Эхо твоего пульса

POV Мегуми На пятнадцатый день после того, как мир потерял розовый, Мегуми проснулся с ощущением, что что-то изменилось. Он лежал на футоне, глядя в потолок, который медленно светлел от подступающего рассвета, и пытался понять, что именно не так. Комната была та же: кружка на подоконнике, стопка книг у изголовья, тени в углах — его тени, послушные и привычные. Запах тот же: зелёный чай, старая бумага, лёгкий аромат осени из приоткрытого окна. Звуки те же: далёкий гул водопроводных труб, первые птицы за окном, где-то наверху шаги Нобары — она в последнее время тоже стала просыпаться раньше, будто её внутренний будильник перенастроился на более тревожный лад. Всё было как обычно. И всё же что-то было иначе. Он сел на футоне, спустил ноги на пол. Холод досок отрезвил. Он прислушался к себе — к тому, что происходило внутри. Боль всё ещё была там, под рёбрами, — тупая, привычная, почти уютная в своей постоянности. Но сегодня к ней примешивалось что-то новое. Что-то похожее на предвкушение. На ожидание. Как будто воздух перед грозой — ещё тихий, ещё неподвижный, но уже заряженный электричеством. Он не знал, что этот день станет последним днём его скорби. Он не знал, что к вечеру всё изменится — так резко и так бесповоротно, как меняется погода в горах. Он просто чувствовал: что-то надвигается. Что-то важное. Что-то, чего он ждал, сам того не осознавая. За окном занимался рассвет — не яркий, не торжественный, а скромный, почти робкий. Серые облака, нависшие над колледжем, окрасились в бледно-розовый, и этот цвет напомнил Мегуми о Юджи. В последнее время розовый преследовал его повсюду. Закаты, цветы на клумбах, даже дурацкая глазурь на пончиках Годжо — всё отдавало этим цветом. Когда-то он не замечал его. Теперь он видел его везде. Он поднялся, оделся — привычная рутина, отточенная до автоматизма: тёмно-синие брюки, накрахмаленная рубашка, куртка с высоким воротником. Броня. Вторая кожа. Он по-прежнему носил её, хотя за последние дни она стала чуть менее жёсткой. Может быть, потому, что он перестал прятаться за ней, а просто использовал по назначению — как одежду, не как щит. На кухне уже горел свет. Нобара сидела за столом, склонившись над телефоном, и что-то быстро печатала. Перед ней стояла чашка кофе, от которого поднимался пар, и тарелка с подгоревшими тостами — её фирменное блюдо. Она подняла глаза, когда Мегуми вошёл, и уставилась на него с выражением, которое он не сразу смог расшифровать. — Ты сегодня рано, — сказала она. — Как и ты. — Я не спала, — Нобара отодвинула телефон и взяла кружку. — Снилась всякая ерунда. А ты чего? — Просто проснулся, — Мегуми налил себе чаю и сел напротив. — Что-то в воздухе. — В смысле — в воздухе? — Не знаю, — он пожал плечами. — Предчувствие. Нобара прищурилась, разглядывая его поверх кружки. За последние дни она научилась читать его почти так же хорошо, как он читал её. Это было неизбежно: когда двое людей проводят вместе достаточно времени, когда они проходят через общую потерю, когда они учатся жить заново — они неизбежно настраиваются на одну волну. — У тебя странное лицо, — заметила она. — Не такое, как вчера. Не такое, как позавчера. Как будто ты... не знаю... ждёшь чего-то. — Может быть. — Чего? — Не знаю, — повторил он. — Но что-то должно случиться. Нобара хотела что-то сказать, но тут дверь кухни распахнулась, и в проёме появилась фигура, которую они оба не ожидали увидеть в такую рань. Годжо-сенсей. Без повязки. Без улыбки. С глазами, которые сияли так ярко, что в полумраке кухни они казались почти неестественными. Он не вошёл — он замер на пороге, и что-то в его позе, в его лице заставило Нобару отставить кружку, а Мегуми — подняться со стула. — Сенсей? — голос Мегуми прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. — Что-то случилось? Годжо посмотрел на них — долгим, странным взглядом. Таким взглядом, каким смотрят на людей, которым сейчас предстоит услышать нечто важное. Что-то, что изменит всё. — Вы оба здесь, — сказал он, и в его голосе не было ни привычной игривости, ни лени, ни даже усталости. Было что-то другое. Что-то, что Мегуми не мог