Эхо твоего пульса

POV Юджи Темнота была не такой, какой он её представлял. В детстве, когда дед водил его в синтоистский храм на холме и рассказывал о том, что ждёт человека после смерти, Юджи представлял себе что-то вроде длинного туннеля. Или белую комнату. Или, может быть, сад — как на картинках в старых книгах, которые он листал в школьной библиотеке. Что-то, где есть свет, или звук, или хотя бы ощущение присутствия. Вместо этого была пустота. Не та пустота, которую чувствуешь, когда долго сидишь один в комнате. Не та пустота, которая наступает, когда замолкает музыка. Это была пустота абсолютная, изначальная — как будто он оказался в пространстве, где ещё не придумали ни света, ни звука, ни времени. Здесь не было ни холода, ни тепла, ни боли, ни удовольствия. Ни гравитации, ни поверхности под ногами, ни неба над головой. Только сознание — его собственное, одинокое, плывущее в бесконечности, как забытый кем-то воздушный шар. Я умер, — подумал Юджи, и эта мысль пришла спокойно, без паники, без отрицания. Просто констатация факта, как «сегодня вторник» или «рамэн вкусный». Наверное, если бы он был жив, его бы это встревожило. Но он был мёртв, а мёртвые, по идее, не тревожатся. Умер, — повторил он мысленно, пробуя это слово на вкус. Вкуса не было. Здесь вообще ничего не было, кроме его мыслей. — Это... неожиданно. Он попытался вспомнить, что было до темноты. Так, по порядку. Он поехал в Сендай. Миссия. Старая больница. Люди — четырнадцать человек. Проклятие не того уровня, как обещали. Бой. Он прикрывал отступление. Удар в грудь. Боль — странная, резкая, а за ней — ледяная пустота. Сердце. Проклятие вырвало ему сердце. Ах да, — подумал он. — Моё сердце. Точно. Странно было осознавать, что у него больше нет сердца. Что где-то там, в мире живых, осталось его тело — или то, что от него осталось, — а он сам здесь. Без пульса. Без дыхания. Без всего, что делало его... ну, им. Итадори Юджи. Парнем, который любил рамэн, терпеть не мог проигрывать в видеоиграх и всегда засыпал на диване в общей комнате, уронив голову на плечо Фушигуро. Фушигуро. Имя всплыло само собой, и с ним пришло что-то, чего здесь быть не должно было. Чувство. Не физическое — откуда бы ему взяться без тела? — но что-то близкое. Тепло. Или память о тепле. Или тоска по теплу, которое он больше никогда не почувствует. Он подумал о Мегуми — о том, как тот в последний раз сидел в углу общей комнаты с книгой, делая вид, что не смотрит на Юджи. О том, как он всегда закатывал глаза, когда Юджи предлагал ему попробовать свой пересоленный обед. О том, как он тихо говорил «будь осторожен» — не этими словами, другими, но Юджи научился переводить. И о том, как он сейчас, наверное, сидит в своей комнате с кружкой чая и думает, почему Юджи так долго не возвращается. — Прости, Фушигуро, — прошептал Юджи в пустоту. — Кажется, я всё-таки задержусь. Насовсем. И тут темнота заговорила. --- — Насовсем? Какой пессимизм. А я-то думал, ты у нас оптимист. Голос раздался со всех сторон одновременно — низкий, рокочущий, полный злого веселья. Голос, который Юджи узнал бы из тысячи, потому что он звучал в его голове каждый день с того самого момента, как он проглотил тот проклятый палец. — Сукуна, — произнёс Юджи, и в его мысленном голосе не было ни страха, ни ненависти. Только усталость. — Значит, ты всё ещё здесь. — А куда бы я делся? — в темноте проступили очертания. Сначала — только глаза. Четыре глаза, светящихся алым, как угли в костре. Затем — силуэт. Огромный, мускулистый, с четырьмя руками, скрещенными на груди. Рёхмен Сукуна, Король Проклятий, сидел в пустоте, как на троне, и смотрел на Юджи с выражением, которое можно было бы назвать насмешливым, если бы в нём не сквозило что-то ещё. Что-то похожее на... интерес? — Ты правда думал, что смерть — это выход? — спросил Сукуна. — Что ты умрёшь, и я исчезну? Как трогательно. Как наивно. — Я не думал, — честно ответил Юджи. — Я вообще не думал. Я просто хотел спасти людей. — И спас. Четырнадцать душ. Они сейчас там, наверху, молятся за тебя. Или благодарят. Или