Беззвучно.

«Твой сонный взгляд и есть мой самый сладкий риск».

***

Снег начался ещё днём, как-то нерешительно и робко, а к восьми вечера он уже превратился в сплошную непроглядную стену. Снежинки были мелкими, злыми и колючими, и ветер швырял их в окна общей кухни с такой яростью, будто они хотели разбить стекло и ворваться внутрь, туда, где было тепло и уютно. Внутри пахло мятным чаем, старой газовой плитой и едва уловимым лавандовым гелем для душа, и горела всего одна-единственная лампа над раковиной, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. В этом тусклом и почти интимном полумраке два человека сидели в тишине уже второй час подряд. Минхо устроился на своём любимом и давно обжитом месте. Ему всегда нравилось сидеть именно здесь, потому что чувствовал холодное стекло спиной, горячую батарею под ногами, а на глаза открывался широкий обзор на весь двор. Отсюда было прекрасно видно, как снег медленно залепляет уличные фонари, как редкие машины осторожно ползут по заснеженному двору, оставляя за собой две чёрные колеи, и как весь мир снаружи становится всё меньше и белее, пока окончательно не исчезает. Он пил чай, который заварил ещё около шести часов, и чай этот давно остыл, стал горьким и абсолютно невкусным, но Минхо совершенно не замечал вкуса. Он вообще ничего вокруг не замечал, кроме одного единственного человека, который сидел на старом продавленном диване напротив. Джисон лежал, поджав под себя ноги и закутавшись в плед, и лениво листал что-то в своём телефоне. Холодный голубоватый свет экрана подсвечивал его лицо снизу, делая его каким-то чужим и почти потусторонним, словно это был не его сосед, а призрак из другой реальности. Минхо смотрел на этот свет, на эти тени и думал о том, что он мог бы смотреть так целую вечность, совершенно не моргая и почти не дыша. Просто сидеть неподвижно и смотреть, как длинные тени от ресниц Джисона танцуют на его острых скулах, как он иногда рассеянно покусывает нижнюю губу, как редко-редко, раз в пять минут, поднимает глаза и скользит ничего не выражающим взглядом по комнате. Их взгляды не встречались ни разу, и в этом тоже была своя, давно устоявшаяся система. Они ведь совершенно не договаривались об этой встрече, никто никого не звал и не приглашал. Просто примерно в семь часов вечера Минхо зашёл на кухню за кипятком для очередной порции чая, а Джисон уже сидел здесь, на этом самом диване, с пустой кружкой и каким-то отсутствующим, потерянным видом. Минхо тогда ничего не сказал, молча заварил чай и поставил кружку перед Джисоном на журнальный столик. Хан в ответ лишь едва заметно кивнул, почти по-военному сдержанно. И всё, на этом общение закончилось. В этом тоже была своя система, выстроенная за месяцы совместной жизни за стеной. Они давно умели говорить друг с другом без слов, или, если точнее, они научились молчать так, что это молчание говорило за них обоих.

