Беззвучно.

«А если завтра на крутом витке

Судьба сошьёт нас нитью слишком тонкой».

***

Февральская гроза, редкое и почти неестественное явление для этого времени года, началась ровно в девять часов вечера. Сначала за окном просто начало стремительно темнеть. Небо, которое весь день висело низким и серым покрывалом, вдруг стало абсолютно чёрным, но не тем спокойным, бархатным ночным цветом, а каким-то обиженным и откровенно злым. Сразу после этого налетел ледяной ветер, причём такой неистовой силы, что голые ветки деревьев за окном заметались из стороны в сторону, словно сумасшедшие, а где-то далеко во дворе надрывно завыла чья-то автомобильная сигнализация. И только после этого короткого вступления ударила молния, причём не одна, а сразу несколько, следующих одна за другой, словно ослепительные вспышки фотоаппарата на шумной пресс-конференции. Они выхватывали из плотной темноты пустой двор, чёрные мокрые деревья и перевёрнутые мусорные баки, а затем на долю секунды врывались в комнату, освещая лица, их руки и забытые кружки на столе. Минхо сидел на полу в комнате Джисона, прижавшись спиной к кровати и повернув лицо к окну. Старый клетчатый плед, который он накинул на плечи, медленно сползал вниз, но Минхо даже не пытался его поправить, потому что просто не замечал этого. Всё его внимание было до предела приковано к ослепительным вспышкам за стеклом и, конечно же, к человеку, который сидел совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Джисон тоже сидел на полу, прислонившись плечом к его плечу, и так же неотрывно смотрел в окно. Очередная молния на долю секунды высветила его профиль: острый нос, плотно сжатые губы, сложенные в прямую линию, и длинные ресницы, отбрасывавшие на щёки причудливые тени. Он казался абсолютно спокойным, даже слишком спокойным, будто каменная статуя или человек, который научился мастерски не показывать свой настоящий страх. Но Минхо слишком хорошо знал его, чтобы купиться на эту маску. Он сразу заметил его руки. Пальцы Джисона судорожно вцепились в край пледа с такой силой, что побелели даже костяшки. Он старательно прятал их в мягких складках ткани, но когда молния била где-то особенно близко, они начинали дёргаться, мелко и судорожно, как крылья попавшей в ловушку бабочки. — Ты боишься, — тихо сказал Минхо без тени вопроса в голосе. — Нет, — быстро и коротко ответил Джисон. — Ты сейчас врёшь. — А ты сам разве не врёшь? Минхо промолчал. Он действительно боялся, но не грозы, а чего-то совсем другого. Он боялся того, что могло случиться между ними этой ночью. Воздух в комнате был слишком плотным, напряжение между ними звенело слишком высоко, а невидимая нить, которая связывала их последние несколько месяцев, натянулась до самого предела. Ещё совсем немного, одно лишнее слово или одно неосторожное движение, и эта нить могла лопнуть с болезненным звоном.