назвать, но что заставило его сердце забиться чаще. — Хорошо. Одевайтесь. Быстро. Я жду вас в штабе через десять минут. — Что случилось? — повторила Нобара, поднимаясь. — Говорите прямо. — В штабе, — отрезал Годжо. — Не здесь. Не сейчас. Десять минут. Он развернулся и вышел, оставив их двоих в растерянной тишине. Нобара переглянулась с Мегуми — в её глазах была тревога, смешанная с тем же предвкушением, которое он чувствовал с самого пробуждения. — Что это значит? — спросила она. — Не знаю, — ответил Мегуми, но внутри у него уже что-то дрожало. Что-то, что он не осмеливался назвать. — Но, кажется, сейчас узнаем. --- Они шли по коридорам колледжа, и их шаги звучали громче обычного. Может, потому что они оба молчали. Может, потому что утро было особенно тихим. А может, потому что всё вокруг замерло в ожидании — так же, как замерло у Мегуми внутри. Нобара шагала рядом, нервно теребя рукав куртки. Она не задавала вопросов, но Мегуми знал: её голова сейчас полна догадок — одна хуже другой. Она боялась. Он тоже боялся. Но это был другой страх — не тот холодный, парализующий, что накрыл его в день известия. Этот страх был горячим. Он гнал кровь быстрее. Он заставлял сердце колотиться с такой силой, что Мегуми казалось, будто его слышно в коридоре. В штабе их уже ждали. Годжо стоял у стола, скрестив руки на груди. Рядом с ним — Иичи, бледный как полотно, но на этот раз не трясущийся, а странно сосредоточенный. И ещё один человек, которого Мегуми не сразу узнал: мужчина в строгом костюме, с седыми висками и выражением лица, которое бывает у людей, привыкших сообщать дурные вести. Или хорошие. Или те, что меняют всё. — Садитесь, — сказал Годжо, и в его голосе прозвучала сталь. — Разговор будет долгим. Мегуми и Нобара сели. Стул под Мегуми скрипнул — единственный звук в повисшей тишине. — Я получил донесение, — начал Годжо, и его глаза — эти невероятные, всевидящие глаза — остановились на Мегуми. — Из Сендая. С места, где проходила миссия Итадори Юджи. Имя ударило, как пощёчина. За две недели никто в колледже не произносил его вслух. Оно висело в воздухе невысказанным, как призрак, как тень, которую все видели, но никто не называл. И теперь, услышав его из уст Годжо, Мегуми почувствовал, как внутри всё сжалось. — Что за донесение? — спросила Нобара. Её голос был резким, требовательным — она прятала страх за агрессией, как делала всегда. Годжо кивнул мужчине в костюме. Тот выступил вперёд, поправил очки и заговорил сухим, официальным тоном: — Меня зовут Такада, я старший аналитик отдела мониторинга. Три дня назад наши датчики зафиксировали аномальную активность проклятой энергии в районе старой больницы Китами. Сначала мы списали это на остаточные явления — после боя такого масштаба это нормально. Но активность не угасала. Напротив — она нарастала. И вчера ночью мы зафиксировали чёткий сигнал. Он сделал паузу, и Мегуми понял, что сейчас прозвучит то, ради чего их сюда позвали. — Сигнал соответствует энергетическому почерку Итадори Юджи, — сказал Такада. — Мы не можем утверждать наверняка, но... с вероятностью восемьдесят процентов это он. Его проклятая энергия. Его душа. Или то, что от неё осталось. Тишина. Густая, плотная, почти осязаемая. Мегуми слышал, как бьётся его сердце — громко, часто, оглушительно. Он слышал, как Нобара задержала дыхание. Он слышал, как скрипнул стул под Годжо, когда тот перенёс вес с ноги на ногу. — Что значит «то, что от неё осталось»? — голос Мегуми прозвучал глухо. — Он жив? — Это сложный вопрос, — Такада поправил очки снова. — С технической точки зрения, Итадори Юджи погиб. Его тело было уничтожено. Его сердце было вырвано. Но проклятая энергия такого уровня, как у него — вернее, как у Сукуны внутри него, — не рассеивается просто так. Она может сохранять форму. Может удерживать душу. Может создать... нечто вроде кокона, внутри которого происходит восстановление. — Сколько? — слова вырвались быстрее, чем Мегуми успел их обдумать. — Сколько времени нужно на восстановление? — Мы не знаем. Дни. Недели. Может быть, месяцы. Но если сигнал продолжит усиливаться, можно будет говорить о том, что процесс идёт