***

Где-то около десяти часов вечера батарея под подоконником начала выстукивать свой монотонный, убаюкивающий ритм, словно старый метроном. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Минхо, поддавшись какому-то странному течению мыслей, вдруг подумал о кровообращении. О том, как кровь непрерывно бежит по венам, как сердце качает эту тягучую, красную и тёплую жидкость по всему телу, как пульс можно услышать, если прижать пальцы к шее или к запястью. Он живо представил, как прямо сейчас внутри него слаженно работает целый механизм: лёгкие вдыхают воздух, сердце толкает кровь, нейроны обмениваются сигналами, но снаружи при этом не происходит абсолютно ничего. Он сидит неподвижно, как статуя, как ледяной принц из старых сказок, которого расколдовало бы одно только слово, но слова всё не было. И ему вдруг остро, почти до физической боли, захотелось, чтобы Джисон сказал хоть что-нибудь, неважно что. «Чай закончился». «Снег идёт». Любые слова, лишь бы разбить эту тишину, которая стала вдруг слишком тяжёлой и слишком тугой, словно воздух перед сильной грозой. Она давила на плечи и на грудную клетку, мешала дышать и наполняла лёгкие чем-то вязким. И Джисон, словно уловив его мысленный призыв или просто почувствовав перемену в атмосфере, отложил телефон и сладко потянулся, медленно и по-кошачьи, с тихим хрустом затекшего позвоночника, затем посмотрел на Минхо. — Устал? — спросил он. Голос его был ровным и абсолютно нейтральным, таким, каким обычно разговаривают с коллегами по работе или с соседями в лифте. Минхо слишком хорошо знал, что это всего лишь маска, защитный механизм, но он совершенно не знал, что скрывается под этой маской. И это незнание было самым сладким и самым мучительным чувством из всех, что он когда-либо испытывал. — Нет, — коротко ответил он. — А ты? — Тоже нет. Джисон снова уткнулся в телефон, а Минхо вернулся к своему созерцанию снега. Разговор, если этот обмен парой фраз вообще можно было назвать разговором, иссяк, даже не успев толком начаться. Но что-то в воздухе неуловимо изменилось. Минхо почувствовал это всем телом, каким-то древним, животным чутьём: напряжение между ними стало совсем другим. Оно больше не было вязким и липким как патока, оно стало острым, как хорошо заточенное лезвие, как натянутая до самого предела нить, которая вот-вот лопнет. Внезапно Джисон поднялся с дивана, и Минхо внутренне весь сжался в ожидании неизбежного. Сейчас он скажет «пойду», и это будет точка. Он уже приготовился надеть свою самую равнодушную маску и равнодушно кивнуть, уже подобрал подходящее «угу», такое же безразличное, как всё, что он говорил за последние месяцы. Но Джисон, вопреки его ожиданиям, направился не к двери. Он подошёл прямо к подоконнику. Минхо почувствовал его приближение за секунду до того, как Джисон сел рядом. Сначала его окутал знакомый запах, тот самый лавандовый гель для душа, который Минхо замечал уже, наверное, сотню раз. Затем пришло тепло, чужое тело оказалось в каких-то двух сантиметрах от него, не больше. Джисон сел так близко, что их плечи почти соприкасались. Почти, но всё же не касались, и эта микроскопическая щель между ними казалась Минхо шире любой пропасти. Он замер, боясь даже вдохнуть. Ему показалось, что лёгкие отказались работать. Джисон смотрел в окно. Снег всё шёл, фонари неспокойно моргали, потому что в городе снова скакало напряжение. В комнате было почти совсем темно, если не считать лампы над раковиной и голубоватого свечения от выключенного, но ещё не остывшего чайника. Ли наконец-то разрешил себе посмотреть на Джисона по-настоящему, не украдкой и не скользящим взглядом. Впервые за этот вечер он смотрел открыто и не таясь, пользуясь тем, что младший смотрит в окно и не видит его лица. Его профиль был прекрасен в своей строгости: острый нос, чуть вздёрнутый на конце, сухие губы, слегка потрескавшиеся от холода, длинные, почти девичьи ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Кожа была бледной, декабрь украл последний загар. Шея тонкая, с выступающим кадыком, который двигался всякий раз, когда Джисон нервно сглатывал. Минхо смотрел и запоминал каждую деталь. Он знал, что будет возвращаться к этому вечеру снова и снова в бессонных ночах, в долгих поездках, в минуты, когда станет особенно одиноко. Он будет перебирать в памяти этот профиль, этот свет, эту почти невесомую щель между их плечами и каждый раз будет жалеть, что не закрыл её. — Знаешь, — сказал Джисон, не отрывая взгляда от окна, — иногда мне кажется, что ты единственный человек в этом здании, который не врёт. Минхо не ожидал этого. Он ожидал чего угодно: «какой сильный снег», «завтра рано вставать», но только не этого. — Может, я просто ничего не говорю, — осторожно ответил он. — Когда молчишь, врать-то нечего. Джисон вдруг повернул голову и посмотрел прямо на него, впервые за весь вечер, прямо в глаза. В его взгляде не было холода, не было той привычной отстранённости, которую Минхо привык видеть на лицах людей. Там было что-то совершенно другое. От этого взгляда свечка у Минхо под рёбрами, которую он прятал ото всех, даже от себя, вспыхнула ярче. — А что ты тогда чувствуешь? — спросил Джисон обычным голосом, без намёка на драму, без дрожи в голосе и без заигрывания. — Ты не говоришь, ты не врёшь. А что при этом внутри? Минхо сжал правую руку в кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя глубокие следы. Эта маленькая боль помогла ему не дрогнуть, не выдать себя, не рухнуть в ту пропасть, которую он сам вырыл между ними. — Внутри? — переспросил он, выигрывая