Эхо твоего пульса

POV Мегуми День, когда мир потерял цвета, начался как самый обычный вторник. Солнце поднялось над крышами общежитий токийского филиала магического колледжа ровно в пять сорок семь утра. Мегуми знал это наверняка, потому что лежал с открытыми глазами уже час, наблюдая, как бледно-серый квадрат окна медленно наливается разбавленной синевой. Сна не было. Он ушёл сразу после полуночи, растворился в вязкой полудрёме, полной обрывков чужих голосов и теней, которые двигались сами по себе, не подчиняясь технике. Несколько раз он просыпался от собственного сердцебиения — слишком громкого в тишине пустой комнаты, — и каждый раз требовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится и почему воздух кажется таким густым. Рутина требовала подъёма в шесть. Мегуми всегда вставал в шесть, даже в выходные, даже после изматывающих миссий, после которых тело ныло, а голова гудела от перерасхода проклятой энергии. Тело, приученное к дисциплине годами тренировок — сначала с отцом, смутные, почти стёршиеся воспоминания о широких ладонях и низком голосе, который редко звучал ласково, но всегда звучал уверенно, — а потом с Годжо-сенсеем, который при всей своей внешней легкомысленности был беспощадным наставником, — это тело не умело валяться в постели без дела. Мышцы требовали движения, разум требовал порядка, и каждое утро Мегуми подчинялся этому требованию без колебаний. Но сегодня что-то сбилось. Внутренний механизм, обычно работавший с точностью часового хронометра, дал трещину. Стрелки замерли где-то между четырьмя и пятью утра, и Мегуми лежал, уставившись в потолок, не в силах заставить себя подняться. Он думал о вчерашнем вечере. Юджи уходил на задание. Это была рутинная разведывательная миссия в соседнем районе — что-то настолько простое, что Годжо-сенсей даже не стал давать подробный инструктаж, просто бросил через плечо: «Итадори, там проклятие третьего уровня, максимум четвёртого, разберись по-быстрому, к ужину вернёшься». Юджи тогда просиял — он всегда радовался любой возможности применить свои силы во благо, даже если задача была скучной, — и начал собираться с той поспешной энергичностью, которая была его отличительной чертой. Мегуми наблюдал за ним со стороны. Он сидел в углу общей комнаты с книгой по тактике — толстый том в потрёпанной обложке, исписанный заметками на полях, — и делал вид, что читает. На самом деле его взгляд то и дело отрывался от страницы и скользил к двери, где Юджи натягивал свою неизменную красную толстовку — ту самую, с капюшоном, которая пережила уже три боевых выхода и чудом оставалась целой, — и что-то напевал себе под нос. — Фушигуро! — Юджи обернулся, уже стоя в дверях. Его улыбка была широкой и по-детски открытой. — Я скоро! Не скучай тут без меня! Мегуми поднял глаза от книги. Одна бровь чуть приподнялась — единственное проявление эмоций, которое он себе позволил. — Я не скучаю. Это пустая трата времени. Юджи рассмеялся — звонко, заливисто, так, как умел только он, — и хлопнул ладонью по дверному косяку. — Ага, конечно! Ладно, я побежал. Если хочешь, можем потом посмотреть тот фильм, про который Нобара говорила. Ну, тот, с роботами. — Посмотрим, — нейтрально ответил Мегуми и снова опустил взгляд в книгу. Он не сказал «будь осторожен». Не встал, чтобы проводить до ворот. Не задержал взгляд дольше необходимого. Просто продолжил читать, слыша, как шаги Юджи удаляются по коридору — быстрые, лёгкие, немного шаркающие, потому что он всегда носил кроссовки на размер больше, чем нужно, «чтобы пальцам было свободно». Сейчас, лёжа в постели пять часов спустя, Мегуми прокручивал этот момент в голове снова и снова. Он не знал, почему. Ничего особенного не произошло. Обычный вечер, обычная миссия. Но что-то в этом воспоминании засело занозой — недосказанность, упущенная возможность, — и теперь эта заноза ныла где-то под сердцем. В пять часов пятьдесят восемь минут Мегуми наконец заставил себя сесть. Движения были медленными, почти механическими. Он спустил босые ноги на прохладный деревянный пол и замер, ощущая, как холод поднимается от досок, проникает сквозь кожу, добирается до костей. Пальцы рефлекторно сжались на краю футона, сминая грубую ткань простыни. В комнате было тихо. Слишком тихо. Так тихо, что он слышал не только собственное сердцебиение, но и шорох крови в ушах, и далёкий гул водопроводных труб, и скрип половиц где-то этажом выше — наверное, Нобара уже проснулась и ходила по своей комнате. Процедура утреннего умывания заняла ровно двенадцать минут. Мегуми выполнял её на автомате, пока мозг был занят другим. Холодная вода из крана обожгла кожу — отрезвляюще, резко. Он поднял глаза на зеркало, висевшее над раковиной, и встретился взглядом с собственным отражением. Из зеркала на него смотрел парень с заострившимися скулами и тенями под глазами, которые стали заметно глубже за последние несколько часов. Мегуми вглядывался в это лицо, будто видел его впервые. Что-то в нём изменилось. Что-то неуловимое, спрятанное в уголках губ и в изломе бровей. Может быть, это была усталость. А может, что-то другое, чему Мегуми ещё не знал названия. Он отвёл взгляд, взял с полки жёсткое полотенце, вытер лицо. Три капли антисептика на небольшой порез на подбородке — оставленный вчерашней тренировкой с деревянным мечом, когда он слишком увлёкся отработкой связки и пропустил удар от манекена. Порез был пустяковый, но Мегуми обрабатывал его с той же тщательностью, с какой делал всё остальное. Порядок. Дисциплина. Контроль. Одежда. Тёмно-синие брюки, выглаженные накануне вечером. Накрахмаленная рубашка — он терпеть не мог мятые воротники. Поверх — свободная куртка с высоким воротником. Мегуми всегда застёгивал молнию до самого верха, оставляя открытым лишь треугольник бледной кожи у горла. Привычка, выработанная годами: чем меньше открытого тела — тем меньше уязвимых мест. Даже в колледже, даже среди друзей, он носил свою броню. Броня была лёгкой, почти незаметной для посторонних, но он чувствовал её постоянно — как вторую кожу, как кокон, отделяющий его от остального мира. В шесть двадцать три он вышел в коридор и направился на общую кухню. Коридоры колледжа в это время суток были пустынны и тихи. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум уборщиков — старый пылесос гудел на административном этаже, — но здесь, в жилом крыле, царила абсолютная тишина. Мегуми шагал по коридору, и его шаги отдавались от стен размеренным эхом: тук, тук, тук. Словно метроном, отмеряющий секунды до чего-то неизбежного. На кухне было пусто. Годжо-сенсей имел обыкновение заявляться ближе к полудню с коробкой пончиков и раздражающе бодрым «Доброе утро, дорогие ученики!». Нобара в это время ещё спала — она проклинала утро в любом его проявлении и считала, что подъём раньше восьми — это преступление против человечества. А Юджи... Юджи должен был быть здесь. Мегуми машинально подошёл к плите, поставил чайник. Достал с полки жестяную банку с зелёным чаем — рассыпным, не пакетированным. Тот самый сорт, который однажды притащил Годжо после командировки в Киото: «Это настоящий гёкуро, Мегуми-чан, не то что та пыль, которую вы тут пьёте!» Мегуми тогда фыркнул, но чай принял. С тех пор прошло уже несколько месяцев, и банка заметно опустела. Он открутил крышку, вдохнул терпкий травяной аромат — и замер с банкой в руках. Его взгляд упёрся в пустой стул напротив. Тот самый, где обычно сидел Итадори. В памяти сама собой всплыла картина: Юджи за этим столом. Вечно растрёпанный, вечно улыбающийся, вечно голодный. Он поглощал свой чудовищный завтрак — три порции риса, яичница-глазунья из пяти яиц, жареная рыба, мисо-суп, маринованные овощи и обязательно что-то сладкое сверху, — с такой скоростью и аппетитом, что Мегуми иногда казалось, будто желудок парня был безразмерным порталом в другое измерение. «Фушигуро, ты опять ешь как воробушек!» — говорил Юджи с набитым ртом, указывая палочками на его тарелку, где сиротливо лежала одинокая порция риса и пара кусочков маринованного имбиря. «Так нельзя! Ты же маг, тебе нужна энергия! На, попробуй!» И он придвигал к Мегуми свою тарелку с яичницей, и отказываться было бесполезно — Юджи не принимал отказа, когда дело касалось еды. Мегуми всякий раз закатывал глаза, но всё же брал кусочек. Яичница была пересолена — Юджи вечно пересаливал всё, что готовил, — но почему-то она казалась вкуснее, чем любая другая еда. Чайник закипел, выплюнув облако горячего пара. Мегуми вздрогнул, возвращаясь в реальность, и залил чай в керамическую кружку — тёмно-синюю, под цвет его формы. Сел за стол, поднёс кружку к губам. Сделал глоток. Чай обжёг язык. Боль отрезвила. — Прекрати, — сказал он сам себе вслух. Голос прозвучал чужим, хриплым после нескольких часов молчания. — Он просто на задании. Вернётся к обеду. Кружка стукнула о деревянную столешницу. Мегуми сделал ещё глоток, потом ещё, заставляя себя сосредоточиться на вкусе чая — горьковатом, терпком, с лёгким сладковатым послевкусием. Он пытался заглушить тревогу, которая поднималась откуда-то изнутри — от желудка, от лёгких, от самого центра грудной клетки, — липкая, холодная, необъяснимая. Тревога была иррациональной. Юджи уходил на простую разведку. Юджи был силён, он был сосудом Сукуны, он был практически неубиваем. Не было ни одной причины для беспокойства. И всё же. Мегуми не смог допить чай. Он вылил остатки в раковину, сполоснул кружку ледяной водой и поставил на сушилку. Движения были отрывистыми, резкими. Он не завтракал — аппетит отсутствовал напрочь. --- Утро тянулось, как мокрая простыня. В семь часов Мегуми был уже в библиотеке. Он пришёл сюда не потому, что действительно нуждался в каких-то материалах — скорее, по привычке, потому что библиотека была его убежищем, местом, где можно было спрятаться от шума и суеты колледжа. Здесь пахло старой бумагой и книжной пылью, здесь царил полумрак, нарушаемый лишь светом настольных ламп, здесь время текло иначе — медленнее, спокойнее. Он занял свой обычный стол в дальнем углу читального зала — тот самый, у высокого окна, выходящего во внутренний двор. Сел, разложил перед собой свитки по тактике боя с проклятиями второго уровня, раскрыл блокнот для пометок, взял карандаш. Механические движения: перевернуть страницу, пробежать глазами по строчкам, подчеркнуть важное, перерисовать схему формации на полях блокнота. Обычная академическая рутина, которую Мегуми находил почти медитативной. Монотонные движения карандаша, скрип бумаги, размеренное тиканье настенных часов — всё это создавало иллюзию порядка, контроля над реальностью. Но контроль ускользал. Строчки расплывались перед глазами. Стоило отвести взгляд на секунду — и буквы налезали друг на друга, складываясь в бессмысленные узоры. Мегуми прищурился, потёр переносицу двумя пальцами — жест, который обычно помогал сосредоточиться. Не помогло. Мысли, непослушные и назойливые, постоянно возвращались к одному и тому же. Где сейчас Итадори? Закончил ли он задание? Почему до сих пор не вернулся? Он отложил карандаш. Графитовый стержень треснул от слишком сильного нажатия — Мегуми даже не заметил, когда сжал его так. Мелкая чёрная крошка рассыпалась по странице блокнота, испачкала пальцы. Он стряхнул её ладонью, но часть осталась въевшейся в бумагу, как тёмное предзнаменование. — Фушигуро-кун, вы сегодня рассеяны. Голос куратора библиотеки — пожилого