забывают — люди быстро забывают. А ты здесь. Без сердца. Без тела. Без будущего. — Ну, — Юджи попытался пожать плечами, но плеч не было, — зато с тобой. Сукуна расхохотался. Его смех прокатился по пустоте, как гром, и Юджи почувствовал, как темнота вибрирует от этого звука. — А ты мне нравишься, сопляк, — сказал Сукуна, отсмеявшись. — Ты глупый, безрассудный, сентиментальный, но у тебя есть стальные яйца. Мало кто может шутить перед лицом вечности. — Это не шутка, — возразил Юджи. — Это констатация факта. — Тем лучше. Слушай внимательно, Итадори Юджи. Я здесь не для того, чтобы развлекать тебя беседами. Я здесь, чтобы заключить сделку. — Какую сделку? — Твоё тело уничтожено. Твоё сердце разорвано. Твоя душа — то, что ты называешь душой, — болтается между мирами, как неприкаянный дух. Обычно на этом всё заканчивается. Но ты не обычный. Ты — мой сосуд. Я вложил в тебя часть своей сущности, и эта часть не даст тебе уйти окончательно. Юджи молчал, переваривая услышанное. — То есть... я могу вернуться? — Можешь. Но не просто так. Твоё тело нужно восстановить. На это уйдёт время. Много времени. И всё это время ты будешь здесь — в пустоте между мирами. Без звуков. Без света. Без ощущений. Только ты и твои мысли. Знаешь, что происходит с людьми, которые проводят в такой пустоте достаточно долго? — Сходят с ума? — Сходят с ума, — подтвердил Сукуна. — Теряют себя. Забывают, кем были. Превращаются в пустые оболочки. И когда тело восстановится, в него вернётся уже не Итадори Юджи, а просто призрак, тень, осколок. — Тогда какой смысл возвращаться? — Смысл в том, что ты не обязательно должен сойти с ума, — Сукуна подался вперёд, и его четыре глаза вспыхнули ярче. — Ты можешь держаться. За что-то. За кого-то. За воспоминания, за чувства, за людей, которые остались там, наверху. Это будет твой якорь. Пока ты помнишь их — ты жив. Пока они помнят тебя — ты существуешь. Связь работает в обе стороны. Юджи задумался. В пустоте мысли текли иначе — медленнее, глубже. Он вспомнил деда. «Помогай людям. Умирай в окружении людей». Он помог. Он умер, спасая других. Дед, наверное, гордился бы им. А может, отвесил бы подзатыльник за то, что умер так рано. Он вспомнил Нобару. Её громкий смех, её вечные подколки, её молот, который она крутила так, будто он ничего не весил. Она наверняка злится на него. Нет — она в ярости. Она, наверное, разнесла половину тренировочного зала, когда узнала. А потом, когда ярость утихла, плакала. Нобара не любила плакать при людях, но Юджи знал, что она это делает — тихо, по ночам, уткнувшись в подушку. И он вспомнил Мегуми. Фушигуро Мегуми. Тёмные волосы. Холодный взгляд. Слова, которые всегда значили больше, чем казались. «Я не скучаю». «Ешь нормально». «Ты отвлекаешься». И за каждым из этих слов — забота, которую Мегуми не умел выражать иначе. Юджи вспомнил, как тот сидел рядом с ним на диване, когда он засыпал после тренировки — делал вид, что читает, но на самом деле просто был рядом. Юджи всегда это знал. Просто не говорил. При мысли о Мегуми что-то в пустоте дрогнуло. Как будто сама темнота на мгновение стала чуть теплее. — Вот оно, — сказал Сукуна, и его голос прозвучал почти довольно. — Вот твой якорь, сопляк. Фушигуро Мегуми. Ты держись за него. Думай о нём. Зови его. И, может быть, однажды он ответит. — Зачем тебе это? — спросил Юджи. — Зачем тебе помогать мне возвращаться? Сукуна ухмыльнулся — широко, показывая клыки. — Кто сказал, что я помогаю? Мне просто скучно. Вечность в пустоте — то ещё развлечение. А ты, со своей глупой преданностью и своим нелепым сердцем, которое умудряется любить даже после того, как его вырвали, — ты интересный. С тобой веселее. Так что возвращайся, Итадори Юджи. Возвращайся и продолжай меня развлекать. Его фигура начала таять, растворяться в темноте, и Юджи остался один. Но теперь одиночество было другим. Не абсолютным. Потому что где-то на краю сознания пульсировала тонкая, как паутина, связь. Связь с тем, кто остался наверху. С тем, кто, возможно, прямо сейчас смотрел в темноту и думал о нём. --- Время