***

Электричество вырубилось ровно в одиннадцать часов. И произошло это не так, как обычно бывает, когда лампочки сначала тускнеют, жалобно мигают и только потом умирают. Нет, всё погасло моментально и синхронно, в полной тишине. Телевизор, холодильник, маленький ночник на столе, всё погрузилось в густую, почти осязаемую темноту, которую разрывали только вспышки грозы. — Чёрт, — коротко выдохнул Джисон. — У тебя телефон под рукой? — спросил Минхо, пытаясь нащупать свой собственный. Джисон начал хаотично шарить по карманам, потом по полу, а затем и по кровати, пока наконец не нашёл устройство под подушкой. Он включил фонарик, и яркий белый луч упёрся прямо в потолок, осветив длинную извилистую трещину, которую Минхо знал наизусть по своей комнате (потому что везде были одинаковые потолки, одинаковые трещины и одинаковое одиночество). — Связи нет, — сказал Джисон. — Интернет не грузит. — Ничего страшного, — спокойно ответил Минхо. — Электрики починят, скорее всего, к утру. — А если нет? — Тогда мы просто будем сидеть в темноте. Джисон усмехнулся, коротко и совершенно безрадостно. — Сидеть в темноте я умею, — сказал он. — Я этим вообще-то всё время занимаюсь. Минхо повернул голову и посмотрел на него. В слабом свете экрана телефона лицо Джисона выглядело бледным и каким-то полупрозрачным, а его глаза блестели слишком ярко, почти лихорадочно. Он смотрел в телефон, но, казалось, ничего перед собой не видел, его взгляд ушёл куда-то глубоко внутрь, туда, где было темно даже с включённым фонариком. — О чём сейчас думаешь? — спросил Минхо. — О том, что если одна из этих молний ударит прямо в наш дом, то мы оба просто умрём на месте. И никто и никогда ничего не узнает, — произнёс последнее, не зная, что подразумевает под "никто". Они вдвоём или третьи лица. Минхо нахмурился. Что-то в голосе Джисона ему решительно не нравилось, какая-то горечь, слишком густая для обычного разговора о непогоде. — Что именно? — переспросил он, делая акцент на каждом слове. Джисон резко выключил фонарик, и комната снова утонула в черноте. Молния на долю секунды выхватила его лицо, и выражение на нём было странным, как у человека, который уже решился на прыжок с обрыва и не может остановиться. — Ничего, — отрезал он. — Просто забудь. Они замолчали. Гроза за окном продолжала бушевать с неистовой силой. Ветер завывал в вентиляционных шахтах, а где-то на верхнем этаже что-то с грохотом упало на пол. — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросил Джисон, его голос прозвучал почти жалобно. — О чём? — О чём угодно. Просто говори, не замолкай. Я хочу слышать твой голос. Минхо замер, но не физически, это выдало бы его с головой, а где-то глубоко внутри. В груди что-то болезненно сжалось, потом отпустило, а затем сжалось снова. Голос Джисона, такой ровный и спокойный, вдруг едва заметно дрогнул на последнем слове. Или ему это просто показалось в грохоте грома? — Однажды, — тихо начал Минхо. — Да? — Однажды я шёл по мосту. Джисон тут же повернулся к нему, и в темноте Минхо буквально кожей почувствовал его тяжёлый, внимательный взгляд. — По какому мосту? — По самому обычному. Пешеходному мосту через реку, в моём родном городе. Я тогда был ещё маленьким, лет семь, может, восемь. И я вдруг ужасно испугался. Мост был очень высоким, перила низкими, и мне почему-то казалось, что я сейчас обязательно упаду вниз. Я застыл ровно посередине и не мог заставить себя сделать ни шагу. Ни вперёд, ни назад. Просто стоял и как заворожённый смотрел вниз на воду, а вода была чёрной и невероятно быстрой. — И что ты в итоге сделал? — Абсолютно ничего. Я продолжал стоять, пока какой-то случайный прохожий не взял меня за руку и не перевёл на другую сторону. Я даже не запомнил его лица. — До сих пор боишься высоты? — До сих пор, — честно признался Минхо. — Но зато теперь я твёрдо знаю, что если просто стоять на месте достаточно долго, то кто-нибудь обязательно придёт и возьмёт тебя за руку. Джисон ничего не ответил, а лишь продолжил молчать. Очередная молния осветила комнату, и Минхо вдруг увидел, что Джисон смотрит не на окно и не на потолок, а прямо на него, в упор, с каким-то совершенно новым, незнакомым ему выражением лица. — Вдруг никто не придёт? — спросил Джисон. — Тогда придётся самому научиться ходить по мостам в одиночку. — А если не научишься? Минхо повернулся к нему. Теперь они сидели лицом к лицу в абсолютной темноте, не видя друг друга, но прекрасно чувствуя дыхание. Оно было частым и