мужчины по имени Ямада-сан, который работал здесь, кажется, ещё до рождения Мегуми, — раздался откуда-то из-за книжных стеллажей. Через несколько секунд он появился сам: невысокий, сутулый, с седыми бровями, которые топорщились в разные стороны, и привычкой поправлять очки на переносице каждые три минуты. В руках он держал стопку книг, явно слишком тяжёлую для его возраста. — Позвольте помочь, — Мегуми поднялся и взял половину стопки, прежде чем Ямада-сан успел возразить. — Благодарю, — куратор кивнул, поправил очки привычным жестом и внимательно посмотрел на Мегуми. — Вы не в своей тарелке, Фушигуро-кун. Я наблюдаю за вами уже полчаса — вы прочитали одну и ту же страницу три раза и не перевернули её. Мегуми промолчал, расставляя книги на полки. Исторические хроники эпохи Хэйан, таксономия проклятий, справочник по защитным барьерам — книги были пыльными и явно невостребованными. — Всё в порядке? — Ямада-сан не отставал. Он поправил очки снова и склонил голову набок, как любопытная птица. — Вы обычно как машина — точны, собраны. А сегодня... извините за прямоту, но вы выглядите так, будто не спали неделю. — Просто не выспался, — коротко ответил Мегуми, возвращаясь к своему столу. — Ничего серьёзного. Ямада-сан хмыкнул — недоверчиво, но без настойчивости. — Если вас что-то тревожит, Фушигуро-кун... — он замялся, подбирая слова. — Иногда полезно поговорить. Даже таким молодым людям, как вы, которые привыкли всё держать в себе. Мегуми поднял на него взгляд — прямой, тёмный, ничего не выражающий. — Со мной всё в порядке. Благодарю за заботу. Ямада-сан вздохнул, поправил очки в последний раз и удалился в глубину библиотеки, бормоча что-то о «современной молодёжи, которая не умеет просить о помощи». Мегуми остался один. Он снова сел за стол, обхватил голову руками и закрыл глаза. В висках пульсировало. Он не привык к тревоге. За свою жизнь он пережил многое — предательство отца, одиночество детства, бесконечные тренировки с Годжо, которые были больше похожи на изощрённые пытки, первую встречу с Сукуной, когда его собственная жизнь висела на волоске. Но никогда ещё он не испытывал такого грызущего, всепоглощающего беспокойства, причиной которого был другой человек. Это было ново. Это было непривычно. И это пугало. В одиннадцать тридцать он покинул библиотеку. Коридоры колледжа дышали полуденным зноем — солнце палило сквозь высокие окна, рисуя на полу яркие прямоугольники света. Мегуми шагал по ним, не замечая, как свет сменяется тенью и наоборот. Его шаги отдавались от стен глухим эхом. Возле тренировочного зала он замедлился. Дверь была приоткрыта. С той стороны доносились звуки ударов — размеренные, мощные, ритмичные. Удары по деревянному манекену, не по живому противнику. Сердце на мгновение пропустило удар. А потом забилось быстрее. Итадори? Он толкнул дверь, входя внутрь. Пыльный воздух пах разогретым деревом и потом. В дальнем конце зала, у тренировочных манекенов, двигалась фигура. — О, Фушигуро! Нобара обернулась, убирая молот на плечо. Её волосы растрепались и прилипли к влажному лбу, на щеке красовалась царапина — видимо, задела манекен слишком близко. Она тяжело дышала, но улыбалась — той самой уверенной, слегка дерзкой улыбкой, которая была её визитной карточкой. — Чего пришёл? Решил присоединиться? Я тут уже час луплю эти деревяшки, скучно одной. Мегуми замер на пороге, вцепившись взглядом в пустое пространство рядом с Нобарой. Там никого не было. Конечно. Разумеется. — Нет, — сказал он, и голос прозвучал ровно, почти безэмоционально. Контроль. — Я искал Итадори. Нобара опустила молот на пол, прислонила его к стене и потянулась, разминая затёкшие плечи. — А, Юджи, — она пожала плечами. — Он же на задании. Годжо-сенсей сказал, что-то лёгкое, но почему-то долгое. Может, до сих пор там возится. Ты же знаешь Юджи — если он найдёт на улице бездомного котёнка, то миссия подождёт. Она усмехнулась, ожидая, что Мегуми хотя бы из вежливости изобразит тень улыбки. Но он не изобразил. — Он должен был вернуться вчера вечером, — сказал Мегуми. — «К ужину» — так сказал Годжо-сенсей. — Ну, знаешь, планы меняются, — Нобара пожала плечами снова, но теперь в её голосе проскользнула тень неуверенности. — Может, задержался. Может, связь плохая. В том районе вечно перебои с сетью. — Он всегда отвечает на сообщения. Это была правда. Юджи отвечал на сообщения всегда и мгновенно, даже посреди боя, даже когда ему самому угрожала опасность. Его телефон был завален бесконечными уведомлениями, и он каким-то чудом успевал реагировать на каждое. Иногда его ответы были краткими — «ща, занят!», «потом!», — но они были. Всегда. Нобара нахмурилась. Она подошла ближе, взяла со скамьи полотенце и начала вытирать пот с лица. — Ты пробовал ему написать? — Пробовал. — Мегуми вытащил из внутреннего кармана телефон, разблокировал, показал Нобаре экран. Чат с Юджи был открыт. Последнее сообщение — вчерашнее, отправленное в семь тридцать четыре вечера: «Фушигуро, я тут! Скоро буду, не скучай))» и дурацкий смайлик — подмигивающий котик с поднятой лапкой. — Он не прочитал моё, — Мегуми прокрутил чат выше, показывая своё сообщение, отправленное в восемь пятнадцать: «Как задание?» И ниже, в девять сорок: «Итадори?» И ещё одно, в одиннадцать двадцать три, перед сном: «Напиши, когда вернёшься». Три сообщения. Все непрочитанные. Нобара молча смотрела на экран. Её улыбка погасла. Она перевела взгляд с телефона на лицо Мегуми, и что-то в её глазах изменилось — тревога, которую она пыталась скрыть за привычной бравадой, проступила наружу. — Слушай... — она замялась, подбирая слова. — Не хочу тебя пугать, но, может, стоит поговорить с Годжо-сенсеем? Ну, просто на