом, чуть боком к столу, взял контейнер с едой, открыл крышку и не стал сразу тянуть блокнот к себе. Вот за это она его и ценила. Он мог быть прямолинейным до грубости, мог сказать что-то слишком резко, мог ворчать так, будто его личная миссия — испортить всем настроение заранее, но если чувствовал, что человек на границе, не лез туда пальцами. Он давал пару минут. Делал вид, что занят едой, хотя на самом деле ждал, пока она сама решит показать. Лира взяла палочки, покрутила их в руках и поняла, что аппетита почти нет, но запах еды всё равно немного возвращал её в тело. До этого она будто сидела где-то отдельно от себя, в мыслях, в соцсетях, в прошлой свадьбе, в будущем, которое она не успела получить. А теперь напротив сидел Юнги, сонный, ворчливый, реальный, в своей тёмной толстовке и с кофе, и всё стало чуть менее расплывчатым. — Я написала список, — сказала она наконец, стараясь звучать спокойно, будто речь шла не о внутреннем кризисе, а о покупках на неделю. — Это я уже понял. Обычно ты не смотришь на блокнот так, будто он знает твои банковские пароли и детские травмы. — Очень смешно. Я серьёзно, Юнги. Это не просто список “купить хлеб, забрать заказ, полить орхидеи”. Это важный список. — Чем важнее список, тем выше шанс, что в нём есть какая-нибудь глупость с высотой, водой или людьми, которым нельзя доверять. — Можешь хотя бы пять минут сделать вид, что поддерживаешь меня без предварительного похоронного настроения? — Я приехал ночью с едой. Это уже максимальная версия поддержки в моём тарифе. Лира выдохнула через нос, потому что злиться на него нормально всё равно не получалось. Она подвинула блокнот к нему, но пальцы не убрала сразу, словно передавала не бумагу, а что-то живое и слишком личное. Юнги посмотрел сначала на её руку, потом на лицо, и только после этого взял блокнот. Первые секунды он читал так, как читает человек, который уверен, что сейчас увидит обычную импульсивную ерунду, над которой можно будет посмеяться, а утром она сама скажет, что погорячилась. Его взгляд двигался по строкам спокойно, даже лениво. Потом он остановился на одном пункте, чуть нахмурился, пролистнул глазами ниже, вернулся выше, снова прочитал заголовок и уже не выглядел таким расслабленным. Лира молчала. Ей очень хотелось начать объяснять заранее, защищать каждый пункт, шутить, говорить, что он неправильно понял, но она заставила себя не перебивать. Пусть прочитает. Пусть увидит весь этот хаос целиком. Чем дольше Юнги читал, тем яснее она видела, как меняется его лицо, не сильно, он вообще редко показывал эмоции широко. Но у него появилась эта складка между бровями, которую Лира знала слишком хорошо. Так он смотрел на сломанный механизм, который на первый взгляд казался простым, но внутри мог взорваться от одного неправильного движения. — Это не список желаний, — сказал он наконец, положив ладонь на открытую страницу. — Это план, как умереть до тридцати и оставить мне обязанность объяснять всем, почему я не остановил тебя раньше. Лира сразу выпрямилась, потому что, конечно, ожидала сарказма, но всё равно почему-то обиделась. — Спасибо, что опять всё испортил за первые десять секунд. Очень ценю твою способность превращать моё личное перерождение в криминальную статистику. — Я ничего не порчу, я просто умею читать. Здесь половина пунктов выглядит так, будто ты решила проверить, сколько раз можно напугать одного и того же человека за ограниченный период времени. — Я хочу почувствовать жизнь, а не просидеть до тридцати в ожидании правильного момента, который никогда сам не приходит. — Жизнь можно почувствовать и без перелома позвоночника. Например, поспать восемь часов, сходить к врачу, купить нормальный стул для спины. Очень взрослые, недооценённые впечатления. — Вот именно поэтому я не смогла бы писать этот список с тобой. Ты бы убил любую идею до того, как она успела бы стать