немного сбивчивым, причём у обоих. — В таком случае я просто останусь стоять, — тихо, но твёрдо ответил Минхо. — И буду стоять до самого конца. Гроза тем временем усилилась до такой степени, что стены начали вибрировать. Молнии теперь били не каждые полминуты, а почти каждые пять секунд. Комната тонула в резком белом свете, а затем снова проваливалась в кромешную черноту. Стены дрожали от раскатов грома, и казалось, будто само небо рвут на части прямо над их головами. В один из таких моментов Джисон вдруг схватил Минхо за руку, но не за рукав толстовки, а прямо за голое запястье. Его пальцы оказались пугающе холодными, и они дрожали. Минхо ясно почувствовал под подушечками своих пальцев бешеный, частичный пульс Джисона, что бился не от страха, а от чего-то совершенно другого. — Минхо, — выдохнул Джисон хриплым, почти неузнаваемым голосом. — Что? — Я боюсь. — Грозы? — уточнил Минхо, хотя уже знал ответ. — Нет, — признался Джисон. — Тебя. На несколько мгновений в комнате воцарилась мёртвая тишина. Только удары грома, завывания ветра и их дыхание, смешавшееся в одном крошечном пространстве между лицами. — Но почему? — спросил Минхо. — Потому что ты единственный человек, который видит меня настоящего. И я до чёртиков боюсь узнать, нравится ли тебе то, что ты видишь. Я боюсь спросить тебя об этом. И боюсь не спросить. Боюсь, что ты однажды уйдёшь, боюсь, что ты навсегда останешься. Снова ударила молния, и в её свете Минхо увидел лицо Джисона, и у него перехватило дыхание. Это лицо было мокрым, причём не от дождя, в комнате было сухо и тепло, а от самых настоящих слёз. — Джисон, — только и смог вымолвить Минхо. — Нет, не надо сейчас ничего говорить. Пожалуйста. Я не хочу слышать слова. Я просто хочу… Он замолчал и сжал пальцы на запястье Минхо ещё сильнее, почти до боли, до белых пятен, которые наверняка останутся на коже к утру. — Чего ты хочешь? — мягко спросил Минхо. Джисон ничего не ответил, а вместо этого отпустил его запястье. Затем медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он поднял руку и коснулся холодными, дрожащими и неуверенными пальцами щеки Минхо, провёл по линии скулы, затем по виску и по самому краю уха. Минхо замер, боясь вдохнуть. Внутри у него свечка горела так ярко, что, наверное, её свет можно было увидеть сквозь кожу. — Я хочу хотя бы на одну минуту перестать бояться, — прошептал Джисон. — Хотя бы на минуту, только с тобой. — А я хочу, чтобы ты перестал прятаться, — так же тихо ответил Минхо. — Хотя бы здесь и сейчас. Джисон тут же убрал руку и немного отодвинулся, всего на несколько сантиметров, но Минхо почувствовал это расстояние как настоящую пропасть. — Я не умею не прятаться, — сказал Джисон. — Я занимаюсь этим всю свою жизнь. Это единственное, что у меня хорошо получается. — Неправда, — возразил Минхо. — Правда. Ты просто не знаешь меня настоящего. — Знаю, — Минхо взял его за руку, ту самую, которая только что касалась его лица, и крепко сжал её. — Ты тот, кто упорно пьёт чёрный кофе по утрам, хотя на самом деле ненавидит его вкус. Потому что тебе нужна эта горечь, чтобы хоть как-то проснуться. Ты тот, кто всегда трогает стены в коридоре, когда идёт в темноте. Я замечал это тысячу раз. Проверяешь, на месте ли ещё мир. Ты тот, кто всегда здоровается первым, но только когда очень сильно боишься потерять. И ты тот, кто плачет совершенно без звука, чтобы никто не услышал. Джисон замер в полной неподвижности. В темноте Минхо не мог видеть его лица, но чувствовал, как сильно дрожит его рука. — Откуда ты, — голос Джисона сорвался почти до шёпота, — откуда ты знаешь про стены? — Потому что живу за стеной, — просто сказал Минхо. — Я слышу абсолютно всё. Каждый твой шаг, вздох, ночной кашель, когда тебе не спится. Даже то, что ты иногда разговариваешь во сне. — Что же я говорю? — почти беззвучно спросил Джисон. — Ты зовёшь меня по имени. Наступила такая плотная тишина, что в ней можно было задохнуться. — Ты сейчас врёшь, — севшим голосом произнёс Джисон спустя несколько бесконечных секунд. — Я никогда тебе не врал. — Тогда почему ты молчал об этом? — Потому что слова имеют свойство разрушать. А я не хочу тебя разрушать. Я хочу… Минхо запнулся и сжал его руку ещё крепче, словно она была единственной опорой в этом внезапно перевернувшемся мире. — Чего ты хочешь? — спросил Джисон, эхом повторив его собственный вопрос. — Я хочу, чтобы ты просто знал, — признался Минхо. — Без всяких лишних слов. Просто знал. Каждое утро, когда я