всякий случай. Мегуми кивнул и убрал телефон обратно в карман. — Я собирался. — Хочешь, пойду с тобой? — предложила Нобара, и это предложение, такое простое и будничное, прозвучало неожиданно тепло. Мегуми покачал головой. — Нет. Продолжай тренировку. Я сам. Он развернулся и вышел из зала. За спиной послышался вздох Нобары — тихий, но отчётливый. Шаги Мегуми зазвучали в коридоре снова, отбивая всё тот же ритм: тук, тук, тук. --- Обед наступил в час дня. Юджи не вернулся. Мегуми сидел в пустой столовой, забившись в угол, подальше от окон и от посторонних взглядов. Перед ним стояла тарелка с рисом и карри — стандартный обеденный набор, который он взял по привычке, даже не посмотрев на меню. Ложка поднималась и опускалась механически: раз, два, три. Еда не имела вкуса. Вообще никакого. Рис казался бумагой, карри — разбавленной грязью. Мегуми жевал и глотал, не ощущая ни голода, ни насыщения, просто заталкивая в себя топливо, как заправляют машину. Нобара пришла, когда его тарелка опустела наполовину. Она не была голодна — просто села напротив, подпёрла щёку рукой и уставилась на Мегуми с тем особым выражением лица, которое предвещало неприятные вопросы. — Ты какой-то дёрганый, — сказала она без обиняков. — Случилось что? — Ничего. — Ага, конечно. — Она скептически изогнула бровь. — Ты в зеркало смотрелся? У тебя лицо как после недели без сна. И ты не доел обед. Ты всегда доедаешь обед. Ты даже то, что невкусно, доедаешь, потому что «нельзя тратить еду». Это было твоё правило, помнишь? Мегуми не ответил. Он отодвинул тарелку. — Плохо спал. Уже говорил. — Это не объяснение. — Нобара положила локти на стол и подалась вперёд. — Послушай, я понимаю, ты волнуешься за Юджи. Я тоже волнуюсь. Но ты... ты не просто волнуешься. Ты как будто... Она замолчала, подбирая правильное слово. — Как будто что? — Как будто тебя выключили, — сказала Нобара тихо. — Ты здесь, но тебя нет. Ты смотришь, но не видишь. Это пугает, Фушигуро. Честно. Мегуми поднял на неё взгляд. Тёмные глаза, всегда такие спокойные и непроницаемые, сейчас казались дверью, за которой пряталось что-то огромное и тёмное. Нобара встретилась с этим взглядом и не отвела своего, хотя по спине у неё пробежал холодок. — Я в порядке, — сказал Мегуми. — Я просто жду. — Чего? — Когда он вернётся. Нобара хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Она смотрела на Мегуми — на его бледное лицо, на плотно сжатые губы, на пальцы, которые нервно постукивали по столу, — и впервые за всё время их знакомства ей стало по-настоящему страшно. Не за Юджи — Юджи был живучим, он выбирался из любых передряг. За Фушигуро. За того, кто никогда не показывал слабости, кто всегда был скалой, опорой, непоколебимой константой в их безумной жизни. — Ладно, — сказала она наконец. — Если что — я рядом. Хорошо? Не замыкайся в себе, это не твой стиль. Она поднялась, похлопала его по плечу — легко, почти невесомо — и вышла из столовой, оставив Мегуми одного. Он сидел ещё несколько минут, глядя в пустую тарелку, а потом встал и тоже ушёл, так и не доев обед. --- В два часа сорок семь минут позвонил Годжо-сенсей. Мегуми сидел в своей комнате. После обеда он пытался читать учебник по продвинутой тактике — тот самый, который брал с собой в библиотеку, — но буквы не складывались в слова, абзацы теряли смысл через секунду после прочтения. Он переворачивал страницы просто для того, чтобы чем-то занять руки, чем-то заполнить гнетущую пустоту ожидания. Телефон завибрировал на столе, подпрыгнув от неожиданности. Мегуми схватил его мгновенно — без паузы, без раздумий, как хватаются за спасательный круг. На экране высветилось: «Годжо-сенсей». Принять вызов. Поднести трубку к уху. — Сенсей? Первое, что он услышал, — тишина. Не просто отсутствие звуков. Другая тишина. Та, которая бывает перед тем, как сообщают что-то непоправимое. Та, в которой нет даже помех. — Мегуми. — Голос Годжо был странным. Он редко называл его просто по имени. Обычно это было «Фушигуро-кун» в официальной обстановке или «Мегуми-чан» в те моменты, когда он хотел позлить своего ученика. Но сейчас — просто «Мегуми». Коротко. Сухо. Без тени улыбки. — Нужно, чтобы ты пришёл в главный штаб. Сейчас. Мегуми уже поднимался на ноги, прижимая телефон плечом к уху и нашаривая куртку на спинке стула. — Что случилось? Что с Итадори? — Приходи, — повторил Годжо, и в его голосе — в его невозмутимом, всегда насмешливом, всегда уверенном голосе — Мегуми уловил то, чего никогда не слышал раньше. Усталость. Нет, не просто усталость. Опустошённость. — И... подготовься. Вызов прервался прежде, чем Мегуми успел задать следующий вопрос. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки. Экран погас автоматической блокировкой. В чёрном отражении стекла Мегуми увидел своё лицо — заострившиеся скулы, плотно сжатые губы, тени под глазами, которые стали ещё глубже, чем утром. «Подготовься». Это слово ударило под дых с силой физического удара. Годжо-сенсей — Сатору Годжо, сильнейший маг современности, человек, который в одиночку мог уничтожить целую армию проклятий, — никогда не говорил «подготовься». Он говорил «ничего серьёзного», «лёгкая прогулка», «раз плюнуть». Он шутил даже перед лицом смертельной опасности, он улыбался даже в разгар битвы. Его беззаботность была легендарной, его уверенность — абсолютной. Если он просил подготовиться, значит... Мегуми не позволил мысли закончиться. Он набросил куртку, застегнул молнию до самого верха — броня, защита, вторая кожа, — проверил, на месте ли запасные печати во внутреннем кармане, и вышел из комнаты. Шаги зазвучали в коридоре — быстрее, чем обычно, но всё ещё размеренные. Он не бежал. Мегуми никогда не