красивой. Юнги посмотрел на неё поверх страницы, и в этом взгляде было сразу всё: усталость, тревога, привычное раздражение и та самая мягкая внимательность, которую он пытался прятать под сухими фразами. Он не отложил блокнот, хотя мог. Не сказал, что она несёт бред. Не встал и не ушёл. Он просто продолжил сидеть напротив, и Лира, сама того не желая, почувствовала, что уже выиграла какую-то маленькую часть этого спора. — Объясни мне без лозунгов про жизнь, зачем тебе это всё. Только нормально и спокойно. Лира хотела ответить первой шуткой, которая пришла в голову. Сказать, что она официально становится главной героиней своей жизни и ей нужен человек, который будет драматично смотреть на неё со стороны. Это было бы проще. Это было бы безопаснее. Но Юнги смотрел так, что врать получалось глупо, а говорить всю правду пока было страшно. Поэтому она выбрала середину. — Я хочу хотя бы пару раз сделать что-то не потому, что это разумно, удобно или вовремя. Мне надоело ждать, пока я стану достаточно готовой для собственной жизни. Я всё время что-то откладываю, потому что сейчас работа, сейчас не сезон, сейчас нет денег, сейчас не с кем, сейчас не время, сейчас я ещё не такая, какой должна быть. А потом смотришь вокруг, и все уже куда-то уехали, переехали, поженились, родили, открыли, решили, а ты всё ещё сидишь и думаешь, что начнёшь потом. Юнги слушал, не перебивая. Он умел это делать так, что человек сначала злился на его молчание, а потом понимал, что его правда слышат. Лира провела пальцем по краю стола, заметила ещё одну крошечную точку от ручки на бумаге, но не стала её трогать. Сейчас это было важнее любой чистоты. — Короче, я хочу официально стать главной героиней своей жизни, — добавила она уже мягче, специально чуть смешно, чтобы не утонуть в серьёзности. — Да, звучит тупо, но я сегодня имею право на драматичные формулировки, потому что у меня ночь, кофе, кризис и почти юбилейная паника. — Главные героини обычно плохо заканчивают, когда у них нет нормального плана и рядом человек, который умеет отбирать у них острые предметы, ключи и плохие решения. — Так у меня для этого есть ты. — Нет. — Ты даже не знаешь, для чего я тебя прошу. — Я тебя знаю. Этого достаточно, чтобы отказаться заранее и в письменном виде. Лира потянулась за ручкой, и Юнги сразу насторожился, будто ручка в её руках была не канцелярией, а опасным оружием. Она перевернула страницу чуть ниже списка и аккуратно написала новую строку. Не быстро, не хаотично, а почти торжественно, потому что ей самой понравилась мысль, что теперь этот пункт будет существовать не только в разговоре. “Найти человека, который будет рядом.” Она поставила точку, посмотрела на надпись, потом перевела взгляд на Юнги. Он сразу понял, куда всё идёт, и выражение его лица стало таким уставшим, будто он только что увидел не пункт в блокноте, а повестку в армию эмоционального сопровождения. — Нет, Лира. Даже не начинай смотреть на меня так, будто я уже согласился и просто не успел об этом узнать. — Ты уже приехал, значит, морально согласился. Люди не ездят ночью через полгорода с едой к человеку, которому не собираются помогать. — Это не согласие. Это ошибка, совершённая на фоне недосыпа и сомнительной дружеской привязанности. — Поздно. Ошибка зафиксирована письменно. Юнги посмотрел на строчку в блокноте так, будто Лира только что не пункт написала, а оформила на него кредит без права отказаться. Он молча забрал у неё ручку, но не для того, чтобы подписаться, как она на секунду успела обрадоваться, а чтобы отодвинуть её подальше от страницы. Лира сразу поняла этот жест и нахмурилась, потому что он снова пытался вернуть всё в безопасную зону шуток, где можно было спорить, подкалывать друг друга и делать вид, что вся эта ночь просто очередной приступ её драматичной энергии. Но воздух на кухне уже стал другим. Не тяжёлым, нет, скорее слишком