завариваю чай, я думаю о том, какую кружку ты выберешь сегодня. Каждый вечер, когда ты ходишь по коридору, я считаю твои шаги. И когда они останавливаются у моей двери, я перестаю дышать в надежде, что ты постучишь. — А что будет, если я никогда не постучу? — Тогда однажды я открою дверь сам. Минхо медленно выпустил его ладонь, но Джисон не убрал её, и она так и осталась лежать на его колене, словно забытая и очень дорогая вещь. — Открой, — попросил Джисон. В этот момент ударила молния, белый свет залил комнату, а затем всё снова упало в темноту. В этой темноте Минхо наклонился вперёд, нашёл губы Джисона наугад, почти на ощупь, словно слепой, и поцеловал его. Поцелуй был не страстным и не требовательным. Лёгким и почти невесомым, как прикосновение к очень хрупкой вещи, которую смертельно боишься разбить. Джисон не отшатнулся и не отстранился. Он замер на целую секунду, и Минхо почувствовал, как его губы дрожат, как дыхание сбивается, а сердце колотится прямо у горла. А затем Джисон ответил, немного неловко и неумело, как в самый первый раз, потому что для них обоих это и был первый раз, когда натянутая до предела нить не лопнула, а выдержала. Они оторвались друг от друга, возможно, через минуту, а возможно, и через целый час, потому что Минхо окончательно потерял счёт времени. — Это было, — начал Джисон и тут же запнулся. — Что? — Я даже не знаю. Честно, я никогда не думал, что это вообще случится. — А я думал, — признался Минхо. — Думал каждый день. Ещё с декабря. Джисон замолчал, а затем вдруг тихо рассмеялся, сбивчиво и почти истерично. Слёзы ещё даже не успели высохнуть на его щеках, а он уже смеялся, или, может быть, продолжал плакать, различить это в темноте было просто невозможно. — Мы с тобой полные идиоты, — сказал он. — Сколько ходили мимо друг друга. Полгода прожили в одном доме. И только сейчас… — Вовсе не сейчас, — мягко перебил его Минхо. — У нас ещё куча времени впереди. — Сколько? — Без понятия. — И что мы будем делать? Минхо взял его лицо в свои ладони и пальцами провёл по мокрым щекам, стирая слёзы, которые не видел, но остро чувствовал кожей. — Мы будем строить мост, — сказал он. — Который выдержит всё. Грозу, молчание, наш страх. — А вдруг не выдержит? — Построю новый. В этот самый момент по всей комнате зажёгся свет, не постепенно, как это обычно бывает, а резко, словно очнувшись после глубокого обморока. Телевизор громко запищал, холодильник загудел, а ночник на столе залил их тёплым и жёлтым светом. Теперь они смотрели друг на друга впервые без темноты, без привычных масок и без какой-либо защиты. Глаза у Джисона были красными и опухшими, на щеках виднелись дорожки от слёз, а губы всё ещё были припухшими после поцелуя. Он выглядел абсолютно разбитым и в то же время прекрасным. Самым прекрасным человеком, которого Минхо только видел в своей жизни. — Тебе идёт, — заметил Минхо с лёгкой улыбкой. — Что именно? — Быть настоящим. Джисон долго смотрел на него, переваривая услышанное, а затем улыбнулся, но не той защитной усмешкой, которую Минхо видел уже сотни раз, а настоящей, тёплой и почти что счастливой улыбкой. — Тебе тоже идёт, — ответил Джисон. — Хотя ты всегда и был настоящим. Просто прятался лучше всех. Они так и сидели на полу, привалившись друг к другу, и смотрели, как разъярённая гроза медленно уходит за горизонт. Молнии били уже гораздо реже и где-то далеко, а гром лишь лениво ворчал на окраине города, словно сытый и довольный зверь. — Минхо, — позвал Джисон. — Мм? — Завтра всё будет по-другому? — Да, — ответил Минхо. — Завтра я обязательно куплю новую пачку мятного чая. — А послезавтра? — Послезавтра мы будем сидеть на кухне и молчать, как и всегда. — А что будет потом? — А вот потом я не знаю. Но я знаю, что мы будем вместе. В одном доме, за одной стеной. Этого пока достаточно? Джисон на секунду задумался и кивнул. — Да, достаточно, — согласился он. — Пока этого более чем достаточно. Он положил голову на плечо Минхо, точно так же, как сделал это в декабре на общей кухне, когда всё ещё только начиналось. Только теперь он не убрал её через три минуты, и Минхо больше не боялся даже дышать. Они просидели так до самого рассвета. Слушали, как затихает последняя гроза, как где-то вдалеке начинает петь первая, самая смелая птица, и как мир медленно возвращается к жизни, такой же хрупкой и тонкой, как та нить, которая их связала. Нить не лопнула. Она выдержала на сгибе, на самом пределе, на грани разрыва, но всё-таки выдержала.