бегал, если в этом не было крайней необходимости. Но внутри него всё неслось на предельной скорости, разгоняя по венам ледяной адреналин. --- Главный штаб находился в административном корпусе — старом здании с высокими потолками, мраморными лестницами и вечно скрипящими половицами. Коридоры здесь всегда были полупустыми — мало у кого были дела в этой части колледжа, — но сегодня пустота ощущалась иначе. Гуще. Темнее. Как будто само пространство пропиталось ожиданием беды. Мегуми миновал два поста охраны, ни на одном не задержавшись. Его знали в лицо — высокий, тёмноволосый, вечно серьёзный парень с холодным взглядом, — и никто не задавал вопросов. Шаги гулко разносились по коридору, отражались от стен и возвращались обратно многократным эхом, создавая иллюзию, что идёт не один человек, а целая процессия. Дверь в штаб была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука — ни голосов, ни шороха бумаг, ни скрипа стульев. Абсолютная тишина. Мегуми на мгновение замер перед дверью, собираясь с духом. Вдох. Выдох. Контроль дыхания, контроль пульса, контроль эмоций. Он повторял это как мантру — старую мантру, которой научился ещё в детстве, когда отец впервые объяснил, что маг, теряющий контроль над собой, теряет контроль над техникой. Он толкнул дверь и вошёл. В комнате находились трое. Годжо-сенсей стоял у окна, спиной к двери. Его белые волосы — всегда безупречно уложенные, всегда сияющие — сейчас выглядели тусклыми, почти серыми в пасмурном свете, падающем с улицы. Плечи под чёрной формой были напряжены — не так, как перед боем, а иначе. Как у человека, который только что проиграл, но ещё не осознал этого до конца. Руки скрещены на груди. Пальцы сжимают локти так сильно, что ткань формы пошла складками. Директор Масамичи Яга сидел за массивным дубовым столом — старик с тяжёлым, изрезанным морщинами лицом и маленькими глазами, которые обычно прятались в складках кожи, а сейчас смотрели прямо на Мегуми. Смотрели с выражением, которое Мегуми не мог расшифровать, хотя обычно читал людей без труда. Жалость? Сожаление? Вина? Всего понемногу, смешанное в одну густую, тёмную эмоцию. В углу комнаты, прижавшись спиной к стене, стоял Киётака Иичи — молодой ассистент с бледным, почти бескровным лицом и трясущимися руками. Он смотрел куда-то в пол, не поднимая глаз, и казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Когда Мегуми вошёл, никто не пошевелился. Годжо не обернулся. Яга не поднялся с места. Иичи только вздрогнул и, кажется, перестал дышать. — Пришёл, — произнёс Годжо. Он всё ещё не оборачивался. Его голос звучал так же странно, как в телефонном разговоре, — лишённый привычной игривости, но не холодный. Просто... пустой. Как будто кто-то вынул из него душу и оставил только звуковую оболочку. — Садись. Мегуми не сел. Он остановился в центре комнаты — ровно посередине между дверью и столом, — и почувствовал себя мишенью. Все взгляды, даже те, что были направлены в пол, каким-то образом фокусировались на нём. — Что случилось? — его голос звучал спокойно. Слишком спокойно. Тело онемело, будто окунулось в ледяную воду, и теперь каждое движение давалось с трудом. Яга поднял голову от стола. Его низкий, рокочущий голос, обычно звучавший как гром, сейчас был тихим и непривычно мягким, как будто он разговаривал с раненым зверем, которого нельзя спугнуть. — Фушигуро-кун, — начал директор, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Миссия Итадори Юджи... произошёл инцидент. Слово «инцидент» повисло в воздухе, как отравленный дым. Мегуми перевёл взгляд с Яги на Годжо, потом на Иичи, потом снова на Ягу. — Что за инцидент? Яга помолчал, собирая слова, как будто они были редкими драгоценностями, которые нельзя ронять. — Проклятие, с которым столкнулся Итадори-кун, было не третьего и не четвёртого уровня, как предполагалось изначально. Разведывательные данные оказались ошибочны. Это была ловушка — спланированная, хорошо подготовленная. Проклятие первого уровня, возможно, выше. Мы пока не можем подтвердить точно. Мегуми не шевелился. Воздух в комнате стал плотным, вязким, как патока. — И? — Итадори-кун принял бой в одиночку, — продолжил Яга. — Он действовал согласно протоколу — попытался эвакуировать гражданских из зоны поражения. Ему это удалось. Но потом... Сукуна взял контроль. Полный контроль. На время. Но этого времени хватило, чтобы... Яга замолчал на полуслове. Отвёл взгляд. — Чтобы что? — голос Мегуми прозвучал резче, чем он хотел. Трещина дала о себе знать — тонкая, едва заметная, но он сам её услышал и мысленно выругался за несдержанность. — Когда мы прибыли на место, — Годжо внезапно заговорил, перебивая молчание директора, — там уже никого не было. Ни проклятия, ни тела. Только воронка на месте боя. Сукуна... когда он берёт полный контроль, его Реверсивная Техника Проклятий работает иначе. Она поглощает всё, включая физическую оболочку носителя. Мы не можем найти тело, потому что тела нет. Годжо произнёс это ровно, без интонаций, как будто зачитывал отчёт. И именно эта ровность, эта канцелярская сухость ударила Мегуми сильнее, чем любая кричащая эмоция. — Тела нет, — повторил он. Не вопрос. Констатация факта. — Тела нет, — подтвердил Годжо. — Итадори Юджи считается погибшим. Официальное заявление будет завтра. Мы собираем совет старейшин. Миссия завершена. Миссия завершена. Три удара. Один за другим. Тела нет. Считается погибшим. Миссия завершена. Мегуми стоял посреди штаба, окружённый сильнейшим магом современности, директором и ассистентом, но никогда ещё он не чувствовал себя таким чудовищно, невыносимо одиноким. Тишина в комнате звенела, давила на барабанные перепонки. Он посмотрел на Иичи, который