честным. Она усмехнулась, чтобы не провалиться в это состояние слишком быстро, и хотела снова сказать что-то резкое, типа что он просто боится приключений и уже давно внутренне пенсионер, но слова не вышли. Вместо них во рту остался сухой привкус кофе и усталости. Лира опустила взгляд на список, где пункт про человека рядом стоял слишком уверенно, будто уже решил всё за них, и вдруг сама почувствовала, как спор перестаёт быть смешным. Она больше не хотела доказывать, что парашют — это не так страшно, что ночные поездки — это не безумие, что поцелуй под дождём — не детская глупость. Всё это было только сверху. Яркое, шумное, удобное для шуток. А внутри была совсем другая причина, которую она таскала с собой уже долго и прятала так старательно, что иногда сама почти верила, будто справилась. — После сорванной свадьбы я поняла, что вообще не знаю, как жить дальше. Все думают, что я просто пережила расставание, но мне иногда кажется, что меня от моей же жизни отрезали. Юнги перестал крутить ручку в пальцах. Это было почти незаметно, но Лира увидела. Он не стал сразу отвечать, не вставил шутку, не скривился, не сказал, что она опять слишком драматизирует. Просто посмотрел на неё внимательнее, и от этого ей стало неловко сильнее, чем от любого вопроса. Она не любила, когда её видели вот такой. Не собранной, не громкой, не смешной, не той Лирой, которая могла превратить любую проблему в саркастичную историю на десять минут. А настоящей, усталой, упрямой и напуганной, хотя она сама себе в этом почти не признавалась. — Ты поэтому всё это написала? Не потому что тебе резко захотелось экстрима, а потому что ты пытаешься сдвинуть себя с места хоть каким-то способом? Лира открыла рот, чтобы отшутиться. Уже почти сказала, что он слишком серьёзно звучит для человека, который десять минут назад называл её список планом смерти с туристическими бонусами. Но шутка застряла где-то на полпути, потому что Юнги сейчас не смеялся. И она поняла, что если снова спрячется за привычной ерундой, он всё равно поймёт. Он всегда понимал самые неудобные вещи слишком быстро, хотя делал вид, что его главная суперспособность — лежать, ворчать и не участвовать в жизни без крайней необходимости. — Мне страшно не из-за цифры, правда. Я не думаю, что в тридцать меня внезапно закопают в скучную взрослую жизнь и запретят покупать фанту после полуночи. Просто я почему-то думала, что к этому возрасту буду другой. Более нормальной, что ли. Буду знать, куда иду, с кем иду, зачем вообще просыпаюсь утром, кроме работы и вечного “надо бы убрать”. А после всего этого со свадьбой у меня ощущение, будто все нажали кнопку “дальше”, а я зависла на одном и том же экране. Она говорила спокойно, но пальцы всё равно тянулись к салфетке, к банке, к краю блокнота, к любой мелочи, которую можно было поправить, лишь бы не сидеть совсем неподвижно под его взглядом. Юнги заметил это и, ничего не говоря, подвинул к ней контейнер с едой. Лира посмотрела на него так, будто он предложил ей решить кризис картошкой, но запах еды вдруг напомнил телу, что она действительно почти ничего не ела с обеда. — Ешь. На голодный желудок трагедии всегда тупее, и ты сейчас слишком близко к тому, чтобы начать спорить с мебелью или обвинять вилку в отсутствии жизненного направления. — Ты сейчас серьёзно пытаешься накормить меня вместо нормального утешения? Я тут, между прочим, почти душу раскрыла, а ты мне картошку двигаешь. — Я не умею нормально утешать, зато умею вовремя замечать, когда человек превращается в голодную драму с ногами. Сначала еда, потом можешь дальше страдать в более устойчивом состоянии. Лира хотела возмутиться сильнее, правда хотела, но вместо этого неожиданно рассмеялась. Смех вышел не громкий, немного сорванный, но настоящий. Такой, после которого горло всё ещё сжимает, зато в груди становится чуть свободнее. Она взяла палочки, подцепила