в пустоте не имело смысла. Юджи не знал, сколько прошло — минут, часов, дней. Может быть, прошла неделя. Может быть, месяц. Может быть, всего одна секунда, растянутая в вечность. Он пытался считать, но цифры теряли значение, рассыпались, как песок. Единственным ориентиром была связь — та самая ниточка, которая тянулась к миру живых. Иногда она была тёплой, иногда холодной, иногда дрожала так, будто кто-то дёргал её с той стороны. И Юджи научился различать эти колебания. Холод — это когда Мегуми закрывался, уходил в себя, прятал боль за бронёй. Дрожь — когда он сражался, когда его тени выплёскивали то, что он не мог выразить словами. Тепло — редко, очень редко, — когда он думал о Юджи без боли, просто вспоминал. Просто помнил. И однажды Юджи услышал голос. Это случилось не сразу. Сначала был просто шум — далёкий, неразборчивый, как помехи в радиоприёмнике. Юджи напрягся — насколько можно напрячься без тела, — и попытался настроиться. Шум усиливался, обретал очертания, и сквозь него проступили слова. — Я не попрощался, — говорил голос. Тихий. Ровный. Полный сдерживаемой боли. Голос, который Юджи узнал бы из миллиона, из бесконечности, из любой пустоты. — Фушигуро? — прошептал он, и его собственный мысленный голос дрогнул. Голос продолжал звучать. Он рассказывал о чём-то — кажется, о кружке с трещиной, о непрочитанных сообщениях, о том, что Мегуми не сказал «будь осторожен». Рассказывал так, будто исповедовался. Будто думал, что его никто не слышит. — Ты был единственным, — говорил Мегуми, и его голос становился тише, надломленнее. — Единственным, кто смотрел на меня и видел не мага, не технику, не потенциал. А просто человека. Ты даже не знал, что делаешь. Ты просто был собой. И этого хватало. Юджи слушал, и его переполняло сразу всё — радость от того, что он слышит этот голос, боль от того, что он слышит в нём боль, и острое, щемящее желание ответить. Сказать: «Я здесь! Я жив! Подожди меня!» Но он не мог. Его голос не долетал до мира живых. Связь работала только в одну сторону. — Я скучаю, — сказал Мегуми, и это прозвучало как самое честное признание. — Я никогда ни по кому не скучал. А по тебе скучаю. — Я тоже, — прошептал Юджи в темноту. — Я тоже по тебе скучаю, Фушигуро. И я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь. Темнота молчала. Но связь — та самая ниточка — на мгновение стала тёплой, почти горячей. Как будто слова долетели. Как будто их услышали. --- — Трогательно, — раздался голос Сукуны откуда-то сбоку. — Прямо любовный роман. «Я скучаю, я вернусь». Тьфу. Смотреть тошно. Юджи не ответил. Он всё ещё был наполнен звуком голоса Мегуми, и едкие комментарии Сукуны не могли пробить эту броню. — Значит, Фушигуро Мегуми, — продолжил Сукуна задумчиво. — Я всё думал, почему ты так за него цепляешься. Парень как парень. Угрюмый, неразговорчивый, с вечным выражением лица «я только что съел лимон». Не понимаю, что ты в нём нашёл. — Ты не понимаешь, — тихо ответил Юджи, — потому что ты никогда никого не любил. В пустоте повисла пауза. Долгая. Тяжёлая. Юджи уже решил, что Сукуна обиделся и ушёл, но Король Проклятий вдруг рассмеялся — тихо, не так громогласно, как обычно. — Любил? — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Юджи никогда раньше не слышал. Что-то похожее на... горечь? — Ты думаешь, я всегда был таким? Ты думаешь, я родился проклятием? Когда-то я был человеком, Итадори Юджи. Когда-то у меня было сердце. Потом его разорвали — не в переносном смысле, в прямом. И я стал тем, кем стал. — Я не знал, — сказал Юджи. — Никто не знает. Все думают, что проклятия — это просто монстры, которые появляются из ниоткуда. Но у каждого проклятия есть история. Есть боль, которая его породила. Есть любовь, которая обернулась ненавистью. Есть сердце, которое разбили. Он замолчал, и темнота вокруг стала плотнее, холоднее. — Я не говорю, что ты должен меня жалеть, — добавил Сукуна. — Я не нуждаюсь в жалости. Я просто объясняю: я знаю, что такое любовь. И я знаю, что она делает с людьми. Она делает их слабыми. Уязвимыми. Из-за неё они