всё ещё жался в углу. Тот, почувствовав взгляд, поднял глаза — красные, воспалённые, полные слёз, — и быстро отвёл их обратно в пол. — Иичи-сан, — голос Мегуми прозвучал почти мягко, хотя внутри всё клокотало. — Вы были на месте? Ассистент вздрогнул, как от удара током. Его губы задрожали. — Я... я должен был сопровождать его, — прошептал Иичи срывающимся голосом. — Но в последний момент мне поручили другое задание... Годжо-сан сказал, что миссия Итадори-куна слишком простая, что ему не нужен ассистент, и я... я отпустил его одного. Простите. Простите, Фушигуро-кун... Он всхлипнул. Мегуми смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается — не гнев, не ярость, а скорее глубокая, безысходная тоска. — Вы не виноваты, — сказал он тихо. — Вы выполняли приказ. Он перевёл взгляд на Годжо, который наконец обернулся. Их глаза встретились — тёмные, почти чёрные глаза Мегуми и ослепительно-голубые, сияющие даже сейчас, даже в этом мраке, «Шесть глаз» Сатору Годжо. Между ними повисло напряжение — то самое, которое возникало всякий раз, когда учитель и ученик сталкивались в безмолвном споре. — Вы сказали, что это простая миссия, — произнёс Мегуми. — Вы сказали: «К ужину вернётся». Вы ошиблись. — Да, — признал Годжо без тени защиты. — Я ошибся. — Вы — сильнейший маг современности, обладатель «Шести глаз», — Мегуми чеканил каждое слово, и с каждым словом его голос становился холоднее. — Вы могли проверить разведданные. Могли отправить подкрепление. Могли пойти сами. Почему вы этого не сделали? Годжо не отвёл взгляд. Его лицо оставалось бесстрастным, но Мегуми слишком хорошо его знал, чтобы не заметить, как дрогнули уголки губ — на секунду, на долю секунды. — Потому что я недооценил ситуацию, — ответил Годжо. — Потому что я поверил в разведданные, которые оказались ложными. Потому что я, как ты правильно заметил, сильнейший маг, но не всеведущий. Я совершил ошибку. И теперь Итадори мёртв. Последние слова упали, как приговор. Итадори мёртв. Мегуми впервые услышал эту фразу, произнесённую вслух, и она прозвучала как-то... неправильно. Неестественно. Слова «Итадори» и «мёртв» не могли стоять рядом. Они исключали друг друга по самой своей природе, как огонь и вода, как свет и тьма. — Вы не знаете этого наверняка, — сказал он. — Тела нет. — Мегуми... — начал Годжо, делая шаг вперёд. — Не называйте меня так, — оборвал его Мегуми. Он не повысил голоса. Он не сорвался на крик. Он просто произнёс эти слова с той же интонацией, с какой говорил всегда — ровно, точно, лишённо эмоций. Но что-то в этой ровности, в этой абсолютной, неестественной сдержанности заставило Годжо остановиться на полпути. — Не сейчас. В комнате воцарилась тишина. Яга молчал, опустив голову. Иичи замер в углу, затаив дыхание. Годжо смотрел на Мегуми — долгим, изучающим взглядом, за которым скрывалось что-то, чего Мегуми не мог прочитать. Может быть, понимание. Может быть, печаль. Может быть, всё вместе. — Хорошо, — сказал Годжо наконец. — Фушигуро-кун. Я понимаю твой гнев. Ты имеешь на него право. Но факт остаётся фактом. Мы потеряли Итадори. Совет завтра объявит его погибшим. И я... — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, чего Мегуми никогда раньше не слышал в голосе своего учителя. Что-то похожее на боль. — Я прошу у тебя прощения. Не как сенсей. Как человек, который обещал, что вы все будете в безопасности, и не сдержал обещания. Мегуми молчал. Он стоял, прямой как струна, и смотрел в глаза Годжо — в эти невозможные, сияющие, всевидящие глаза, — и не находил в них ни лжи, ни притворства. Только горечь. И это было хуже всего. — Мне не нужно ваше прощение, — сказал он наконец. — Я хочу знать, что именно произошло. Все детали. Каждую минуту его последнего боя. Годжо кивнул и жестом указал на стул. — Тогда садись. Это будет долгий разговор. --- Следующие два часа Мегуми провёл в штабе. Ему показали отчёты — сухие строчки на белой бумаге, описывающие место боя, радиус разрушений, предположительную силу противника. Ему показали карты — красные круги, обозначающие зону поражения, и синие линии, обозначающие путь отступления гражданских. Ему дали прослушать аудиозапись с переговорами — обрывки фраз, крики, помехи. Юджи успел эвакуировать всех. Четырнадцать человек — старики, женщины, школьники, случайно оказавшиеся в зоне поражения. Он вывел их из-под удара, одного за другим, отдав приказы чётко и уверенно, как настоящий командир. Ни один гражданский не пострадал. А потом связь оборвалась. И всё. — Он держал удар один, — сказал Годжо, когда отчёты были прочитаны и карты свёрнуты. — Этого времени хватило, чтобы люди ушли на безопасное расстояние. Итадори погиб, спасая других. Это... это та смерть, которую он выбрал бы сам. Мегуми сидел на стуле, прямой как шомпол, и смотрел на разложенные перед ним бумаги. Его лицо ничего не выражало. Губы сжаты в тонкую линию. Пальцы неподвижно лежат на коленях. — Это не смерть, — сказал он тихо. — Это исчезновение. — Разницы нет, — ответил Годжо. — Финал один. — Вы не знаете, — повторил Мегуми. Эта фраза стала его щитом, его последней линией обороны. — Тела нет. Сукуна — Король Проклятий. Мы не знаем пределов его возможностей. Итадори мог не исчезнуть. Он мог просто... переместиться. Или быть поглощённым. Или... что угодно. Но пока нет тела — нет доказательств. — Совет завтра признает его погибшим, — сказал Яга тяжело. — Бюрократия, Фушигуро-кун. У нас нет выбора. — Пусть признают, — Мегуми поднялся со стула. — Мне всё равно, что решит совет. Я не верю в его смерть. И не поверю, пока не увижу тело. Собственными глазами. Он развернулся и направился к выходу. — Фушигуро-кун, — окликнул его Годжо. — Не делай