кусочек еды и какое-то время жевала молча, потому что Юнги был прав, а признавать его правоту вслух ей не хотелось из принципа. Он тоже не давил. Просто сидел рядом, пил свой кофе, который уже наверняка стал ледяным, и ждал, пока ей станет достаточно спокойно, чтобы продолжить или замолчать. И именно это было в нём самым раздражающе хорошим: он не торопил её туда, где больнее всего, но и не делал вид, что ничего не услышал. Через несколько минут Лира сама вернулась к теме, хотя могла бы свернуть разговор на список, парашют или его ужасное отношение к красивым идеям. Но после первой честной фразы остальные будто уже не хотели оставаться внутри. — Знаешь, что самое тупое? Мне иногда стыдно. Хотя я понимаю головой, что это не моя вина, но всё равно стыдно. Будто я сама виновата, что не заметила раньше. Будто я была такой идиоткой в красивом платье, которая обсуждала свадьбу с человеком, а он в это же время спокойно жил ещё одну жизнь где-то рядом. Я строила с ним будущее, выбирала, куда мы поедем после свадьбы, спорила про гостей, думала, что мы настоящие, а он, получается, просто умел хорошо держать лицо. И после этого мне почему-то стыдно за себя. Юнги поставил кофе на стол так тихо, что звук почти утонул в ночной квартире. Его лицо не изменилось резко, но взгляд стал жёстче. Не злым на неё, а злым за неё, и Лира почувствовала это сразу. Он не любил громких реакций, не бил кулаком по столу, не обещал кому-то сломать челюсть ради красивого эффекта, но в нём появлялась такая холодная прямота, когда дело касалось людей, которые сделали больно его близким, что спорить с ним становилось бессмысленно. — Стыдно должно быть ему. Не тебе. Лира замолчала. Фразу эту ей уже говорили. Подруги говорили, отец говорил, даже она сама пыталась повторять себе что-то похожее перед зеркалом, когда нужно было выйти из дома и не выглядеть так, будто её разрезали изнутри и забыли зашить. Но от Юнги это прозвучало иначе. Не как поддержка. Не как попытка успокоить. Не как красивая правильная фраза, которую говорят пострадавшему человеку, потому что так надо. Он сказал это так просто, будто это был факт уровня “ночью темно” или “ты не пьёшь чай”. Без украшений, без мягкой упаковки, без осторожного взгляда. И, может быть, именно поэтому Лира впервые за эту ночь перестала дёргать пальцами край салфетки. Просто сидела и смотрела на него, не зная, что ответить. Ей стало легче не сразу. Такое не проходит от одной фразы, даже если её говорит человек, которому ты веришь больше, чем большинству людей. Но внутри будто что-то чуть сдвинулось. Не вылечилось, не исчезло, а просто перестало давить тем же весом. Лира сглотнула, опустила взгляд на еду, потом снова посмотрела на Юнги и, конечно, не смогла сказать спасибо нормально. Это было бы слишком открыто, а она сегодня и так уже показала больше, чем планировала. — Вот поэтому ты нужен в списке. Ты иногда говоришь нормально, и это полезный навык, когда я начинаю верить в собственную ерунду. — Один раз в год. Ты потратила лимит, так что следующие двенадцать месяцев будут только ворчание, факты и бытовая агрессия в умеренных дозах. — Умеренных? Ты себя слышишь? У тебя даже забота звучит так, будто ты пришёл отключать мне интернет за неуплату. — Зато работает. Ты ешь, разговариваешь и пока никого не пытаешься записать в свидетели своего падения с самолёта. Она фыркнула и снова взяла еду, а Юнги тем временем потянулся к блокноту, будто просто хотел перечитать пункты, о которых они спорили. Лира не сразу насторожилась. Она отвлеклась на контейнер, потом на соус, потом на то, что ей всё-таки стало чуть теплее внутри от еды и разговора, но через пару секунд заметила, что Юнги смотрит не на крупные строки в центре страницы. Его взгляд был опущен ниже, почти к самому краю, туда, где она написала мелкими буквами то самое желание, которое вообще не собиралась ему