Эхо твоего пульса

POV Мегуми Четвёртый день начался с того, что он действительно пришёл на кухню. Нобара уже сидела за столом, подперев щёку рукой, и ковыряла палочками омлет, который явно приготовила сама — неровный, местами подгоревший, с комочками непромешанной муки. Выглядел он чудовищно. Пах, впрочем, тоже не очень. Зато кофе был сварен — целая турка, из которой Нобара уже налила себе чашку и теперь дула на неё, пытаясь остудить. — О, живой, — прокомментировала она, когда Мегуми вошёл. — Я уж думала, придётся идти с молотом. — Я же сказал, что приду. — Ты много чего говоришь. Но делаешь не всегда. Она подвинула к нему вторую чашку — уже наполненную. Мегуми сел напротив, взял кофе, сделал глоток. Горький. Очень горький. Нобара явно пересыпала зёрен, а может, и вовсе не знала пропорций. Но тепло разлилось по телу, прогоняя остатки тяжёлого сна. — Ну? — она выжидающе смотрела на него. — Как спалось? — Никак. — Врёшь. У тебя глаза не такие красные, как вчера. Значит, хоть немного, но поспал. — Может быть, — Мегуми пожал плечами. — Не помню. — А я помню, — Нобара откусила кусок омлета и сморщилась. — Боже, какая гадость. Я, кажется, сахар вместо соли добавила. Или крахмал. Или что-то ещё. Короче, не ешь это. — Я и не собирался. — И правильно. Будешь жить. Она отодвинула тарелку с остатками кулинарного преступления и взяла кофе. Несколько минут они сидели молча, слушая, как гудит старый холодильник и тикают настенные часы. Это молчание было другим — не таким, как в предыдущие дни. Не гнетущим. Скорее, спокойным. Как будто они оба признали, что скорбь — это не то, что нужно переживать в одиночку, и сам факт присутствия другого человека уже немного облегчает ношу. — Я вчера видела Годжо-сенсея, — сказала Нобара, нарушая тишину. — Он сказал, что сегодня будет тренировать тебя лично. Мегуми поднял брови. — Меня? — Тебя. Сказал, что я пока отдохну, а ты — «особый случай». — Она изобразила пальцами кавычки. — Не знаю, что это значит, но звучит так, будто он собирается тебя убить. — Годжо-сенсей никого не убивает на тренировках. — Ну да, конечно. Просто калечит. И то не специально. Мегуми хмыкнул — почти улыбнулся, но вовремя сдержал мышцы лица. Нобара заметила этот микрожест и удовлетворённо кивнула. — Вот так-то лучше. А теперь допивай кофе и иди. Он сказал, в девять, на заднем полигоне. И опоздания не принимаются. — Ты теперь его секретарь? — Я теперь единственный человек в этом колледже, который ещё хоть как-то функционирует, — отрезала Нобара. — Так что да, секретарь. И завхоз. И психолог. Всё в одном лице. И знаешь что? У меня даже зарплаты нет. Мегуми допил кофе, поставил чашку на стол и поднялся. — Спасибо, — сказал он коротко. — За что? — За то, что функционируешь. Нобара моргнула, явно не ожидая такой прямоты. Потом усмехнулась — тепло, почти по-настоящему — и махнула рукой. — Ладно, иди уже. И постарайся, чтобы он тебя не прикончил. Нас и так мало осталось. --- Задний полигон колледжа Токийского филиала магического колледжа располагался в стороне от основного комплекса — на краю барьерного леса, где вековые деревья сплетались кронами, создавая естественный купол, сквозь который даже в полдень просачивался лишь рассеянный, зеленоватый свет. Земля здесь была усыпана мхом, мягким и пружинящим под ногами, а воздух пах прелой листвой, сырой корой и чем-то ещё — тем самым запахом, который всегда предшествовал появлению сильного проклятия. Впрочем, сегодня проклятий не ожидалось. Только тренировка. Только Годжо-сенсей. Мегуми пришёл ровно в восемь пятьдесят пять — рано, как всегда. Он не любил опаздывать. Опоздание означало непредусмотрительность, а непредусмотрительность означала потерю контроля. Годжо ещё не было, и Мегуми использовал это время, чтобы осмотреть полигон. Каменные плиты, испещрённые трещинами от предыдущих тренировок, колья, вбитые в землю для отработки барьеров, манекены, перемотанные скотчем после того, как кто-то — вероятно, Юджи — разнёс их в щепки на прошлой неделе. Юджи. Имя всплыло само собой, и Мегуми почувствовал знакомый укол под рёбрами — острый, но уже не такой парализующий, как в первые дни. Он не стал отгонять мысль. Вместо этого он посмотрел на манекены и вспомнил, как Юджи извинялся перед ними. Всерьёз. «Прости, Мистер