глупостей. Мегуми остановился на пороге, но не обернулся. — Я никогда не делаю глупостей, сенсей. Вы меня знаете. И вышел из комнаты. --- Он шёл по коридору и не видел ничего вокруг. Стены расплывались. Звуки шагов казались чужими. Тело двигалось само, на автопилоте, пока сознание было где-то далеко — запертое в клетке из слов, цифр и фактов, которые не желали складываться в приемлемую картину. Юджи. Мёртв. Исчез. Погиб. Нет тела. Слова повторялись, вращались, ударялись друг о друга и оседали на дно бессмысленной грудой. Ни одно из них не имело значения. Ни одно не было правдой. Потому что правда заключалась в другом. Правда была в том, что сегодня утром он сидел на кухне и смотрел на пустой стул. Правда была в том, что его сообщения остались непрочитанными. Правда была в том, что он не сказал «будь осторожен». Правда была в том, что он слишком поздно понял то, что должен был понять раньше. Юджи был не просто однокурсником. Не просто товарищем по команде. Не просто «сосудом», который нужно защищать по рациональным соображениям. Юджи был человеком, который заставил его сердце биться иначе. И теперь, когда это сердце — чужое, но такое родное — перестало биться, Мегуми чувствовал, как его собственное сбивается с ритма. Он миновал библиотеку. Дверь была закрыта, из-под неё пробивалась тонкая полоска света — Ямада-сан ещё не ушёл. Он миновал тренировочный зал, откуда больше не доносилось звуков ударов — Нобара закончила тренировку и ушла. Он миновал столовую, пустую и тёмную, и общую комнату, где на диване лежала забытая кем-то манга. Он остановился только у двери в комнату Юджи. Здесь не было таблички с именем. Но Мегуми знал эту дверь до последней царапины на косяке, до последней выбоины на металлической ручке. Сколько раз он проходил мимо неё по утрам, когда Юджи просыпался позже всех и выбегал в коридор с криком «Я проспал!», натягивая футболку на ходу. Сколько раз он стучал в эту дверь вечером, чтобы позвать Юджи на тренировку или просто проверить, не нужно ли ему чего. И вот теперь он стоит перед ней, не решаясь войти. Потому что если он войдёт — это будет значить, что он признаёт. Признаёт, что хозяин этой комнаты больше никогда не переступит её порог. Не ляжет на этот футон. Не оставит на подоконнике кружку с недопитым чаем. Мегуми стоял и смотрел на дверь, и время вокруг него остановилось. Вдох. Выдох. Контроль. Дисциплина. Порядок. Он взялся за ручку. Металл обжёг холодом. Повернул. Вошёл. --- В комнате Итадори было темно. Солнце уже начало клониться к закату, и лучи, пробивавшиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы, окрашивали пространство в мягкие розовые и оранжевые тона. Мегуми не стал включать свет. Он вошёл в полумрак и закрыл за собой дверь. Запах. Запах ударил в нос сразу же — едва уловимый, почти неосязаемый, но такой знакомый, что у Мегуми перехватило дыхание. Запах Юджи. Смесь дешёвого стирального порошка — того самого, что продавали в автомате на первом этаже; лёгкий аромат пота после тренировок; сладковатый след от энергетических батончиков, которые Итадори поглощал в промышленных масштабах; и что-то ещё — что-то тёплое, живое, что невозможно было описать словами. Юджи пах солнцем. Это было глупо, ненаучно, и Мегуми никогда бы не произнёс этого вслух, но он был в этом абсолютно уверен. Он медленно прошёл в центр комнаты и огляделся. На столе — стопка манги. Юджи читал её перед сном, а засыпая, ронял на пол — Мегуми множество раз видел утром раскрытую книгу, лежащую обложкой вверх. Сейчас манга была аккуратно сложена. Видимо, перед уходом Юджи решил прибраться — редкий порыв чистоплотности. На полке — сувениры. Фигурка покемона (Пикачу, кажется, — Мегуми не разбирался), ракушка с пляжа — память о той странной миссии на побережье, когда они втроём провели целый день под палящим солнцем в поисках проклятия и не нашли ничего, кроме обгоревших плеч и чувства странного, беззаботного счастья, — и брелок в виде собаки: подарок Нобары на день рождения, который Юджи носил на рюкзаке и постоянно терял. Одеяло на футоне было скомкано. Не аккуратно сложено, как в комнате Мегуми, а именно скомкано — так, как будто хозяин только что вскочил и убежал, даже не успев заправить постель. Мегуми остановился у изножья футона, глядя на эту небрежность, и почувствовал, как что-то сжимается в груди — туго, болезненно. На подоконнике стояла чашка. Керамическая, с маленькой трещиной на ободке — Юджи уронил её месяц назад и очень расстроился, хотя трещина была едва заметна. В чашке — недопитый чай, уже совсем остывший. На поверхности плавала чаинка. Мегуми протянул руку, взял чашку. Холодный фарфор. Запах зелёного чая — того же сорта, что он заваривал себе сегодня утром на кухне, когда ждал Юджи к завтраку. Юджи пил этот чай перед уходом. Стоял здесь, у окна, и смотрел на закат — или на звёзды, или просто в темноту, — и держал в руках эту самую чашку. Дышал. Жил. Мегуми поднёс чашку к лицу. На ободке — след от губ. Едва заметный, почти стёршийся, но всё ещё различимый. След его губ. — Ты обещал вернуться, — прошептал Мегуми, обращаясь к чашке, к комнате, к тишине. — Ты написал: «Скоро буду». Ты написал: «Не скучай». Голос сорвался на последнем слоге. Не сильно — просто лёгкая хрипотца, как будто он долго молчал, а теперь слова даются с трудом. Он замолчал, сжимая чашку до побелевших костяшек. Фарфор жалобно скрипнул. Мегуми ослабил хватку, испугавшись, что треснет окончательно. «Не скучай». Он никогда не понимал этого слова. «Скучать» — что это вообще значит? Испытывать дискомфорт от отсутствия человека? Желать его присутствия? Считать минуты до встречи? Мегуми никогда не скучал. Он был самодостаточен. Он не