успешно. Мегуми перевёл взгляд на Годжо. Тот смотрел на него — без повязки, без улыбки, без привычной маски беззаботного дурака. Просто смотрел, и в его глазах было что-то, что Мегуми редко видел. Надежда. Осторожная, сдержанная, но настоящая. — Я не хотел говорить тебе раньше, — сказал Годжо. — Не хотел давать ложную надежду. Но теперь, когда есть данные, ты имеешь право знать. Есть шанс. Небольшой. Но есть. — Шанс на что? — На то, что Итадори Юджи вернётся. Мир качнулся. Не в переносном смысле — в самом прямом. Мегуми почувствовал, как пол уходит из-под ног, как стены штаба расплываются, как звуки становятся глухими, далёкими. Он вцепился в подлокотники стула, чтобы удержаться. Вернётся. Это слово горело в груди, как огонь. Вернётся. — Я знаю, о чём ты думаешь, — продолжил Годжо, и его голос стал жёстче. — Не делай глупостей. Не пытайся поехать туда в одиночку. Не пытайся ускорить процесс. Восстановление такого рода — штука хрупкая. Одно неверное вмешательство, и всё рухнет. Мы выставили охрану по периметру. Мы мониторим сигнал. Мы ждём. — Ждать? — Нобара вскочила со стула. — Вы предлагаете нам просто сидеть и ждать?! — Да, — отрезал Годжо. — Именно это я и предлагаю. Потому что больше мы ничего не можем сделать. Итадори должен пройти этот путь сам. Никто не может пройти его за него. Но мы можем быть готовы, когда он вернётся. Мы можем... Он не закончил. Мегуми поднял руку, останавливая его. — Вы сказали «вернётся», — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Не «возможно, вернётся». Не «есть шанс, что вернётся». Вы сказали «когда он вернётся». Вы знаете что-то ещё. Годжо замолчал. Его взгляд скользнул к Такаде, потом к Иичи, потом обратно к Мегуми. И в этом взгляде было что-то, чего Мегуми никогда раньше не видел у своего учителя. Неуверенность. Или сомнение. Или то и другое сразу. — Есть ещё кое-что, — сказал Годжо наконец. — Когда датчики зафиксировали сигнал, мы провели дополнительный анализ. Сравнили с последними данными по Сукуне. И знаешь, что мы обнаружили? — Что? — Сигнал двойной, — Годжо сложил руки на груди. — Два источника проклятой энергии, переплетённых в один. Один — Сукуна. Второй — Итадори. Они не борются друг с другом. Не пытаются подавить один другой. Они сосуществуют. Как будто... заключили перемирие. Или что-то вроде того. — Сукуна не заключает перемирий, — сказал Мегуми. — Он — Король Проклятий. — Я знаю. Но факт остаётся фактом. Они вместе. И вместе восстанавливают тело. Нобара медленно опустилась обратно на стул. Её лицо побледнело, но в глазах горел тот же огонь, что и у Мегуми. Надежда. Опасная, жгучая, но такая долгожданная. — Что нам делать? — спросила она тихо. — Как мы можем помочь? — Ждать, — повторил Годжо. — И готовиться. Когда Итадори вернётся, он будет не один. Сукуна будет с ним. И мы должны быть готовы к любому развитию событий. Вы двое — особенно. Вы — его якорь. Его связь с миром живых. Если вы будете рядом, когда он вернётся, это может стать решающим фактором. — Якорь, — прошептал Мегуми. Он вспомнил сон. Вспомнил, как Юджи стоял в закатном свете и говорил: «Ты ещё увидишь меня. Попозже. А пока — живи». Вспомнил, как его тени становились теплее, когда он думал о Юджи. Вспомнил слова из трактата Курокавы: «Связь работает в обе стороны». — Я буду готов, — сказал он. — Я ждал две недели. Подожду ещё. — Мы будем готовы, — поправила его Нобара, и впервые за две недели её голос звучал не зло, не устало, не сломленно. А решительно. — Мы ждали его. И он вернётся. Я знаю. Годжо посмотрел на них обоих и улыбнулся — впервые за всё утро. — Вот и славно, — сказал он. — А теперь идите. Завтрак, тренировка, всё как обычно. Жизнь продолжается. И она должна продолжаться до тех пор, пока он не вернётся. --- Весь оставшийся день Мегуми провёл как на иголках. Он пытался следовать совету Годжо — пытался заниматься обычными делами, пытался есть, пытался читать, — но мысли постоянно возвращались к одному и тому же. Сигнал. Двойной сигнал. Сукуна и Юджи, сосуществующие в одном пространстве. Кокон. Восстановление. Возвращение. Он думал о том, что скажет Юджи, когда вернётся. Думал о том, что скажет