VERSEIDGE

Часть 1: Токио, 1999 Майский вечер опускался на Токио мягко, но неумолимо, словно кто-то медленно приглушал свет во всей вселенной. Огромный, раскалённый добела диск солнца уже наполовину скрылся за зубчатым горизонтом небоскрёбов района Синдзюку, и его последние лучи, пробиваясь сквозь плотную завесу смога и городской пыли, окрашивали мир в болезненные оттенки оранжевого, розового и глубокого, почти чернильного фиолетового. Воздух, всё ещё хранящий дневную духоту, был густым и неподвижным, пропитанным запахами бензина, нагретого асфальта, цветущей где-то неподалёку сакуры и жареного мяса из небольшой уличной закусочной. Шум многомиллионного мегаполиса, этого гигантского живого организма, сотканного из стали, стекла и человеческих амбиций, доносился отовсюду. Он был многоголосым, многогранным, состоящим из тысяч отдельных звуков, которые сливались в единый, гудящий, вибрирующий гул. Рёв моторов проносящихся по эстакаде автомобилей, визг тормозов, далёкий вой полицейской сирены, обрывки чьих-то разговоров и смеха, доносящиеся из приоткрытых окон караоке-баров, и бесконечный, монотонный стук колёс поезда, проносящегося где-то под землёй. Это был привычный, успокаивающий для одних и раздражающий для других саундтрек Токио. Саундтрек жизни, которая бурлила, не останавливаясь ни на секунду. Среди этого хаоса, этого океана звуков и теней, по узкой, мощеной улочке района Сибуя, затерянной между высотками и старыми жилыми кварталами, шёл молодой человек. Он двигался сквозь толпу смеющихся школьниц в одинаковых матросках и пожилую пару, которая медленно брела, держась за руки, с той плавной, почти незаметной глазу скоростью, которая была свойственна айсбергу, а не человеку. Его шаг был ровным, неторопливым, но в нём чувствовалась какая-то скрытая, пружинистая сила, словно у хищника, который не спешит, потому что знает, что добыча от него никуда не уйдёт. Ему было семнадцать. Сто восемьдесят сантиметров сухой, жилистой силы — широкие плечи, узкая талия, ни грамма лишнего. Он двигался сквозь ревущий Синдзюку, не замечая толпы, — призрак в идеально скроенной человеческой оболочке. Белоснежный гакуран, расшитый золотой паутинкой. Две броши-сердца на острых концах воротника. Фиолетовые перчатки без пальцев, лакированные туфли с тёмным отливом. Чёрное каре с тяжёлой чёлкой, две тонкие косички, перехваченные золотыми кольцами. И глаза — глубокого аметистового цвета, в которых не жило ни тепла, ни злобы. Только холодный, расчётливый ум. Дамиан Версейдж не был хорошим человеком. Люди существовали для него либо как инструменты, либо как помехи. Чужая боль его не трогала — ровно до тех пор, пока её причинял тот, кого он классифицировал как «плохого». Убийцы, грабители, насильники — их он ненавидел без рассуждений, холодно и навсегда. Эта трещина в броне абсолютного эгоизма легла в семь лет, когда он, забившись за дверью, смотрел, как ублюдок с ножом забирает жизнь его отца из-за жалкой дневной выручки. Слом, застывший в фиолетовых глазах навсегда. По дороге домой в траве он заметил какой-то блеск. Когда он подошел поближе, он заметил красный кристалл. Он поднял его и постарался разглядеть. На вид он был красивый. Размер не большой, примерно с целый средний палец руки. Пощупав его, Дамиан почувствовал что-то. На грани кристалла было выцарапано на английском языке: “Angel’s soul”. Дамиан немного постоял, потом просто положил его в карман. Он выпрямился и пошёл дальше, домой, к матери. Он ещё не знал, что эта случайная находка перевернёт всю его жизнь. Что этот маленький, красный камень — ключ к силе, которая спала в нём с самого рождения. И что очень, очень скоро те самые «плохие люди», которых он так ненавидел, придут за ним. И тогда начнётся его настоящая история. История Дамиана Версейджа. Продолжение следует…