Манекен, я не хотел!» — говорил он, пытаясь примотать оторванную руку обратно, пока Нобара хохотала до слёз, а Мегуми стоял рядом и пытался сохранить невозмутимое лицо. Воспоминание отозвалось теплом. Слабым, но ощутимым. — О, ты уже здесь! — голос Годжо раздался откуда-то сверху. Мегуми поднял голову. Сенсей сидел на ветке ближайшего дерева — той самой, что нависала над полигоном, — и болтал ногами, как мальчишка. Его белоснежные волосы сияли в рассеянном свете, чёрная повязка скрывала глаза, но Мегуми знал, что под ней — всё тот же пронзительный, всевидящий взгляд. В руке Годжо держал надкушенный пончик с розовой глазурью. — Я пришёл вовремя, — сказал Мегуми. — А я рано, — Годжо спрыгнул с ветки и приземлился на землю бесшумно, как кошка. Пончик при этом не потерял ни крошки. — Знаешь, в чём разница между нами, Мегуми-чан? — Вы любите пончики, а я нет. — Не угадал. Разница в том, что я прихожу рано, когда хочу, а ты — потому что должен. — Годжо откусил ещё кусок пончика, прожевал и продолжил с набитым ртом: — Но сегодня я хочу, чтобы ты опоздал. Мегуми нахмурился. — Вы сказали в девять. — Ага. Но я соврал. Я хотел, чтобы ты пришёл в девять пятнадцать, а не в восемь пятьдесят пять. Но ты, как всегда, всё испортил своей пунктуальностью. — Вы могли просто сказать «в девять пятнадцать». — Мог, но тогда ты пришёл бы в девять десять, а это всё равно раньше, чем нужно. — Годжо широко улыбнулся — той самой улыбкой, которая одновременно бесила и успокаивала. — Ладно, раз уж ты здесь, начнём. Он бросил остатки пончика в рот, вытер пальцы о свою форму — белую рубашку, которая, казалось, была заговорена от пятен, потому что на ней никогда ничего не оставалось, — и встал напротив Мегуми. Его поза была расслабленной, даже небрежной, но Мегуми слишком хорошо знал своего учителя, чтобы обманываться. За этой небрежностью скрывалась абсолютная готовность. Годжо мог атаковать в любую секунду, с любой стороны, любой техникой. — Сегодня у нас особенная тренировка, — объявил Годжо. — Я назвал её «Экспресс-курс по выживанию, когда всё идёт к чёрту». Ускоренная программа. Без скидок на твоё настроение. — Я в порядке. — Нет, ты не в порядке, — Годжо произнёс это без улыбки, и от этого слова прозвучали тяжелее. — Ты потерял человека, который был тебе дорог. Я знаю, что ты чувствуешь. Мегуми стиснул челюсти. — Вы не знаете. — Знаю, — Годжо снял повязку. Его глаза — эти невозможные, сияющие, всепроникающие глаза — смотрели прямо на Мегуми, и в них не было ни насмешки, ни превосходства. Только усталость. — Я потерял лучшего друга, когда был моложе тебя. Его звали Гето Сугуру. Я рассказывал тебе о нём, кажется. Или нет? Неважно. Важно то, что я знаю, что такое — когда внутри дыра. Когда ты дышишь, ешь, спишь, но всё это — просто механика. А внутри — пустота. Мегуми молчал. Он слышал о Гето — бывшем союзнике, ставшем врагом, проклятом маге, которого Годжо в конце концов уничтожил. Но он никогда не слышал, чтобы сенсей говорил об этом так. Так лично. Так... больно. — Я не хочу, чтобы ты прошёл через то же, что и я, — продолжил Годжо. — Я тогда наделал много ошибок. Замкнулся. Стал сильнее, да, но какой ценой? Я превратился в машину. В «сильнейшего». И потерял способность чувствовать что-то, кроме долга. — Он сделал паузу, а потом добавил тише: — Ты не должен повторить мой путь. — И что вы предлагаете? — голос Мегуми прозвучал глухо. — Я предлагаю тебе выплеснуть это, — сказал Годжо просто. — Всю твою боль, всю ярость, всю пустоту. Я приму любой удар. Я выдержу. Я для этого здесь. — Вы хотите, чтобы я дрался с вами? — Я хочу, чтобы ты попытался меня убить, — поправил Годжо, и его улыбка вернулась — на этот раз острая, почти жестокая. — Не сдерживайся. Используй всё. Каждую тень, которую можешь призвать. Каждую унцию проклятой энергии. Если ты сможешь хотя бы коснуться меня — считай, что победил. Мегуми знал, что это невозможно. Годжо Сатору был сильнейшим магом современности. Его Бесконечность делала его неприкасаемым — в прямом смысле слова. Любая атака, приближаясь к нему, замедлялась до бесконечности, никогда не достигая цели. Это был не бой. Это было приглашение выпустить пар, зная, что противник выдержит всё. — Хорошо, — сказал Мегуми. — Я попробую. — Вот и славно! — Годжо хлопнул