умирают, как умер ты. — Из-за неё я жив, — возразил Юджи. — Из-за неё я держусь. Если бы я не любил его — и Нобару, и сенсея, и всех, кто остался там, — я бы уже сошёл с ума. Любовь — это не слабость. Это якорь. Сукуна ничего не ответил. Но его алые глаза, парящие во тьме, смотрели на Юджи долгим, изучающим взглядом. Как будто он видел что-то, чего не понимал. Или понимал, но не хотел признавать. --- После того первого раза голос Мегуми приходил ещё много раз. Юджи научился различать его оттенки: усталый — после тренировок; резкий — когда Мегуми злился на себя; мягкий — когда он разговаривал с Нобарой и не знал, что Юджи его слышит. Он научился чувствовать, где находится Мегуми: в своей комнате, в библиотеке, в тренировочном зале, на кухне. Каждое место имело свой «вкус» — через связь эти ощущения доходили искажёнными, но узнаваемыми. Однажды он услышал, как Мегуми разговаривает с Нобарой. Это был их первый настоящий разговор после долгих дней молчания — Юджи понял это по тому, как напряжённо звучал голос Мегуми в начале и как постепенно теплел к концу. — Я не знаю, что делать, — говорил Мегуми. — Я не знаю. — Я тоже не знаю, — отвечала Нобара. — Но я знаю, что сидеть в одиночестве и гнить изнутри — не выход. Мы — команда. Были командой. Даже сейчас, когда нас осталось двое, мы всё ещё команда. Юджи слушал их и чувствовал, как его переполняет гордость. Они справлялись. Они держались. Они не позволяли боли разорвать то, что он так старательно строил — их маленькую странную семью, собранную из обломков разных жизней. — Мы справимся? — спросила Нобара. — Справимся, — ответил Мегуми. — Я знал, что вы справитесь, — прошептал Юджи в темноту. — Я всегда в вас верил. В другой раз он услышал тренировку с Годжо. Это было тяжело — он слышал, как напрягается Мегуми, как срывается его дыхание, как он призывает теней одного за другим. Юджи знал, что Годжо не станет сдерживаться, и какая-то часть его хотела оказаться там, прикрыть, помочь. Но другая часть понимала: это нужно Мегуми. Ему нужно научиться драться одному. Ему нужно перестать оставлять пустое место справа. И однажды — это был самый яркий момент, — Юджи услышал своё имя. — Итадори, — сказал Мегуми, и его голос звучал не так, как раньше. Не так, как в тот первый раз, когда он говорил с пустотой и не ждал ответа. Теперь в нём была надежда. Слабая, осторожная, но настоящая. — Ты слышишь меня? Я не знаю, слышишь ли. Возможно, это глупо. Но я хочу, чтобы ты знал: я держусь. Я жив. Я жду. — Я слышу, — прошептал Юджи. — Я слышу тебя, Фушигуро. И связь — та самая, тонкая, как паутина, — засияла. Не светом — света здесь не было. Но чем-то близким. Теплом. Обещанием. --- — Ты меняешься, — заметил Сукуна. Он появлялся теперь реже, чем раньше, но каждый раз смотрел на Юджи с всё возрастающим любопытством. — Ты больше не боишься темноты. — Я никогда её не боялся, — ответил Юджи. — Это не темнота. Это ожидание. — Ожидание чего? — Возвращения. Сукуна хмыкнул, но ничего не ответил. Его красные глаза долго смотрели на Юджи, а затем погасли, оставив его одного — но теперь одиночество не было одиночеством. Теперь оно было наполнено голосами. Голосом Мегуми, голосом Нобары, голосом Годжо, голосами людей, которых он спас. Они звучали тихо, едва различимо, но они были. И пока они звучали, Юджи знал: он не потерян. Он просто ждёт. Он ждал, когда его тело восстановится. Ждал, когда связь станет достаточно крепкой, чтобы потянуть за неё и вытащить себя обратно — в мир, где были закаты, чай, тренировки и человек, который сказал «я скучаю» и думал, что его никто не слышит. — Я вернусь, — сказал Юджи в темноту, и это прозвучало не как надежда. Как обещание. — Я обязательно вернусь, Фушигуро. Просто подожди ещё немного. И где-то там, наверху, в мире живых, Мегуми Фушигуро сидел на подоконнике с кружкой чая и смотрел на закат. Он не знал, почему вдруг стало теплее. Почему тени перестали быть пустыми. Почему в груди, там, где раньше была только боль, забилось что-то похожее на надежду. Он не знал. Но чувствовал. И этого было достаточно.