показывать. “Влюбиться так, чтобы не было страшно.” Лира поняла это по тому, как он задержался. Не произнёс ни слова, не поднял брови, не усмехнулся. Просто замер чуть дольше, чем надо, и именно поэтому она почувствовала, как лицо начинает предательски теплеть. Она резко потянулась к блокноту, чуть не опрокинув салфетку, и закрыла страницу ладонью. — Не надо читать мелкий шрифт. Там техническая информация, которая не касается временно нанятого персонала. Юнги поднял глаза, и вид у него был слишком невинный для человека, который только что увидел нечто личное. — Я ничего не читал. У тебя почерк там такой мелкий, что это скорее проверка зрения, а не пункт списка. — Отлично. Значит, зрение у тебя плохое, и мы оба делаем вид, что ты смотрел на пустое место. — Как скажешь. Я вообще приехал как курьер, а курьеры, насколько я знаю, не вмешиваются в романтическую документацию клиентов. — Если ты сейчас продолжишь, я вычеркну тебя из комитета и оставлю только пакет с едой. — Пакет хотя бы не заставляют прыгать с парашютом, так что он в выигрыше. Лира прищурилась, но злость уже не держалась. В кухне снова стало легче, теплее, почти смешно, хотя под этим смехом всё ещё лежало что-то новое, слишком тонкое и странное. Юнги сделал вид, что действительно ничего не видел, но она знала: видел. И он знал, что она знает. Просто оба решили не трогать это сейчас, потому что некоторые вещи, если произнести их слишком рано, могут поменять воздух в комнате окончательно. А Лира пока не была готова к этому. Ей хватило списка, свадьбы, тридцати и того, что Юнги сидит напротив и слишком внимательно молчит. Чтобы спасти себя от этой паузы, она снова взяла ручку и подвинула блокнот к нему уже открыто, без попытки спрятать всё сразу. Потом ткнула пальцем в нижнюю часть страницы, где оставалось место. — Теперь ты должен подписаться. Как свидетель, участник и человек, который будет нести моральную ответственность, если я передумаю жить ярко и снова начну просто мыть столы от нервов. Юнги посмотрел на ручку, потом на неё, потом на блокнот. — Ты понимаешь, что это юридически ничтожно? Даже если я подпишусь, ни один суд не признает меня обязанным сопровождать тебя в сомнительных приключениях. — Зато морально очень крепко. А ты, между прочим, человек с совестью, просто тщательно маскируешь её под усталое лицо и плохой характер. — Морально я против. Я приехал накормить тебя и убедиться, что ты не плачешь в одиночестве над цитрусовыми остатками, а не вступать в организацию безумных ночных решений. — Физически ты сидишь за моим столом и ешь мою картошку, так что твоя позиция уже выглядит слабо. — Это была моя картошка. Я её купил, принёс и имею на неё больше прав, чем на этот список. — Тем более. Ты уже вложился в проект, а инвесторам нельзя уходить на первом собрании ни с чем. Он смотрел на неё долго, с тем выражением, которое обычно означало, что спор он уже проиграл, но внутренне ещё пытается сохранить лицо. Лира не торопила. Просто положила ручку перед ним и ждала, прекрасно понимая, что если начнёт давить сильнее, он из вредности будет сопротивляться ещё минут двадцать. Юнги вздохнул так, будто подписывал договор с хаосом, взял ручку и поставил своё имя внизу страницы. Не красиво, не аккуратно, скорее быстро и угловато, будто хотел закончить раньше, чем передумает. Лира тут же придвинула блокнот к себе и рядом с его именем написала: “надзорный орган.” Юнги заметил и сразу потянулся забрать ручку обратно, но она успела отодвинуться. — Я не партнёр. И не компаньон. И точно не человек, который будет восхищённо хлопать, пока ты придумываешь новые способы испортить мне нервную систему. — Конечно. Ты надзорный орган. Очень серьёзная должность, почти государственная. Можешь даже ворчать официальным тоном. — Я буду следить только за тем, чтобы ты не умерла раньше времени. Не путай это с поддержкой твоих идиотских