в ладоши и отступил на несколько шагов. — Начали! --- Первая атака была пробной. Мегуми сложил руки в печать, и из его тени вынырнул Божественный Пёс — чёрный, стремительный, с горящими белым глазами. Пёс бросился на Годжо, клацнул зубами... и замер в воздухе, остановленный Бесконечностью. Годжо даже не пошевелился. — Слабо, — прокомментировал он. — Ты можешь лучше. Я знаю. Мегуми стиснул зубы и призвал второго пса — ещё одного Тотемного Зверя, который атаковал с фланга. Тот же результат. Бесконечность не пропускала ничего. Годжо стоял в центре полигона, засунув руки в карманы, и смотрел на эти попытки с выражением лёгкой скуки. — Мегуми-чан, если ты продолжишь в том же духе, мы закончим до обеда. И мне будет очень скучно. А когда мне скучно, я начинаю придумывать новые упражнения. — Это угроза? — Это обещание. Мегуми на мгновение прикрыл глаза. Дыхание. Контроль. Он вспомнил всё, чему учил его Годжо. «Тени — это не просто оружие. Это продолжение тебя. Твоей воли. Твоих эмоций». Раньше он использовал эмоции как якорь — спокойный, холодный якорь, который удерживал тени в узде. Но сейчас якорь был сорван. Внутри клокотало то, чему Мегуми не давал выхода: горечь, ярость, тоска, боль. И Годжо говорил использовать их. Не подавлять, а использовать. Он открыл глаза и сложил новую печать — более сложную, требующую концентрации. — Нуэ! — выкрикнул он. Из тени позади него взмыла огромная птица — электрический зверь с размахом крыльев в три метра. Нуэ издала пронзительный крик и спикировала на Годжо, разбрасывая электрические разряды. Воздух затрещал. Молнии ударили в землю. Годжо приподнял бровь — и снова ничего. Бесконечность поглотила и атаку Нуэ. — Уже теплее, — заметил Годжо. — Но всё ещё недостаточно. Где твоя ярость, Мегуми? Где твоя боль? Ты прячешь их, как и всегда. Перестань прятать. — Я не прячу. — Прячешь. Ты всю жизнь прячешь. От отца. От сестры. От меня. От самого себя. — Годжо шагнул вперёд, и его голос стал жёстче. — Ты думаешь, что если будешь держать всё внутри, то станешь сильнее? Нет. Это делает тебя слабее. Слабее, чем ты можешь себе представить. Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли в нескольких метрах друг от друга. Без повязки, с открытыми глазами, Годжо выглядел иначе. Не как эксцентричный учитель, который носит сладости и вечно дурачится. Как сильнейший. Как человек, который пережил ад и вернулся обратно. — Ты злишься на меня, — сказал Годжо тихо. — За то, что я отправил его на ту миссию. За то, что недооценил угрозу. За то, что не спас его. Ты имеешь право злиться. — Я не злюсь, — ответил Мегуми, но его голос дрогнул. — Злишься. И на меня, и на себя, и на весь мир. Ты думаешь: «Почему я не пошёл с ним? Почему я не настоял? Почему я не попрощался?» — Годжо чеканил слова, как гвозди. — Я знаю эти мысли. Я прожил с ними годы. И я говорю тебе: используй их. Преврати их в силу. Или они сожрут тебя изнутри. Что-то внутри Мегуми надломилось. Не с громким треском — с тихим, почти беззвучным хрустом. Он перестал сдерживать эмоции. Не все — он не мог позволить себе выплеснуть всё, это было бы слишком, — но ровно столько, сколько требовалось для следующей атаки. Он сложил самую сложную печать, которую знал. — Макс Элефант! Земля содрогнулась. Из его тени начал выходить слон — огромный, массивный, сотканный из чистой тьмы. Он выходил медленно, потому что призыв требовал невероятного количества проклятой энергии. Мегуми чувствовал, как эта энергия вытекает из него, как вода из пробитого сосуда. Лицо побледнело, руки задрожали, но он не остановился. Слон полностью вышел из тени, затрубил — звук, похожий на раскат грома, — и бросился на Годжо. От каждого его шага земля шла трещинами. Удар — и Годжо впервые за тренировку пошевелился. Он не сдвинулся с места, но поднял руку, усиливая барьер. Слон ударил ещё раз, и ещё. Третий удар отбросил Годжо на несколько сантиметров назад. Ноги прочертили борозды в земле. — Вот так, — сказал Годжо, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Ещё. Мегуми призвал Нуэ и Божественных Псов одновременно. Три зверя атаковали с трёх сторон: слон давил спереди, птица — сверху, псы — с флангов. Годжо оказался в центре шторма из когтей, клыков и молний. Он всё ещё улыбался — шире, чем раньше, — и