***

Утром Минхо стоял на кухне и привычно заваривал чай. Ровно две минуты, девяносто градусов, рука не дрожала, а внутри ровным и спокойным пламенем горела свечка. Джисон вошёл как раз в тот момент, когда чайник закипел. Сонный, взъерошенный, в старой растянутой футболке, он не стал надевать привычную маску, и его лицо было открытым, уставшим, но по-настоящему живым. — Привет, — сказал тот. — Привет, — ответил Минхо. Он подошёл к плите и встал рядом так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Затем взял кружку, синюю и с немного отбитым краем, ту самую, которую Минхо привык считать своей запасной. — Вообще-то это моя кружка, — заметил старший. — Теперь она общая, — спокойно парировал Хан. Он налил себе чай и сделал осторожный глоток, тут же скривившись от того, что было слишком горячо. Затем улыбнулся той самой тёплой и настоящей улыбкой и сказал: — Вкусно. Минхо смотрел на него и чувствовал, как под рёбрами разрастается что-то огромное, тёплое и почти болезненное, то, чему он до сих пор так и не решался дать имя. — Хани, — тихо позвал он. — Мм? — То, что случилось вчера, это было… — Я знаю, — мягко перебил его Джисон. — Не надо никаких слов. Я и так всё знаю. Они стояли на кухне, пили мятный чай из одной кружки на двоих и молчали. Но это была не та убивающая страшная тишина, а та, что лечит. Нить на сгибе держалась. Пока держалась.

«Я спрячу пульс, зажав его в руке,

Чтоб не разбить покой улыбкой звонкой».

(но в ту ночь пульс вырвался наружу —

и мир не рухнул)