нуждался в людях. Он спокойно переносил одиночество — более того, предпочитал его. Тишина была его другом, пустота — его пространством. Так было всегда. До Юджи. Теперь тишина стала невыносимой. Пустота — гнетущей. Одиночество — болезненным. И Мегуми наконец понял, что «скучать» — это именно то, что он делает прямо сейчас. Скучает. По его смеху. По его голосу. По его дурацким шуткам и дурацким смайликам в сообщениях. По его манере есть с набитым ртом и предлагать попробовать свой пересоленный обед. По его привычке засыпать в неудобной позе на диване в общей комнате, уронив голову на плечо Мегуми, и потом извиняться, думая, что помешал. Скучает по ощущению, что он не один. — Ты был единственным, — произнёс Мегуми в пустоту. Его голос, тихий и монотонный, впитывался в стены без эха, как вода в песок. — Единственным, кто смотрел на меня и видел не мага, не технику, не потенциал. А просто... человека. Ты даже не знал, что делаешь. Ты просто был собой. И этого хватало. Он поставил чашку обратно на подоконник — туда, где она стояла раньше. Провёл пальцами по ободку — по тому месту, где был след чужих губ. Затем опустился на пол, скрестив ноги, и прислонился спиной к стене. Солнце за окном уже почти село. Последние лучи пробивались сквозь шторы и рисовали на деревянном полу золотые дорожки. Одна из них легла на колено Мегуми, нагревая ткань брюк. Он не пошевелился. — Я не попрощался, — продолжал он, глядя в пустоту. — Ты стоял в дверях и улыбался, а я даже не поднял головы от книги. Мог бы сказать: «Будь осторожен». Мог бы встать, подойти, хлопнуть по плечу. Мог бы... что угодно. Но я просто продолжил читать. Как будто это была очередная миссия, очередной вторник, очередной вечер, который повторится ещё сотни раз. Он замолчал. Тишина сгустилась вокруг, как холодный туман. — Я думал, у нас будет время. Вот оно. Главное. То, ради чего он пришёл в эту комнату. То, что он боялся произнести даже мысленно. Признание, которое обожгло язык и провалилось в пустоту, как раскалённый камень в ледяную воду. Время. Ему всегда казалось, что времени много — бесконечно много, — и всё ещё впереди. Что можно позволить себе быть сдержанным и отстранённым, потому что завтра будет новый день, новая тренировка, новый вечер в общей комнате. Что можно медлить, откладывать, не говорить важных слов, потому что они всегда успеются. Но время оказалось конечным. И он не успел. Мегуми закрыл глаза. Закат за окном окончательно погас, и комната погрузилась в сумерки. Тени сгустились — его тени, послушные и верные, — и легли у его ног, как псы, охраняющие хозяина. Обычно они были холодными — по природе своей, по сути техники, — но сейчас Мегуми чувствовал, как от них исходит странное, почти неуловимое тепло. Он открыл глаза и посмотрел на тени. Они были гуще, чем обычно. Темнее. В них больше не было света. Юджи был светом — тем единственным источником, который делал тени не мраком, а просто отсутствием солнца. Теперь света не стало, и тени стали просто тьмой. Глухой. Холодной. Пустой. «Я привык к темноте своих теней, — подумал Мегуми, и эта мысль пришла сама собой, как давно забытая строчка из прочитанной когда-то книги. — Но я никогда не думал, что свет одного человека может сделать эту темноту такой невыносимо пустой». Он произнёс это мысленно, а потом повторил вслух — тихо, одними губами, как молитву или как проклятие. Слова упали в тишину и растворились без следа. Он не плакал. Мегуми вообще не помнил, когда плакал в последний раз. Может быть, в детстве, когда отец ушёл, а потом не вернулся. Может быть, никогда. Слёзы были роскошью, которую он не мог себе позволить, — они ломали контроль, размывали дисциплину, делали его уязвимым. А уязвимость означала слабость. А слабость означала смерть. Поэтому он не плакал. Он просто сидел на полу в комнате, которая больше никогда не наполнится чужим смехом, и смотрел, как тени сгущаются в углах, как последние отблески заката гаснут на подоконнике, как остывает чай в треснувшей кружке. И впервые за много лет — возможно, впервые в жизни — он позволил себе просто быть. Без брони. Без контроля. Без дисциплины. Просто человек, потерявший свет. --- Когда Мегуми вышел из комнаты Юджи, коридоры колледжа были погружены во тьму. Лампы не горели — автоматика всё ещё барахлила, и никому не было до этого дела. Он шагал по коридору, и его тени скользили следом, бесшумные и неотступные. У двери в свою комнату он остановился. Прислонил ладонь к холодному дереву, постоял так несколько секунд, а затем толкнул дверь и вошёл. Футон ждал его — аккуратно заправленный, холодный. Мегуми не стал раздеваться. Он лёг поверх одеяла, не снимая обуви и куртки, и уставился в потолок, который растворялся в темноте. Спать не хотелось. Думать не хотелось. Чувствовать — тоже. Он лежал и слушал собственное сердцебиение: тук-тук, тук-тук. Размеренное. Глухое. Одинокое. Перед тем как окончательно провалиться в тяжёлое, беспокойное забытьё, он достал телефон и открыл чат с Юджи. Последнее сообщение — вчерашнее: «Не скучай))» и дурацкий котик. Его собственные сообщения — три штуки, — всё ещё непрочитанные. Палец завис над экраном. Мегуми набрал три слова. Мегуми: «Я скучаю. Возвращайся». Прочитал. Стёр. Заблокировал телефон, положил его на пол рядом с футоном и закрыл глаза. Тени сгустились вокруг, укрывая его, как одеялом. Холодным. Тяжёлым. Но впервые за этот бесконечный день — почти успокаивающим. Где-то далеко-далеко, за гранью реальности, в пространстве между бытием и небытием, эхо чужого пульса всё ещё билось — слабое, едва уловимое, но живое. Но Мегуми этого пока не знал. Он знал только одно. Мир стал тихим. И в этой тишине больше не было смысла.