продолжал удерживать Бесконечность, но теперь ему приходилось двигаться. Уклоняться. Перераспределять внимание. А потом Мегуми использовал последний козырь. Он нырнул в собственную тень и переместился за спину Годжо — мгновенно, бесшумно, как делал сотни раз на тренировках. Но на этот раз он не стал ждать. Он ударил. Кулак полетел в затылок Годжо, и на долю секунды — на крошечную долю секунды, которую обычный человек даже не заметил бы, — Бесконечность дрогнула. Кулак прошёл сквозь барьер. Не пробил его, но коснулся. На волосок. На миллиметр. Мегуми почувствовал сопротивление — упругое, как натянутая резина, — а затем его отшвырнуло назад. Он пролетел несколько метров и упал на землю, больно ударившись спиной. Из лёгких вышибло воздух. В глазах потемнело. Тени рассеялись — он больше не мог их удерживать. Годжо стоял на том же месте и смотрел на него. Его улыбка стала шире, но в ней больше не было ни издёвки, ни вызова. Только... гордость? — Ты коснулся, — сказал он. — Немного. Самую чуточку. Но коснулся. Мегуми не ответил. Он лежал на земле, широко раскинув руки, и пытался восстановить дыхание. Всё тело болело, голова кружилась, внутри звенела пустота от полностью исчерпанной проклятой энергии. Но где-то под этой пустотой, на самом дне, что-то изменилось. Узел, который сжимался последние четыре дня, немного ослаб. Как будто часть той черноты, что копилась в груди, действительно выплеснулась вместе с атаками. Годжо подошёл ближе, остановился над ним и, запрокинув голову, посмотрел на небо сквозь листву. — Знаешь, что самое паршивое в потере? — спросил он, не глядя на Мегуми. — То, что она не проходит. Никогда. Я до сих пор помню лицо Сугуру. Его голос. Его смех. И я до сих пор иногда просыпаюсь с мыслью: «Мог ли я что-то изменить?» Но ответ всегда один. Нет. Прошлое не изменить. Можно изменить только будущее. Он опустил взгляд на Мегуми, и в его глазах — этих невозможных синих глазах — плескалась усталость, накопившаяся за годы. — Ты не мог спасти Итадори, — сказал Годжо тихо. — Я не мог. Никто не мог. Это была ловушка, и он попал в неё. Но ты можешь спасти себя — от чувства вины, которое тебя разрушает. И спасти тех, кто остался. Нобару. Меня. Всех, кто ещё жив и кому ты нужен. Мегуми сел, превозмогая боль в спине. Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, дрожащие от перенапряжения. Руки, которые только что почти коснулись неприкасаемого. — Я не знаю, как спасать других, если не смог спасти его, — сказал он. — Никто не знает, — ответил Годжо. — Мы все учимся этому каждый день. Каждый бой. Каждая ошибка. Каждая потеря. Это и значит быть магом. Он протянул Мегуми руку. Тот, поколебавшись, принял её и поднялся на ноги. Ноги подкашивались, но он устоял. — Спасибо, — сказал он. — За тренировку. — Это не просто тренировка, — Годжо снова надел повязку, возвращая себе привычный облик беззаботного учителя. — Это терапия. Очень дорогая терапия. С тебя пончик. — У меня нет денег на пончики. — Тогда принесёшь два. В долг. С процентами. Мегуми не улыбнулся, но уголки его губ чуть дрогнули. Годжо заметил это и кивнул. — Завтра в то же время, — сказал он. — И попробуй снова. Может, в следующий раз пробьёшь барьер по-настоящему. — Это невозможно. — Для других — да. Для тебя? — Годжо развернулся и направился к выходу с полигона. — Я видел, как ты растёшь, Мегуми. Ты способен на большее, чем думаешь. Намного большее. Он помахал рукой, не оборачиваясь, и скрылся за деревьями. Мегуми остался один на опустевшем полигоне. Солнце поднялось выше, лучи пробивались сквозь листву и рисовали на земле пятна света. Тени, его тени, лежали у ног — спокойные, послушные, пока ещё пустые, но уже не такие холодные, как утром. Он поднял голову к небу. Где-то там, за пределами мира живых, существовало пространство, о котором Мегуми почти ничего не знал. Пространство между жизнью и смертью. И где-то в этом пространстве — он хотел верить, он заставлял себя верить — всё ещё билось эхо одного розового сердца. — Я стану сильнее, — прошептал он в пустоту. — Настолько, что смогу вернуть тебя. Или хотя бы перестать винить себя за то, что не смог. Тишина не ответила. Но где-то глубоко внутри, под слоями брони и боли, Мегуми впервые за четыре дня почувствовал что-то похожее на решимость.