сам. За две недели молчания у него накопилось столько слов — столько всего, что он не успел произнести, — что теперь, когда появилась надежда, эти слова рвались наружу. Они теснились в груди, как птицы, запертые в клетке. «Я скучал». «Я ждал». «Ты изменил мою жизнь». «Не делай так больше». Нобара тоже была рассеянной. Она попыталась готовить — и спалила три тоста подряд, чего с ней не случалось даже в самые неудачные дни. Потом попыталась тренироваться — и разнесла манекен в щепки с такой силой, что осколки дерева разлетелись по всему залу. В конце концов она бросила молот и села на пол, тяжело дыша. — Я не могу, — сказала она, когда Мегуми заглянул в зал, чтобы проверить, всё ли в порядке. — Я не могу просто сидеть и ждать. Я хочу что-то делать. — Я тоже, — Мегуми сел рядом с ней на пол. — Но Годжо прав. Мы не можем вмешиваться. Только ждать. — Это самая трудная часть, — Нобара уткнулась лбом в колени. — Ждать. Я ненавижу ждать. — Я тоже. Но у нас нет выбора. Они сидели молча, и в тишине тренировочного зала было что-то почти мирное. Пыльный воздух пах деревом и потом. За окнами медленно клонилось к закату солнце — последние лучи пробивались сквозь высокие окна, рисуя на полу длинные тени. Мегуми смотрел на эти тени и думал о том, что где-то там, далеко, в старом здании больницы, сейчас происходит чудо. Кокон из проклятой энергии. Восстановление. Возвращение. — Знаешь, — сказала Нобара, не поднимая головы, — когда он вернётся, я ему такого пинка дам, что он обратно в Сендай улетит. Он обещал, что вернётся к ужину. Прошло две недели. Две недели, Фушигуро. Это самый долгий ужин в истории. — Он всегда говорил, что ест много, — заметил Мегуми, и уголки его губ чуть дрогнули. Нобара подняла голову и уставилась на него с таким видом, будто увидела что-то невероятное. — Ты пошутил, — сказала она. — Ты только что пошутил. — Нет. — Да! Ты пошутил про то, как он ест! Это была шутка! — Это была констатация факта. — Нет! — Нобара расхохоталась — громко, заливисто, почти как раньше. — Это была шутка! Боже мой, Фушигуро, ты пошутил! Я должна записать этот день в календарь! — Прекрати. — Ни за что! Это исторический момент! Фушигуро Мегуми, человек-тень, повелитель тьмы и обладатель самого серьёзного лица во всей Японии, пошутил! Годжо-сенсей мне не поверит! Мегуми покачал головой, но внутри у него разлилось тепло. Он не знал, отчего оно — от смеха Нобары, от новости о Юджи или от того, что впервые за две недели будущее перестало казаться чёрной дырой. Наверное, от всего сразу. --- Вечером Мегуми сидел у себя в комнате. Солнце уже село, и в окне догорали последние отблески заката — бледно-розовые, как лепестки сакуры, как волосы Юджи, как всё, что напоминало о нём. Он сидел на футоне, поджав ноги, и держал в руках кружку с чаем — ту самую, с трещиной на ободке. Тени в углах колыхались, и сегодня они казались теплее, чем обычно. Как будто они тоже знали. Как будто они тоже ждали. Телефон завибрировал. Сообщение от Годжо. Годжо: «Сигнал усилился. Мы не можем точно определить, сколько ещё ждать, но процесс ускоряется. Держись, Мегуми. Он возвращается». Мегуми прочитал сообщение три раза, прежде чем набрать ответ. Мегуми: «Я держусь». Он отложил телефон, взял кружку и подошёл к окну. Ночное небо было чистым — облака разошлись, и теперь на нём сияли звёзды. Одна из них, самая яркая, мерцала прямо над горизонтом. — Возвращайся скорее, — прошептал Мегуми в темноту. — Я тебя жду. И где-то там, за сотни километров отсюда, в пустом здании старой больницы, в коконе из проклятой энергии, которая пульсировала, как сердце, Итадори Юджи услышал его. Не слова — он не мог разобрать слов. Но чувство. Тепло. Связь, которая тянулась от одного якоря к другому, крепкая, как стальной трос. И он улыбнулся — не губами, которых у него пока не было, но чем-то более глубоким, более истинным. Тем, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Душой. «Я скоро», — подумал он, и пустота вокруг дрогнула. «Скоро буду. Не скучай». И тишина, которая две недели была невыносимой, наконец начала наполняться эхом пульса. Уже не слабого. Уже не далёкого. Близкого. Живого.