время. — Внутри холодно. Зима на улице всё-таки. Джисон усмехнулся, но усмешка была короткой, один уголок губ лишь на мгновение дёрнулся вверх и тут же замер. Но Минхо её увидел, он вообще видел всё, что было связано с Джисоном, с гипертрофированной, почти болезненной внимательностью. — Ладно, — сказал Джисон. — Не хочешь говорить и не надо. Он отвернулся к окну. И тогда случилось то, что Минхо не мог предсказать, даже если бы прожил этот вечер тысячу раз. Джисон медленно, почти невесомо, словно снежинка, падающая на стекло, наклонил голову и положил её на плечо Минхо. Мир замер и остановился. Минхо перестал чувствовать что-либо ещё, кроме одной единственной точки соприкосновения. Холодное стекло за спиной исчезло, горячая батарея под ногами испарилась, даже собственная рука, сжатая в кулак до боли, перестала существовать. Он чувствовал только тепло, чужое и невероятно живое тепло, которое проходило сквозь ткань его толстовки, сквозь кожу, сквозь мышцы и рёбра, добираясь до той самой свечки. И свечка горела. Ярко, отчаянно, почти кричала. Вес головы Джисона был непривычным и вместе с тем идеальным. Тяжёлым ровно настолько, чтобы напоминать: «я здесь, я существую, я не сон». И лёгким ровно настолько, чтобы Минхо мог хоть как-то дышать. Дышать, это было целое искусство, требовавшее высочайшей концентрации. Плечо, на котором лежал Джисон, не должно было подниматься, и потому Минхо дышал только левым лёгким, призывая на помощь всю свою выдержку. Дышать правым было никак нельзя. Это было неудобно и почти мучительно, но он не смел нарушить равновесие. Внутри него в этот момент кричало абсолютно всё. «Обними же его». «Проведи рукой по волосам, они мягкие, я точно знаю, я представлял это сотни раз». «Шепни хоть что-нибудь. Скажи, как тебе хорошо. Скажи, что ты ждал этого полгода. Скажи, что боялся, что этого никогда не случится. Скажи, что ты...» Минхо проглотил последнее слово, даже не додумав его до конца. Оно было запретным и разрушало всё. Он не обнял и не шепнул, он даже не выдохнул громче, чем нужно. Просто сидел и смотрел в окно на снег, который всё шёл и шёл, и чувствовал, как внутри него разрастается что-то тёплое, огромное и страшное. То, что не мог назвать и показать. Он даже не знал, сколько это длилось. Может быть, минуту, а может быть, целый час, потому что время в тот момент потеряло всякий смысл. Были только снег, тусклая лампа над раковиной и дыхание Джисона у его шеи, ровное, спокойное и почти сонное. А потом Джисон поднял голову и сказал: — Ладно, я, наверное, пойду. Голос звучал так же ровно, как и час назад. Как будто ничего не случилось, как будто он не разбил Минхо в щепки и не собрал обратно за одну эту минуту. Джисон встал и поправил волосы, жест, который Минхо видел уже тысячу раз, но сейчас он выглядел почти неприличным, почти интимным. Маска снова была на месте, непроницаемая, холодная и чужая. Только кончики ушей предательски покраснели, но в темноте Минхо мог сделать вид, что не заметил. — Угу, — только и смог выдавить он. Джисон сделал два шага к двери, но вдруг остановился. Минхо видел его спину, напряжённую, как струна. Руки в карманах толстовки были сжаты в кулаки, Минхо заметил это, потому что сам всегда прятал пульс точно так же. — Минхо, — позвал он. — Что? Пауза была длинной и вязкой. Джисон не оборачивался и будто боролся с собой. — Там, — начал он и запнулся. Минхо увидел, как дёрнулось его плечо, будто он хотел развернуться, но передумал. — Ладно, это не важно. Спи. Дверь закрылась, и Минхо остался в кухне один. Снег за окном всё шёл. Лампа над раковиной мигнула, наверное, перегорала. Чай в кружке давно превратился в ледяную воду. Он поднёс руку к плечу, к тому самому месту, где только что покоилась голова Джисона. Толстовка всё ещё хранила ускользающее тепло, чужое и живое. Минхо закрыл глаза и прислонился затылком к холодному стеклу. Внутри него горела свечка, маленькая, хрупкая, спрятанная глубоко туда, куда не добирался никто. Но сейчас она горела ярче, чем когда-либо. «Ты не знаешь, — думал он в тишине. — Ты не знаешь, что я сейчас чувствую. Ты не знаешь, что я разбит на тысячу осколков. Ты не знаешь, что я счастлив. Ты вообще ничего не знаешь. Ты не знаешь, что это было самое лучшее, что случалось со мной за последние годы. И самое страшное. Потому что теперь я узнал, каково это, когда твоя голова на моём плече. И я никогда не смогу забыть это чувство. И никогда не смогу попросить об этом снова. Ты не знаешь, что я люблю тебя. И, наверное, никогда не узнаешь. Потому что если я скажу, если я открою рот, ты просто уйдёшь, насовсем. А так, ты просто ушёл. И, может быть, вернёшься». Он открыл глаза. Снег всё шёл, фонари мигали, где-то наверху хлопнула дверь. Минхо не знал тогда, что Джисон не пошёл к себе. Он стоял за дверью, прислонившись лбом к холодной стене, и пытался восстановить дыхание. Пять минут, десять, пятнадцать. Он стоял и проклинал себя за то, что поднял голову с плеча, за то, что не остался, за то, что не развернулся у двери. За то, что снаружи он такой правильный, спокойный, почти мёртвый, а внутри всё сгорает от одного только запаха мятного чая и тихого голоса, который сказал «угу» вместо «останься». Джисон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, точно так же, как минутой раньше делал Минхо. Они не знали друг о друге почти ничего и одновременно знали всё. Свечки горели у обоих под рёбрами, обе одинаково маленькие, хрупкие и спрятанные. Обе ждали, когда их наконец заметят. Обе панически боялись, что их задуют.

«Мне хорошо от этого... невыносимо».