пунктов. — Значит, будешь рядом. Я именно это и написала, просто красивее. Он не ответил сразу, и в этом было его согласие. Не мягкое, не романтичное, не такое, от которого кто-то сделал бы скриншот и подписал “лучший друг года”. Но настоящее. Лира вдруг почувствовала, что устала сильнее, чем думала. Ночь, разговор, список, бывшая свадьба, признания, которые она не планировала, и Юнги, который всё-таки подписался под её хаосом, — всё это навалилось на плечи не тяжело, а наоборот, почти расслабляюще. Как будто она слишком долго держала что-то в руках, а теперь наконец поставила на стол. Они ещё какое-то время сидели на кухне. Еда почти закончилась, фанты осталось на пару глотков, кофе Юнги окончательно стал холодным, а блокнот лежал между ними уже не как опасная улика, а как странный общий план, в который они оба, хотели того или нет, теперь были вписаны. Юнги листал страницу и комментировал отдельные пункты с таким видом, будто проверял список покупок перед апокалипсисом. — Начнём с чего-нибудь, где выживаемость выше. Например, купишь себе цветы, съешь картошку и почувствуешь себя человеком без участия авиации. — Нет. Начнём красиво. Если уж я решила вытащить себя из болота, то не с букета у метро. — Красиво — это когда человек жив после первой главы. Всё остальное просто лишняя нагрузка на моего внутреннего старика. Лира рассмеялась уже спокойнее, сонно, прикрыв рот ладонью. Ей нравилось, что он ворчит. Нравилось, что не пытается отобрать список. Нравилось, что он продолжает спорить, но больше не говорит, что она не должна этого делать. Она посмотрела на его подпись внизу страницы и вдруг спросила тише, чем собиралась: — Ты правда пойдёшь со мной? Не как курьер, не как человек, который случайно оказался рядом, а правда? Юнги перевёл взгляд со списка на неё. В его лице не было ничего торжественного, никакой драматичной клятвы, но именно поэтому ей стало особенно тепло. Он не умел красиво обещать. Зато если говорил, то обычно делал. — Я не пойду с тобой. Я буду следить, чтобы ты не умерла. Лира улыбнулась, устало и очень довольно. — Значит, пойдёшь. Он не стал спорить. Просто забрал у неё пустой контейнер, сложил палочки, убрал салфетки и поднялся, чтобы отнести мусор к раковине. Лира хотела сказать, что сама уберёт, потому что это её квартира и её стол, но сил уже не осталось. Она сидела, наблюдала, как он двигается по её кухне тихо и привычно, как закрывает пакет, как отодвигает фанту от края, как складывает ручки в сторону, чтобы они не укатились. Потом она опустила голову на сложенные руки всего на секунду. Правда на секунду. Просто прикрыть глаза, просто дать телу немного выдохнуть. Когда Юнги обернулся, она уже спала прямо за столом, щекой на рукаве, рядом с блокнотом, где крупно было написано Mission Before 30. Он замер на пару секунд, потом тихо поставил пакет с мусором у двери, вернулся к столу и осторожно убрал банку фанты, чтобы она случайно не опрокинулась. Блокнот он закрыл не сразу. Сначала ещё раз посмотрел на заголовок, на свою подпись, на приписку про надзорный орган, от которой уголок его губ едва заметно дрогнул. Потом взгляд сам вернулся к маленькой строчке у края страницы. Юнги не стал касаться этого пункта пальцами. Просто посмотрел на него чуть дольше, чем на остальные, потом медленно закрыл блокнот, словно закрывал не бумагу, а что-то слишком личное, к чему пока нельзя было подходить ближе. Он взял плед с дивана, вернулся к Лире и осторожно накрыл её плечи. Она во сне чуть пошевелилась, но не проснулась. На лице у неё наконец-то не было того напряжения, с которым она открыла ему дверь. Только усталость, сон и следы ночи, которая вытащила наружу больше, чем она собиралась показывать. Юнги постоял рядом ещё пару секунд, глядя на неё с выражением, которое никогда не позволил бы увидеть ей бодрой. Потом тихо выдохнул и почти неслышно сказал: — Катастрофа.